Бондо Арвеладзе

«АРМЯНСКИЕ» ИЛИ ГРУЗИНСКИЕ ЦЕРКВИ В ГРУЗИИ?!

Тбилиси 1996 г.






Бондо Арвеладзе
«Армянские» или грузинские церкви в Грузии?!

В труде критически рассматривается выпущенная в 1995 г. в Ереване на армянском языке карта-справочник «Армянские церкви в Грузии». По этому справочнику в Грузии числится 650 армянских церквей, что не соответствует действительности...

Редактор - доктор исторических наук А. Абдаладзе
Рецензенты - акад. М. Лордкипанидзе, доц. С. Вардосанидзе, доц. З. Схиртладзе

Тбилисский государственный педагогический Университет имени Сулхана-Саба Орбелиани
Бондо Арвеладзе
«Армянские» или грузинские церкви в Грузии?!




«Хорошо нам было или плохо, но мы приняли вас, приютили, по-братски, и не становитесь нам врагами в нашем же доме».

Илья Чавчавадзе




Приступая к предлагаемому труду, я некоторое время испытывал колебания и опасения быть неправильно понятым, заподозренным в предвзятости. Но вспомнилась грузинская пословица «Друга брани в глаза, недруга за глаза», подкрепившая решение высказать все, что думается, без всяких околичностей. Я уверен: трещину и недоразумения, возникшие в отношениях между грузинским и армянским народами, нужно не откладывая устранить. Честная критика, не сомневаюсь, развеет множество возникших между нами недоразумений и излечит недуг недоверия. В этой статье мне придется предать гласности и оспорить «плоды трудов» некоторых армянских ученых, но это продиктовано желанием укрепить и углубить братство, а не подвергнуть кого-то нападкам. Факт, что некоторые армянские ученые не проявляют дружественных чувств и, будто бы проникнутые сугубо научными интересами, вооружившись пером, ведут натиск и претендуют на исконно грузинские земли. Недостойные поступки армянских ученых такого типа, явление не новое, а старое, но закрывать глаза на подобное «творчество» равносильно забвению светлой памяти предков. Это никому не простительно, особенно же потомкам. Пример тому дал нам великий Илья Чавчавадзе, со всей остротой высказавший правду об общественном недуге и оставивший нам «Вопль камней» 1.

1 Крупное публицистическое произведение И. Чавчавадзе.

После него некоторые армянские ученые, казалось бы, должны были одуматься и стать на путь истины, но вышло не так, а наоборот, они еще более активизировались и продолжили нападки на Грузию.

Неумолимое течение времени поставило все на свои места и как бы покрыло пеплом забвения, но оказалось, увы, что ядовитый побег набирал понемногу силу и в 40-е годы XX в. дал плоды, взрастил активных наследников. Ничтоже сумняшеся они объявили Тао-Кларджети и его зодчество армянскими. И кого побудили высказать эту галиматью? Русского Токарского. Это их старый, испытанный способ. Вспомните, что они вынудили написать в XIX веке европейских путешественников и ученых о Грузии и грузинах. Чего стоит хотя бы история француза Кутуля. Ознакомить более или менее полно с «деятельностью» подобных ученых и журналистов здесь не представляется возможным, но прежде чем перейти к основной теме, нельзя не сказать хотя бы нескольких слов об одном современном исследователе подобного типа. Это доктор исторических наук П. Мурадян. Его энергичная и неутомимая антигрузинская деятельность известна. Вначале он арменизировал все грузинские географические названия и топонимы, оканчивающиеся на /ис/, а когда этому «открытию» не доверились, переключился на Мцхетский Джвари и поднял шумиху вокруг того, что он, мол, построен армянином Тодосаком, и т. п. Конечно, грузинские ученые (акад. В. Беридзе, акад. М. Лордкипанидзе, акад. И. Абуладзе и др.), и не только они, дали достойный ответ, но он и ухом не повел, как говорится, об стенку горох, продолжил свое. Вот и доказательство: известный грузинский ученый Калистрате Салиа в одном из посланных из Парижа писем отмечал: «Паруйр Мурадян опубликовал на французском языке в «Ревю дез этюд армениен» статью о Мцхетском Джвари. Напечатал не оригинал армянской надписи, а сфотографированную его другом армянскую надпись напечатал красиво выведенными буквами. Ополовинил пьедестал, дабы сказать, что не было места. Поэтому я и опубликовал все три армянские надписи. Потом сложилось так, что заинтересовавшиеся ученые заявили: П. Мурадян допустил неслыханную в науке фальсификацию». (Подчеркнуто нами. Б. А.) (Газ. «Комунисти», 1990, 7 октября).
Здесь же отмечу: трех-четырехстрочная армянская надпись на одном из ранних и уникальных памятников грузинского зодчества позднего происхождения, относится к эпохе после VII в. и носит случайный характер. Не обладает научной ценностью по сравнению с грузинской одиннадцатистрочной ктиторской надписью. У этих надписей лишь одно общее слово «души», и более ничего. Потому и старается г-н П. Мурадян искусственно передатировать Мцхетский Джвари. В грузинской надписи упоминаются ктиторы Стефанос Патрикиос, Деметри Випатос и Адарнасе Випатос. В армянской же нет ничего похожего. Несмотря на старания г-на П. Мурадяна, нацарапанная на цоколе Мцхетского Джвари армянская надпись не равноценна грузинской и не может быть сочтена ктиторской надписью.

Вот почему выскоблил, подрисовал, приукрасил и опубликовал затем в Париже армянскую надпись Мцхетского Джвари г-н П. Мурадян. Слава Богу, благодаря г-ну К. Салиа фальшивка сразу была выявлена и обнаружена, а «героические деяния» стали известны и зарубежным ученым.

В подобных делах г-н П. Мурадян не одинок. Его поддерживают и некоторые другие армянские исследователи. С этой стороны «отличилась» действующая в г. Ереване организация по исследованию армянской архитектуры. Эта организация в 1992 г. выпустила цветной буклет «Ахалкалак» на армянском, русском и английском языках. Исходя из его содержания, Ахалкалаки ни больше, ни меньше как древний армянский город. Акад. Р. Метревели, проф. Н. Шошиашвили и другие дали достойный ответ. Но тем не менее эта организация упрямо продолжает свою сомнительную деятельность и намеревается выпустить аналогичные буклеты о Цкалтбили, Самшвилде, Баралети, Ахалцихе и других местах и памятниках исторического значения. Ныне же эта организация уже опубликовала в Ереване карту-справочник «Армянские церкви в Грузии», 1995, на армянском языке. Автор г-н Самвел Карапетян.

Приступая к рассмотрению карты-справочника, я счел необходимым коротко проследить историю переселения армян в Грузию 1.

1 Мы не претендуем на полный разбор во всех аспектах тех обращенных в армянские грузинских церквей, которые внесены в карту-справочник.

Сейчас трудно сказать, когда появилась в Грузии первая волна армянских беженцев. Но одно факт «этот процесс приобрел широкий характер сначала в XI, потом в XV вв., когда завоеватели-кочевники почти полностью заняли жизненное пространство в Армении» (Г. Майсурадзе. Отношения грузинского и армянского народов в XIII-XVII вв., 1982, стр. 167). Здесь же отмечу, что, исходя из географии Вахушти, в XVII-XVIII вв. армяне в основном жили в окрестностях Кциа-Бердуджи, в Ташири, Чихори, Сачхере, Кутаиси и др. Если к этому прибавить 20.000 армянских семей из Эрзерума, поселенных в 1829-1830 гг. царской Россией в Самцхе-Джавахети, то картина будет достаточно полной. Как только новопоселенцы с помощью грузинского царя переводили дух и собирались с силами, они тут же принимались за хлопоты о своих молельнях. Это подтверждается не одним фактом. Например, высеченная на камне в кладке восточной стены армянской церкви Божией Матери в Ахалкалаки (Картли) грузинская надпись сообщает нам: «Мы, сын царя Грузии, царь-государь Ростом, и блаженная супруга наша, царица цариц государыня Мариам, принялись за возведение города на берегу Тедзами и дали ему имя царского града, и возвели храмы и монастыри для жителей града сего, армян-купцов. 1632 года, месяца июля» (П. Иоселиани. Города, существовавшие и существующие в Грузии. Тифлис, 1850, стр. 27). Видно, что армянские поселенцы пользовались более чем достаточными помощью и поддержкой. Исходя из отмеченного, армянские церкви в Грузии не представляются явлением необычным, и издание карты-справочника по ним представляется естественным.

Начнем с аннотации карты-справочника: «Ныне территория государства Грузии, включая Аджарию, Абхазию и Юго-Осетию, составляет 69,7 тысяч кв. км. Грузия поделена на 65 районов (из них в Аджарии - 5, в Абхазии - 5, в Юго-Осетии - 4). Армянские церкви имеются в сорока районах Грузии. Районов, в которых нет армянских церквей, немного.

Особенно многочисленны и широко представлены армянские церкви на территории исторической Армении, в северной части Гугаркского региона. Это Цобофор, Богнофор, Трегк и районы Джавахка. Ныне им соответствуют Марнеульский, Болнисский, Дманисский, Тетри-Цкаройский, Цалкинский, Ниноцминдский, Ахалкалакский и Аспиндзский районы (подчеркнуто нами Б. А.).

Немало армянских церквей в районах исторических Картли и Кахети. Здесь армяне живут с древних времен. Поэтому армянские церкви в этих районах относятся к ранним векам (XIII-XIV вв.). К более позднему времени относятся армянские церкви в Западной Грузии - Имеретии, Самегрело-Колхети. Армянские церкви в Абхазии и Аджарии построены в конце XIX, начале ХХ века.

Справочника армянских церквей в Грузии доныне не существовало. Правда, были отдельные документы, в которых они перечислены по районам, но в них учтены лишь действующие церкви и изредка соборы-ванки. К примеру, в одном селе были две-три армянские церкви, но действовала одна. Упомянута только действующая, остальные же нет.

С этой точки зрения, в 1837 году в Грузии числилось 198 армянских церквей, соборов и часовен (Александр Ерицян. Армения и кавказские армяне в XIX веке. Часть II, Тбилиси, 1895, стр. 256, на армянском языке). Армянских церквей в Артвинском и Артануджском районах числится 256 (Армянский календарь, Константинополь, 1903, стр. 363). Это число армянских церквей в таких изданиях неточно, так как в них не учтены армянские католические церкви.

В результате научного исследования письменных источников выяснилось, что в Грузии имеется 650 армянских церквей (не исключено, что некоторые из них мы могли пропустить). Армянские церкви расположены в отмеченных районах. Они представлены в сегодняшнем состоянии».

Переходя к разбору достоинств и недостатков карты-справочника, хочется отметить еще одно. По нумерации ее списка, армянских церквей в Грузии 638, в аннотации же отмечено 650. Я не знаю, это несоответствие случайный минус или желание автора.

А сейчас об одном «открытии» г-на С. Карапетяна. Эта армянская топонимика «исторической Армении»  Гугарка и Джавахетии - Богнофор, Квешафор, Кангарк, Манглисацпор, Трегк и Джавахк, почти соответствует сегодняшним Марнеули, Болниси, Дманиси, Тетри-Цкаро, Цалка, Ниноцминда, Ахалкалаки и Аспиндза. Г-ну С. Карапетяну следовало бы знать, что Квемо-Картли или Гогарани (армяне называют его Гугарком),  исконно грузинские земли, так же, как Самцхе-Джавахети. Об этом свидетельствуют грузинские и зарубежные источники. Принадлежность этих краев Грузии подтверждено в трудах и самих древнеармянских историков Агатангела, Мовсеса Хоренаци, Ованеса Драхсанакертци, Ухтанеса, армянской географией VII века «Ашхарацуиц» и др. Н. Марру Гогаран представлялся племенным названием иберов. А. Шанидзе же писал, грузинское «гогаран» образовалось при посредстве мегрело-чанского суффикса принадлежности, происхождения  -ан. «Гог-ар» означает «гог-эл», а «гог-ар-ан»  Гогарети. То, что Гугарк происходит от Гогаран, видно из того, что на пятиверстной карте российского Генерального штаба (1828) в Памбакском ущелье отмечено село Гогаран. Ныне это село находится на территории Республики Армения и называется Гугарк (?!).. Что же касается этнического состава этого края, то он испокон веков был грузинским. Об этом факте свидетельствует, не считая зарубежных источников, сама армянская историческая литература, в которой «гугары» упоминаются не как армяне, а как грузинское племя: Мовсес Хоренаци, Лазаре Парпеци, Ованес Драхсанакертци, Стефанос Орбелиани и др.

Историческая же судьба Квемо Картли сложилась так: по свидетельству Страбона, усилившееся Армянское царство отторгло Гогарене от Картли в начале II в. до н. э., а в I-II вв. усилившееся Картлийское царство вернуло Гогарене назад и даже попыталось покорить Армению. Несомненно, необходимо учитывать сведение армянского географа VII в. о разделении Картли на кантоны, но его сочинение отражает период, когда Гогарене была аннексирована Арменией (начало II в. до н. э.), а не более позднюю картину VII в., когда Картлийское царство уже давно вернуло себе этот край.

Аналогичные исторические условия сложились и в Джавахети, но, к сожалению, армянские историки не мирятся с этим фактом, а с несравненным упорством называют Квемо Картли, Джавахети и, представьте себе, даже Месхети «исторической Арменией». Г-н С. Карапетян повторяет абсурдную мысль своих ученых соотечественников и популяризирует ее. Не меньшее сожаление вызывает безосновательное заявление г-на С. Карапетяна о том, что будто бы армянские топонимы Цобофор, Богнофор, Манглисацфор и т. п. первичны, а грузинские _ Болниси, Манглиси и т. п. вторичны. Этот край, как мы видели, одно время был покорен Арменией и за этот период некоторые грузинские топонимы сменились соответственными армянскими. В этом явлении нет ничего особенного, и подобное топонимическое трансформирование встречается в исторической географии и других стран. Так что, как только в Квемо Картли восстановилась юрисдикция Картлийского царства, естественно, произошла и реставрация большей части грузинской топонимики: «Чрезвычайно знаменателен тот факт, что наименования составляющих Гугарки и Тайки кантонов по-армянски оформлены термином «фор», употребляемым как соответствие грузинскому «хеви». Кантоны собственно армянских провинций же, как правило, оформляются термином «дзор» (Т. С. Акопян. Историческая география Армении. Ереван, 1968, стр. 260, сноска 1, на армянском языке). Это свидетельствует, что грузинская номенклатура этих историко-географических единиц первична, а армянская являет собой перевод. Это естественно, поскольку, как мы знаем, Гогарене (Гугарк) и Тао (Тайк) исконно грузинские провинции». (Акад. Д. Мусхелишвили. Основные вопросы исторической географии Грузии. Тбилиси, 1980, стр. 51, сноска 178). Сказано настолько точно и аргументированно, что комментарии нам представляются излишними.

А сейчас посмотрим, как вспоминает Е. Такайшвили об историке Александре Ерицяне, на которого опирается г-н С. Карапетян: «Выступая с докладом о Самшвилде, я представил фотографии кафедрального собора, надписи и др. Ерицов сказал, что он был в Самшвилде, но там, кроме маленьких церквей и колоколен, не видел ничего, никакого кафедрального собора... Я заявил: он писал о Самшвилде, но, к сожалению, слона-то и не приметил. Кафедральным этот собор назвал не я, а Бартоломей, который знал, как отличить кафедрал от церкви... Вот так самонадеянность! Потом Меллер сказал мне, что он всегда так поступает. Когда выступал Бакрадзе (известный историк Дмитрий Бакрадзе.  Б. А.), он (А. Ерицов) всегда утверждал, что все, мол, армянское (подразумевается, в Грузии.  Б. А.). И сейчас продолжает то же самое».

Лучше передать «отношение» Ал. Ерицяна к истории Грузии невозможно, но и этого мало. На опубликованную Ал. Ерицяном в газете «Новое обозрение» (1891, N 2502) статью откликнулась газета «Иверия» (1895, # 70) заметкой «Небольшое замечание», подписанной неизвестным нам автором Г. П. В ней говорится, что переселенные армяне жили по большей части в городах и занимались торговлей и ремеслами. В грузинских городах Тбилиси, Ахалкалаки, Ахалцихе, Ацкури, Гори, Душети, Телави, Сигнахи, Озургети, Уплисцихе и др. армяне составляли большую часть населения, а местами жили почти только армяне... Обратимся к Озургети. Вообще гурийцы не любят армян. Тысячами встречаются такие, что даже не знают значения слова «сомехи»  армянин. Напрашивается вопрос, куда делись те армяне, которые, по мысли г-на Ерицова, в древности поселились в Озургети? Если они были, то почему не осталось их следов? В других краях Грузии ни народ, ни грузинские цари и князья не применяли против армян никаких насилий и не преследовали их веры. Неужто гурийцы имели такое влияние и воздействие на армян, что не только ассимилировали их, но и побудили изменить веру? Не думаю. Здесь должна быть какая-то другая причина. Нужно думать, одно из двух: или г-н Ерицов впал в заблуждение относительно расселения армян в Озургети, или в древности армяне поселились в Гурии, но гурийцы не выдержали их соседства и так или иначе от них избавились. Мы будем очень признательны, если уважаемый Ал. Ерицов объяснит нам это обстоятельство. Я признателен буду также, если он растолкует, откуда происходят наименования «Гурия» и «Озургети» 1.

1 В связи с этим заметим, что некоторые армянские ученые считают святую Нину и святого Георгия армянами. Оказывается, «по сведениям летописцев, 13 ассирийских отцов были армянами» (Газ. «Овит» («Поле»), 1907, N 44-45, на арм. яз.).

Отмечу здесь же, что в первой половине XIX в. в Озургети жило определенное количество армян. Но к концу века их уже не видно (П. Иоселиани. Города... Грузии. 1850, стр. 59).

Несмотря на то, что Ал. Ерицяну в Грузии на каждом шагу мерещится след армян и влияние армянской культуры, насколько я знаю, он ушел из этого мира так, что не ответил на вопросы и замечания Г. П. Подробно об этом читайте в нашей статье «Страницы прошлого» (Газ. «Мамули» («Отечество»), 1990, # 18).

Я уже ничего не говорю об упомянутом г-ном С. Карапетяном, изданном в Константинополе армянском календаре за 1903 год. Достать его нам не удалось, и, естественно, мы воздерживаемся от его оценки.

В завершение статьи г-н С. Карапетян заявляет, что армянские церкви в Грузии им учтены по состоянию на сегодняшний день, но, видимо, в качестве одного из источников он использует все же труд такого тенденциозного автора, как Ал. Ерицян. Ощущается и то, что им привлечены также труды г-на П. Мурадяна о существующей в Грузии армянской эпиграфике.

Начнем с так называемых армянских церквей в Тбилиси.

Церковь Сурб-Ншан (Св. Знамения) в Тбилиси стоит неподалеку от площади Ираклия. Вахушти сообщает нам: «И стоит внутри малой крепости церковь с куполом, ныне опустошенная, и другие, тоже купольные. Купольными владеют армяне. А некупольную воздвигла как придворную церковь (П. Т.) царица Мариам. Воздвигнуты также царем Вахтангом (Ж-Д) две купольные. Царица Родам построила одну некупольную. И все четыре некупольные церкви по-прежнему во владении армян» («Картлис цховреба», 1973, т. IV, стр. 336). Это сведение Вахушти прокомментировал и уточнил Пл. Иоселиани армяне в Тбилиси владеют семью грузинскими православными церквами, из них тремя купольными. Из присвоенных церквей известными были три. Одна из них «Сурб-Ншани, бывшая в руках православных, во имя Св. Николая Чудотворца» («Описание древностей города Тифлиса», 1866, стр. 258). Здесь же грузинский историк замечает: «Сурб-Ншан, по имеющейся на ней армянской эпиграфической надписи, был возведен в царствование Леона, отца Вахтанга VI, в 1701 г.» (здесь опечатка, должно быть в 1703 г. _ Б. А.).

Пл. Иоселиани был великолепным знатоком истории грузинской церкви и тбилисских древностей, поэтому его свидетельство, и не только в данном случае, предельно достоверно, и нет никаких оснований сомневаться в нем. Он прямо указывает на православную, то есть грузинскую, принадлежность Сурб-Ншана. Принадлежность к греческому православию он бы непременно отметил, как это делает в других случаях. Нужно думать, и небезосновательно, что, по древней грузинской традиции, имя святого Николоза сохранилось в названии исконно грузинской, но обращенной в армянскую церкви _ Сурб-Ншан. Центральный алтарь этой церкви носит имя святого Николая-Чудотворца. Между прочим, эта церковь в карте-справочнике так и представлена: «Тбилисская церковь Св. Николая Сурб-Ншан, заново возводилась в 1703, 1789, 1868 гг.»

Гораздо ранее 1700-х гг. эта церковь была грузинской молельней, но в годы лихолетья перешла в руки армян. По какой причине это произошло, трудно сказать, но, несмотря на армянскую ктиторскую надпись 1703 года, за ее возведение заново взялся некто мелик Киорк. А еще ранее определенную работу выполнили также отец мелика Киорка _ Асламаз и его дед Амира. Благодаря их должностному положению (они были мамасахлиси _ старосты) им нетрудно было завладеть оставшейся без присмотра грузинской церковью. Хотя не исключено еще более раннее присвоение. Поэтому, естественно, по г-ну П. Мурадяну, эпиграфический материал Сурб-Ншана и синодальные записи армянской епархии отражают процесс переделок и возведение заново в 1703 и более поздние годы, и совершенно умалчивают о первичной грузинской принадлежности этой церкви.
Ведшиеся до 1885 года синодальные записи армянской епархии Грузии хранились в Центральном историческом архиве, в Тбилиси. В 1965 г. безответственное руководство Архивного Управления Грузии передало их Государственному архиву Армении. Это было не только нарушением закона, но и преступлением перед нацией. Из-за невежества, _ не хочется видеть в этом поступке какую-либо корысть, _ грузинские исследователи вынуждены ездить работать в Ереван. В процессе работы над этой трудом мне неоднократно приходилось проверять упоминавшиеся г-ном С. Карапетяном, г-ном П. Мурадяном и другими синодальные записи Армянской епархии Грузии и их научную достоверность, но, по понятным причинам, даже заговорить о командировке в Ереван было невозможно.

Об армянских церквах Тбилиси существует довольно богатая научная литература. В последнем обширном труде г-на Мурадяна _ монографии «Армянская эпиграфика Грузии. Тбилиси» (Ереван, 1988, на русском языке), к сожалению, тенденциозно представлен не один объект исследования и связанные с ними аспекты. На них я остановлюсь попутно.

Следующая «армянская» церковь Тбилиси _ Бетлеми _ в карте-справочнике определена как «Бетлехем, церковь святой Марии, Богоматери, возведена в 1500 г., перестраивалась в 1718, 1884, 1895 гг., стала грузинской в 1990-1991 гг.». Выходит, что с самого начала церковь Бетлеми была армянской, а в последнее время ее присвоили грузины. Впрочем, проследим за историей этой церкви. Вникнем в позицию армянской стороны и попытаемся выяснить истину. Вслед за Г. Аганяном г-н С. Карапетян называет годом возведения Бетлеми _ 1500-й. Интереснее ознакомиться со взглядами самоотверженного защитника армянской принадлежности Бетлеми г-на П. Мурадяна. Согласно этому исследователю, история Бетлеми коротко выглядит так: здесь вначале, во второй половине XIII века, была построена часовня (эгвтер), а потом уже церковь. Строительство затянулось надолго, и в нем приняло участие несколько поколений. Армянских надписей на Бетлеми ранее первой половины XIV в. не видно. Привлекают внимание два использованных г-ном П. Мурадяном источника. Один _ гишатакаран 1437 г. (приписка-завещание), согласно которому, в XV в. Бетлеми считается армянской церковью. Дьякон Карапета завершил книгу 1437 годом, в царствование Александра, в тбилисской Бетлеми (Назв. труд, стр. 31).

Восемь раз разорявшейся Тимур-Ленгом стране приходилось довольно долго восстанавливать разрушенные церкви и монастыри. Этим с особой энергией занимался царь Александр (1412-1442). С его именем связано восстановление разоренного Тимур-Ленгом Светицховели. Скорописная надпись на западных воротах Руисской церкви сообщает нам, «дабы восславить дарованное Господом свыше царствование Александра Великого, который и воздвиг храм сей заново» и др.

Рассматривая ктиторские надписи грузинских церквей и монастырей времени царя Александра, И. Джавахишвили отмечает с болью в сердце: «Если бы исторические следы в Грузии хорошо сохранялись и охранялись, безусловно, на стенах многих крепостей, церквей и монастырей остались бы подобные вышеприведенной надписи».

Тбилиси и его окрестности, должно быть, не были застрахованы от коварной руки. Спасшиеся после поражения в борьбе с вторгшимся врагом, как видно, укрылись в горах. Конечно, грузинские ктиторские надписи Бетлеми стали жертвой варварства орд Тимур-Ленга, а может быть, и еще ранее исчезли навеки. Произошло типичное явление, обычно сопутствующее подобным несчастьям. Самоотверженные грузины до последней капли крови защищали родину и противостояли врагу. Грузинская церковь Бетлеми же, если верить упомянутому гишатакарану, оказалась в руках армян.

Подтвержденный г-ном П. Мурадяном второй армянский источник _ это записи, посланные 28 апреля 1816 г. священниками Иоанном Тер-Мкртчяном и Мхитаром Тер-Стефаняном Нерсесу Аштаракеци. Они отражают отнюдь не короткий процесс строительства Бетлеми. Документ поздний, и, естественно, вышеперечисленные лица не были свидетелями описанных в нем событий. И г-н П. Мурадян справедливо сомневается в его достоверности: «Трудно сказать, имели ли составители исторической записки под рукой какие-то документы, поскольку они ссылаются на сведения, дошедшие до них от предшественников» (Назв. труд, стр. 30-31).

Думаю, комментарии излишни.

По грузинским источникам, закладка Бетлеми связана с именем Вахтанга Горгасала, так же, как и строительство Сионского собора, Метехского, Голгофского храмов, церкви святого Архангела Михаила (Монография «Тбилиси», 1989, стр. 64, на грузинском языке). Еще более заслуживающее внимания сведение дает нам Пл. Иоселиани: «Некоторые из армяно-григорианских церквей также замечательны своею древностью. Их в Тифлисе всех числом 25. Шестью из них, принадлежавших прежде православным, как пишет и Вахушти, неизвестно по какому случаю владеют сейчас армяне». Конкретно же о Бетлеми замечает: «Церковь Петхаинская, основанная в 1500 году. В 1740 году она возобновлена грузинским князем Гиви Амилахваровым. Первое основание положено ей Вахтангом Горгасалом» («Древние памятники Тифлиса», 1844, стр. 119-120).

Во втором издании этой монографии автор уточняет вышеприведенную справку и замечает: «Армяне изменили название грузинской православной церкви и назвали ее Петхаином. Но «по древней памяти к святыне и грузины посещали эту церковь» («Описание древностей города Тифлиса», 1866, стр. 258). В приведенных цитатах содержится не одно интересное и заслуживающее внимания сведение. Но остановлюсь на двух из них. Платон Иоселиани удивленно спрашивает по поводу грузинских церквей: «Неизвестно, по какому случаю владеют сейчас армяне?!»

Этот вопрос тревожит грузинское население, но конкретного ответа оно не получает. Это свалившееся на голову грузинского народа и его церкви несчастье обусловили исторические причины. Разоренные перманентными нашествиями грузинские церкви и монастыри стали объектами присвоения и бесцеремонного захвата беженцами и переселенными армянами. В большинстве случаев это происходило не совсем приемлемыми методами и путями, о чем я и расскажу ниже. Нелегко отмахнуться и от наблюдения Пл. Иоселиани о древнейшей, утвердившейся и устоявшейся в памяти грузин традиции (о грузинской принадлежности Бетлеми), в связи с чем они продолжали ходить молиться в обращенную в армянскую церковь Бетлеми.

Следующее сведение о Бетлеми содержится в описи тифлисских древностей Эгнате Иоселиани (1837). Впервые его опубликовал проф. Л. Меликсет-Бег как труд неизвестного автора («Чвени мецниереба» («Наша наука»), 1923, # 1, стр. 91). Авторство Эг. Иоселиани подтверждено Ц. Джанкиевой. Она же установила, что Пл. Иоселиани располагал и в определенной степени использовал труд своего отца, Эг. Иоселиани («Ведомости Института рукописей им. К. Кекелидзе», 1963, т. V, стр. 57-66). Эг. Иоселиани пишет о Бетлеми: «Здесь хранится икона Пресвятой Богородицы, чудотворная, писанная старинным письмом, которую чтут армяне и четыре грузинских священника. Задние стороны и приделы, по преданию, возведены грузинским князем Гиви Амилахвари, прозванным Шахкулиханом, на его средства». В цитате подчеркнуто, что чудодейственной иконе обращенной в армянскую церковь Бетлеми поклонялись и грузинские священники, что несколько неожиданно на фоне издавна подвергшихся расколу и радикально противостоящих друг другу грузинской и армянской церквей. Здесь подчеркнут, видимо, тот факт, о котором я упоминал выше: грузинский приход в связи с давней традицией посещал обращенную в григорианскую церковь Бетлеми.

По всеобщему мнению, первые христианские церкви строились на местах языческих капищ или неподалеку от них. По свидетельству Пл. Иоселиани, к востоку от Бетлеми стоит квадратное кирпичное строение (к настоящему времени сохранились развалины). Тбилисцы называли его «идолом». По преданию, это здание было возведено идолопоклонниками в качестве «атешги», для сохранения священного огня. Трудно сказать, когда именно овладели армяне возведенной Вахтангом Горгасалом церковью Бетлеми, неоднократно разорявшейся врагами, но осмотренные во время археологических раскопок остатки часовни представляются относящимися к периоду не ранее XIII в. (П. Мурадян. Назв. труд, стр. 31). Думается, что это должна быть обращенная в пору лихолетья в армянскую грузинская часовня. Так или иначе, но факт, что Бетлеми многократно испытывала перестройки и переделки, и со стороны грузин, конечно, предпринимались попытки возвращения храма. Об этом свидетельствует тот факт, что князь Гиви Амилахвари, а не Георгий Амилахвари (это совсем другая личность), как сказано у г-на П. Мурадяна (Назв. труд, стр. 32), в 1740 г. отстроил Бетлемскую церковь заново. Подобная благотворительность была бы непонятной со стороны Гиви Амилахвари, который вряд ли пошел бы на столь большие расходы ради «армянской» церкви. Ведь в то время внимания и заботы требовало множество разоренных врагом грузинских церквей. В 1742 г. князь построил кирпичную Кашветскую церковь, предшественницу нынешней.

Гиви Амилахвари возглавлял садрошо 1 Земо Картли, был моурави 2 г. Гори и т. д. Повторяю, Гиви Амилахвари восстановил еще не одну крепость и церковь в Картли и Кахети, о чем свидетельствуют сохранившиеся надписи. Столь заслуженный и много сделавший грузин, конечно, прекрасно знал о грузинском происхождении Бетлеми и потому и пошел на такие расходы для его восстановления. Это была попытка освобождения грузинского храма от армян. Тогда эта попытка не принесла плодов, но сегодня справедливость восстановилась и Бетлеми возвращена патриархии Грузии. Так что в карте-справочнике должно быть написано не «стала грузинской», а «возвращена первоначальному, исконному обладателю _ грузинскому народу».

1 Административная единица с собственным войском.
2 Управитель, начальник.

Что же касается приводимых г-ном П. Мурадяном армянских источников более позднего периода, то в их ценности никто не сомневается. Другой вопрос, с какого угла зрения их рассматривать. Этот эпиграфический материал _ надежная опора мощи армянских духовных лиц и их экспансии по отношению к грузинским церквам и самим грузинам. Но наиболее существенное свидетельство грузинской принадлежности церкви Бетлеми все-таки твердо укоренившаяся в народной памяти традиция. Как сказал поэт:

Что однажды живо отразится в душе,
То передастся и поколениям...
И. Чавчавадзе.

Впрочем, натиск эчмиадзинских эмиссаров никогда не прекращался и исподволь делал свое дело.

Так что, когда над Грузией нависла непроглядная ночь (XIII в.), армяне завладели церковью Бетлеми. С этого времени и появились, наверно, армянские надписи вместо грузинских на ее стенах. Замалчивание г-ном П. Мурадяном первичной грузинской принадлежности Бетлеми нельзя назвать неожиданным. Поскольку это его не устраивает, он обходит и игнорирует традиционное сведение о возведении церкви Бетлеми Вахтангом Горгасалом в V в., а также данные о Бетлеми Вахушти, Пл. Иоселиани и др. Г-н П. Мурадян в своей монографии ни словом не обмолвился о сведениях грузинских авторов, ограничившись лишь описью Эг. Иоселиани. Сказать о том, что эти сведения ему не известны, невозможно, поскольку он один из лучших знатоков грузинских исторических источников и нередко использует их в своих картвелологических трудах.

Здесь же отмечу один вольный или невольный ляпсус. Г-н П. Мурадян в упомянутой монографии отмечает, будто околоток, в котором стоит Бетлеми, сначала назывался по-армянски _ Карапитаг, а потом стал называться по-грузински _ Клдисубани. Этот топоним не мог развиваться в такой последовательности. Наоборот, первичным было _ Клдисубани, как назвали его коренные жители Тбилиси, грузины, после чего приехавшие и поселившиеся здесь армяне грузинское Клдисубани перевели на армянский язык и назвали Карапи-таг (клде _ карап, убани _ таг). Именно таков естественный путь развития этого топонима.

В карте-справочнике о церкви Св. Георгия в Карапи отмечено, что она «возведена в 1753 г., стала грузинской в 1991 г.»

Утверждения защитника армянской принадлежности этой церкви г-на П. Мурадяна выглядят не вызывающими доверия (Назв. труд, стр. 34).

Крцанисская церковь Божией Матери _ «памятник средневековья, перестраивалась и восстанавливалась в 1778, 1861 гг.», как отмечено в карте-справочнике. Г-н П. Мурадян приводит гишатакаран 1436 г., опираясь на который, пытается доказать существование в этот период армянской церкви в Крцаниси. «Сия (книга) написана в лето армянское 885 (1436), в стране грузинской, в близлежащей к столице Тихик, древней Крцаниси, под сенью соборной (церкви) Св. Богородицы...» (Назв. труд, стр. 104). Грузинский перевод и комментарий этого же гишатакарана принадлежит доктору исторических наук Ал. Абдаладзе: «Написана сия (запись) в лето армянского летосчисления 1436 в Грузии, в расположенной близ столицы Тбилиси деревне Крцаниси, под покровом католической Божией Матери и всех других святых церквей» («Сведения о Грузии в завещаниях, содержащихся в армянских рукописях XIV-XV вв.», 1978, стр. 49).

По переводу г-на П. Мурадяна выходит, что некто Ованес написал книгу «...в Крцаниси, под сенью соборной (церкви) Св. Богородицы».

По грузинскому же переводу, «...в деревне Крцаниси, под покровом католики святой Богородицы и всех других святых церквей», то есть, исходя из перевода г-на П. Мурадяна, запись сделана в стенах Крцанисской католики пресвятой Богородицы. По приемлемому же переводу Ал. Абдаладзе, книга написана в Крцаниси, но «под покровом католики пресвятой Богородицы и всех других святых церквей», а не «в стенах церкви Богородицы».

Нельзя не отметить и один «недостаток» метода исследования г-на П. Мурадяна. Он почему-то обходит молчанием многозначительное сведение Пл. Иоселиани о Крцанисской церкви: «Церковь во имя Божией матери на горах Крцанисских с остатками древних зданий, существовавших в ныне опустевшей деревне. Вся эта местность со всеми виноградными и фруктовыми садами поднесена в дар Сионскому храму царями грузинскими. Тифлисские митрополиты заведовали и церковью, и всеми садами, которые принадлежали большею частию церковным крестьянам. С разрушением деревни от нашествия диких сынов Дагестана пострадала и церковь, но существовала она до царя Теймураза II (1744-1762). Ею владеют ныне армяне, питающие к ней величайшее благоговение. Здесь долго лежало тело царя Теймураза I, сына мученицы Кетеван, умершего в Астрабаде (1663)» («Описание древностей города Тифлиса», 1866, стр. 261).

Этого сведения г-н П. Мурадян не приводит, и, естественно, не дает ему никакой квалификации. Между тем научное наследие Пл. Иоселиани ему прекрасно известно. Это проявляется хотя бы в его монографии, изданной в 1985 г. («Армянская эпиграфика Грузии. Картли и Кахети», 1985, стр. 9). Так что незнакомство г-на П. Мурадяна со сведением Пл. Иоселиани о Крцанисской церкви исключено, но он «почему-то» обходит его, хоть мы и не располагаем основаниями предположить, что он подвергает сомнению сведение Пл. Иоселиани. Документ о том, что Крцаниси и его окрестности принадлежали грузинскому Сионскому католикосату, приводит сам г-н П. Мурадян. Несмотря на постоянные набеги лезгин, Крцанисская церковь просуществовала до царствования Теймураза II (1744-1762). Это сведение противоречит предположению г-на П. Мурадяна, но факт продолжительного пребывания праха Теймураза I (1663) в Крцанисской церкви свидетельствует о том, что она действовала, в противном случае прах грузинского царя здесь не установили бы. И, наконец, если бы Крцанисская церковь не была православной, грузинского царя здесь, в армянской григорианской церкви, не отпевали бы. Просто в этом не могло быть необходимости. Для этого в Тбилиси грузинская православная церковь как-нибудь бы нашлась.

Каким путем армяне завладели этой церковью, установить пока что не удалось, но одно ясно _ Крцанисская церковь была грузинская православная, и сомневаться в этом значит искажать факты, и ничего более.

Из «Мученичества Або Тбилели» Иоанэ Сабанисдзе мы знаем, где обезглавили Або, _ «у врат церкви Сорока святых мучеников». Это произошло, по расчетам акад. К. Кекелидзе, 6 января 786 года, то есть в последней четверти VIII века в Тбилиси существовала православная церковь. Об этой церкви имеется еще одно свидетельство Эгнатэ Иоселиани: «Говорят, она была возведена греками во имя Сорока мучеников, но это устное свидетельство, а письменного источника не видно. Ее восстановили и обновили тифлисские армяне в 1792 г. (по сведениям П. Мурадяна, в 1781 г.» (Назв. труд, стр. 18). Этот храм Пл. Иоселиани называет Малой крепостной церковью. Из сведения вытекают по меньшей мере два свидетельства _ одно то, что традиционное предание (а не письменный источник) приписывает строительство этой церкви грекам, и второе _ что церковь Сорока мучеников получила название Малой крепостной и, как и некоторые другие грузинские церкви, попала в руки армян. Потом они, по обыкновению, переименовали и назвали ее церковью Святого Архангела. Пл. Иоселиани конкретнее указывает на некоторые детали: «Св. Архангелов, занималась в древности греческими иноками. Ее оспаривали греки и при последнем царе Георгии XIII. Она у подъема к Ботаническому саду со стороны минеральных бань» (Назв. труд, стр. 233).

Трудно сказать, каким документом располагали греки, предъявляя претензию на эту церковь и даже пытаясь вырвать ее из рук армян уже к концу XVIII в., при царе Георгии XIII. Одно неоспоримо, эта православная церковь в XII в. была уже армяно-григорианской. Каким образом завладели армяне церковью Сорока халкедонских мучеников, пока что выяснить трудно. Должно быть, благодаря своему экспансивному характеру. На сегодняшний день ничего большего предположить нельзя. Возможно, будущие исследования выявят и установят истину. Так же нелегко с уверенностью сказать, когда эта церковь была возведена. Один факт неоспорим. Это то, что в 786 г. православная церковь Сорока мучеников существовала и перед ее вратами отсекли голову принявшему мученичество за христианство Або. Это период, к которому грузинская и армянская церкви были разделены уже в течение 179 лет. В 607 г. между ними произошел окончательный раскол, и в последующие века их отношения приняли характер противостояния. Борьба эта с течением времени приобретала все более острый характер. Несколько раз состоялись встречи-диспуты этих церквей. В первый раз в царствование Баграта IV, в 1046 г., в Джавахетии, в селе Хртила. Во второй _ в 1204 г., в Тбилиси. Встречи результата не принесли.

На фоне этих отношений интересное сведение обнаружил проф. Л. Меликсет-Бег в сочинении сирийского автора Григола Бар-Эбраи (Абул-Параджи). Как сообщает этот автор (Абул-Параджи), в 1197 г. от Рождества Христова произошло столкновение между грузинами и армянами по поводу так наз. «Кривой Пасхи» (Цразатик), которая была также за 95 лет до этого (значит, в 1102 г.). Ввиду того, что армяне не соглашались следовать грузинам и должны были праздновать Пасху на неделю позже грузин, то начался спор, который привел народ к столкновению» (ИКИАИ 1, 1925, т. III, стр. 49-60).

1 Известия Кавказского Историко-Археологического Института.

Согласно сведению Григола Бар-Эбраи, столкновение между грузинами и армянами произошло по причине того, что армяне отмечали праздник Пасхи на неделю позже грузин, и на этой почве возникло несогласие. Несогласие обострилось, грузины сожгли армянскую церковь, в результате чего погибло не то 4, не то 40 армян. Из-за этого выступить против грузин собрались 40 тысяч армян, но грузины за каждого убитого армянина заплатили по десять динаров. Убийство армян произошло, по мнению М. Чамчяна и проф. Л. Меликсет-Бега, в Тбилиси. Точнее, в церкви Сорока мучеников. На основании этих данных проф. Л. Меликсет-Бег заключает: «Значит, в то время в Тифлисе существовала церковь во имя Сорока мучеников, к которой, по-видимому, и относится следующее весьма ценное указание: стычка в древнем Тифлисе», и приводит соответствующую выписку из упоминавшегося труда Эг. Иоселиани. По мнению этого же исследователя, культ мучеников в Грузии имеет более древнюю традицию, нежели в Армении, в частности, в церквах Санаинского участка. Если и вправду стычка произошла в церкви Сорока мучеников, то история этой церкви и весь этот случай представляются в следующем виде:

По сведениям Иоанэ Сабанисдзе мы знаем, что в 786 г. церковь Сорока мучеников существовала. Ставится вопрос _ была эта церковь грузинской православной или армянской григорианской?

По сведению Г. Аганянца, церковь Сорока мучеников построена в 754 г. Сафразом Джугаэци («Тараз», 1919, N 1-2, стр. 45). Однако свое утверждение Г. Аганянц не подкрепляет никаким источником, ни письменным, ни устным. Эту мысль не разделяет проф. Л. Меликсет-Бег, хотя считает, что в ней содержится зерно истины. Он сосредоточивает внимание на сведении Иоанэ Сабанисдзе, то есть с осторожностью предполагает первоначальную армянскую принадлежность церкви, но не исключает и ее изначальной православной принадлежности. Дату, выдвинутую Г. Аганянцем (754), не разделяет г-н П. Мурадян, считая: «...церковь Сорока мучеников, или Архангелов, основана до арабского нашествия, у ее входа (или во дворе) Або Тбилели в VIII в. принял мученическую смерть» (Назв. труд, стр. 18). Возможно, церковь Сорока мучеников построена до нашествия арабов (642-643) или еще ранее, но это не означает ее армянской принадлежности. Напротив, в этом случае она была бы скорее грузинской, православной, а не армянской, григорианской, то есть народа пришлого. Конечно, арабским палачам было все равно, перед православным или григорианским храмом обезглавить Або, главное для них _ чтобы он был христианским, но для православного христианина Иоанэ Сабанисдзе это было далеко не безразлично, а воспринималось как очень значительный религиозный фактор. Ведь Або принял мученичество за православное христианство, а не за григорианство. Если бы это было не так, Иоанэ Сабанисдзе непременно отметил бы с душевной болью, что мученику Або отсекли голову перед армянской григорианской церковью Сорока мучеников. Поскольку этого не произошло, подразумевается, что церковь была православной, и даже если бы церковь была греческой, он не преминул бы об этом упомянуть. Иоанэ Сабанисдзе и его произведение отличаются предельно добросовестным и точным отражением реальных событий и явлений.

Не существует никаких оснований для того, чтобы подвергать сомнению первоначальную грузинскую, если не
греческую, принадлежность тбилисской церкви Сорока мучеников.




Последуем за первым же словом и рассмотрим упомянутое сведение Григола Бар-Эбраи. До сирийского автора это сведение, должно быть, дошло как предание устное и, постольку, претерпевшее значительные изменения в содержании. На упоминающиеся гибель сорока армян, последующее скопление сорока тысяч человек и церковь во имя Сорока мучеников, как на неслучайное совпадение во всех случаях цифры сорок, обратил внимание и высказал определенное недоверие к этому свидетельству проф. Л. Меликсет-Бег. Еще более недостоверной представляется нам выдвинутая Григолом Бар-Эбраи причина происшедшего инцидента. Если принять во внимание веротерпимость грузинского народа, трудно предположить, чтобы грузины проявили подобную жестокость. Грузинский народ и проявлял, и проявляет уважение к мусульманским мечетям и вере. И такая жестокость по отношению к христианской, пусть и григорианской, церкви вызывает сомнение. Повторяю, если описанное Григолом Бар-Эбраи событие и имело место, думается, оно могло произойти не из-за несовпадения дня празднования Пасхи (возможно, это было поводом), а по более серьезной причине. Такой причиной можно счесть попытку присвоения армянами церкви Сорока мучеников, с чем не могли смириться грузины, выразив свое недовольство в острой реакции. Это предположение подкрепляется фактом о том, что позже армяне завладели-таки этой церковью (1236). Каким путем это произошло и какие обстоятельства этому содействовали, сейчас определить с точностью трудно. Можно предположить, что в этот период мощь грузинского царства ослабла и оно стало быстро распадаться. В 1220 г. появились первые отряды монголов. 9 марта 1226 г. Джелалэддин взял Тбилиси и с неслыханной жестокостью разорил его. Благодаря этой смуте армянам удалось (это было их обыкновением) завладеть тбилисской церковью Сорока мучеников. Что же касается претензий греков, то проф. С. Какабадзе высказал мысль о том, что тбилисская церковь была возведена во времена Вахтанга Горгасала. По его мнению, церковь следует отнести к V в. (разрушена в 1925 г.), поскольку именно в то время сложились условия для строительства подобных церквей. Картли взяла в тот период политическую ориентацию на Византию. Следует принять во внимание и то, что второй женой Вахтанга Горгасала была гречанка, располагавшая в Тбилиси немалым количеством греческого окружения и слуг. А это могло вызвать необходимость в греческой церкви. По обоснованному мнению этого же ученого, в VI-VII вв. подобная церковь уже не могла быть возведена, поскольку условий для этого в Картли, в частности в Тбилиси, не было («Вахтанг Горгасал и его время», 1994, стр. 229, на грузинском языке).

Кафедральный собор Армянской епархии Грузии _ Сурб-Геворк искони был грузинской церковью. По какой причине он стал армянской григорианской, непонятно. Храм внесен в карту-справочник: «Тбилиси, кафедрал Сурб-Геворк, построен в 1251 г., заново отстроен в 1808, 1832 г.».

По мнению некоторых армянских исследователей, Сурб-Геворк построен на старой церкви (Ал. Ерицян, Г. Аганянц и др.). Более того, Ал. Ерицяну богатый купец Умек представлялся восстановителем (1251), а не основателем храма. Беспочвенной и неубедительной можно счесть мысль самоотверженного сторонника отнесения Сурб-Геворка к более ранним векам (631 г.) С. Авчяна, которую с некоторым неудовольствием отвергает г-н П. Мурадян (Назв. труд, стр. 20).

Я уже говорил и повторяю _ в столичном городе грузин, в их крепости-твердыне, естественно, должна была быть грузинская православная, а не армянская григорианская церковь. Учитывая народную традицию и неуемное стремление армян завладевать грузинскими церквами, можно предположить, что древняя церковь была грузинской, потом ее перекроили и переделали, расширили, пристроили и обратили в свою церковь армяне. И нужно сказать еще одно _ армяне тщательно скрывают первоначальную грузинскую принадлежность своих церквей, чего не скажешь о греках. Греки взяли на себя заботу о некоторых грузинских церквах, находящихся за пределами Грузии, но этот факт они не держат в тайне и откровенно признают их грузинское происхождение.

Трудно сказать, когда в Тбилиси была построена первая армянская григорианская церковь, но одно неоспоримо _ после разделения грузинской и армянской церквей (607) грузинская диофизитская церковь не могла быть благодушно настроена по отношению к армянской монофизитской. Это было вызвано чрезвычайно агрессивным отношением армянской григорианской церкви к грузинской православной. Один из армянских католикосов, Абраам, специальным приказом (VI-VII вв.) запретил своему народу всякое общение с грузинами, вступление с ними в брак, совместные молитвы в грузинских церквах, завязывание родственных уз и т. д., за исключением торговли (Ухтанеси. История отделения грузин от армян. Тбилиси, 1975, стр. 211). Сила этого приказа с течением времени ослабевала. А в то время (VII в.) он оказывал значительное влияние и воздействие на отношения наших народов и сковывал их. На подобном историческом фоне трудно представить армянскую церковь во дворе грузинской крепости-твердыни или где-нибудь близ нее. Естественно, это была грузинская православная церковь, и как она стала армянской, мы уже говорили, не установлено.

В грузинской принадлежности церкви Сурб-Геворка не сомневается великолепный знаток грузинских древностей Т. Квирквелиа (Старотбилисские названия, 1985, стр. 93, на грузинском языке).

Нами обнаружен значительный документ, связанный с нашей темой. Это приказ царя Назарали-хана (Ираклия I) от 7 января 1723 г.: «Мы, царь царей, владетель Назарали-хан, повелеваем здесь, в граде сем, возвести храм, равный монастырскому Джврис-Мама, где селились преследовавшиеся превратностями времен армяне. Мы их оттуда отселили, место это, как принадлежащее монастырю Джврис-Мама, мы пожертвовали этому монастырю и настоятелю его Партену...» (Документы по истории Тбилиси XVI-XIX вв., собранные Нико Бердзенишвили и Мамисой Бердзнишвили, книга I, 1962, стр. 126).

На хранящемся в Государственном архиве экземпляре этого документа стоит дата (Т. П.). По этой датировке выходит, что документ составлен не в 1723 г., как отмечено в издании, а в 1312 + 380 = 1692 г. Эта ошибка допущена переписчиком документа. Но откуда взялся 1723 г., непонятно.

Из этого документа видно, что грузинский царь Назарали-хан вынужден был отселить селившихся вокруг тбилисской грузинской церкви Джврис-Мама армян и поселить их в другом месте. С какой целью селились армяне именно вокруг грузинских церквей, догадаться нетрудно. Этот процесс направлялся из Эчмиадзина. Они вначале становились на ноги экономически путем торговли, мены, ремесел, и окрепнув, отвращали от попавшей в орбиту их обитания церкви грузинскую паству и постепенно обращали ее в армянскую. Это производилось практически любыми средствами, путем обмана, насилия, подкупа и т. п. Этот факт имел место в Тбилиси, и не только в нем. Почувствовав опасность этого, Назарали-хан внезапно удалил от грузинского храма Джврис-Мама расселившихся вокруг него армян. Из этого документа ясно видно, что в XVII в. опасность присвоения грузинских церквей была настолько велика, что царям для ее устранения требовались приказы или даже применение средств физического воздействия. К сожалению, по субъективным и объективным причинам грузинские властители не смогли полностью преодолеть недуга присвоения, горькие плоды которого мы пожинаем и сегодня. Свидетельство тому хотя бы карта-справочник, в которой не одна грузинская церковь объявлена армянской. Подтверждающие грузинскую принадлежность этих церквей признаки так энергично зачеркнуты, что в некоторых случаях установление истины затруднительно. «Те (армяне. _ Б. А.), которые представляются нам родными братьями и от которых ждешь надежд, которые под кровом Грузии нашли спасение, _ писала газета «Иверия» (1885, N 159), _ сегодня стали нашими кровными врагами. Исписанные величественными письменами камни стараются разорить и распылить, и вырубить топором эти надписи... Арабы господствовали над нами двести лет, и они не допускали того, что мы видим и слышим сегодня. Приступают и разоряют храмы железными прутьями, топорами. Портят рисунки, выковыривают глаза святым и т. п. Позорно, чтобы построенными на замешанной кровью предков извести храмами завладели пришедшие только вчера, а коренные жители были гонимы на своей же родине. Тем более предосудительно такое явление, как чуть ли не поборы с молельщиков в молельнях предков».

Это, конечно, слова человека, уязвленного неблагодарностью. К сожалению, все это правда, о которой горько вопиют грузинские камни.

В карте-справочнике: «Тбилисская церковь Божией Матери _ Норашен, построена в 1467 г. Заново отстроена в 1650, 1795, 1808, 1830 гг.».

На какие письменные источники опирается г-н С. Карапетян, относя строительство церкви к 1467 г., по имеющимся у нас на руках архивным и научным материалам установить не удалось. Хоть и следует отметить, что оригинала основной армянской записи о строительстве церкви Божией Матери _ Норашен физически не существует. Сохранились четыре армянские надписи Норашена. Три из них общего содержания, четвертая _ ктиторская (1507) _ представляется г-ну П. Мурадяну оригинальной («Армянская эпиграфика Грузии. Тбилиси», Ереван, 1988, стр. 74-75). Эти армянские надписи составлены по поручению армянского католикоса Нерсеса Аштаракеци (1770-1858 гг.). Но ставится вопрос, добросовестно ли составлена так наз. ктиторская надпись церкви Норашен тем, кому это было поручено? Основания для сомнения в точности ктиторской надписи церкви Норашен имеются. Для наглядности приведем русский перевод этой так наз. ктиторской надписи: «В лето 956 (1507) именем Бога я, Сагат, своим мулком построил церковь в память мою и моих родителей _ отца моего, парона Султана, деда моего, парона Тавкала, и супруги моей Вишиэль, сыновей моих Наримана, Султана и Шаримана» (стр. 75). Мы привели русский перевод, выполненный г-ном П. Мурадяном, с тем, чтобы оградить себя от каких бы то ни было недоразумений. В этой так наз. ктиторской надписи конкретно Норашен не указан, так, что она может быть выдана за ктиторскую надпись любой армянской церкви...

Как мы отметили, оригинал армянской ктиторской надписи церкви Норашен утрачен, поэтому трудно довериться неизвестному переписчику, тем более, что имели место недобросовестное отношение и использование фальшивок со стороны некоторых армянских исследователей 1.

1 На страницах газ. «Голос Армении» (30 января 1996 г., Ереван) была опубликована статья Льва Оганезова «Армянская церковь родного Тбилиси». В ней автор обвиняет грузин в присвоении армянских церквей, уничтожении армянской эпиграфики и др. Ответ на это безосновательное обвинение см. в газ. «Дрони» («Времена»): Б. Арвеладзе. Армянские церкви в родном Тбилиси, 1996, 1-5 марта, 15-17 мая, на грузинском языке.

И наконец, возникает и такой вопрос _ а утрачена ли ктиторская надпись тбилисского Норашена?.. Известно, что армяне имели обыкновение устанавливать камни с древними армянскими надписями в стенах грузинских церквей. Исходя из этого, нетрудно предположить, что камень с ктиторской надписью тбилисского Норашена мог быть ими утрачен. С какой целью ставились в грузинских церквах камни с древними армянскими надписями, ясно, как день, и более обращаться к этому вопросу мы не будем.

Так что по поводу так наз. армянской ктиторской надписи тбилисской церкви Норашен, приводимой г-ном П. Мурадяном, возникает множество недоуменных вопросов. Поэтому поверить в ее научную достоверность не представляется возможным.

О тбилисской армянской церкви Норашен Эг. Иоселиани дает следующую справку: «Начата строительством фундамента впервые неким Ходжой Назаром, потом на ней надстроена и возведена на средства, собранные женщинами и мужчинами тифлисского прихода в 1737 г. И потом строилась, и поныне все еще продолжает достраиваться» (Журн. «Чвени мецниереба» («Наша наука»), 1923, N 1, стр. 90). Это сведение и вообще информации Эг. Иоселиани о тбилисских армянских церквах, видимо, опираются на устные предания и поэтому в ряде случаев требуют уточнения по историческим источникам. На это обстоятельство справедливо указывает г-н П. Мурадян.

Что касается сведения о «собранном женщинами и мужчинами тифлисского прихода» для строительства церкви Норашен, то и оно, оказывается, приведено грузинским автором ошибочно.


Церковь Норашен стоит во дворе тбилисской грузинской церкви Джврис-Мама, на расстоянии каких-то десяти метров. Джврис-Мама является филиалом иерусалимской Крестной церкви и возведена в V в. Отсюда, видимо, идет и ее название. Церковь эта была разорена монголами. На ее месте в XVI в. возвели новую. Орды Ага-Магомед-хана в 1795 г. вновь ее разрушили, но она была восстановлена в 1825 г.

Поскольку по поводу датировки строительства церкви Норашен наблюдается разность взглядов (1467 и 1507), обозначим ее условно как XV-XVI вв. 1.

1 Если это не случайное совпадение, знаменательным фактом нам представляется то, что Минас Медиц в описи тбилисских армянских церквей (1824-1830) Норашен не упоминает (журн. «ARS», 1918, N 2-3, стр. 109).

С этимологической точки зрения Норашен шифруется следующим образом _ «нор» на армянском языке означает «новый», «шен» же _ строительство, возведение. Корень «шен» входит в состав грузинского глагола «шенеба» _ строительство, возведение. Корень употребителен в восточных языках (персидский, армянский, турецкий и др.) и означает, кроме всего остального, «обработанный», «благоустроенный», «освоенный», «населенный», «жилой» (С. Джикиа. Пространный реестр вилайета Гурджистан, т. III, 1958, стр. 185).

Исходя из этого, можно предположить, что тбилисская армянская церковь Норашен надстроена на более древней церкви или на ее месте. Естественно поставить вопрос _ кому принадлежала первичная церковь, стоявшая на этом месте, _ православным грузинам или григорианам-армянам. Как мы видели, для установления этого факта приведенное сведение Эг. Иоселиани служить не может, в имеющихся у нас на руках исторических источниках по этому вопросу ничего обнаружить не удалось, но, к счастью, в моем архиве оказалась запись одного устного сказания. Эта запись сделана в годы, предшествовавшие 150-летию со дня рождения Саят-Новы. В то время я записывал со слов тбилисских старожилов старинные предания и сказания о Саят-Нове и вообще о старом Тбилиси. Среди этих фольклорных материалов оказались упоминания о Сионской, Анчисхатской, Норашенской, Могнинской и других грузинских и армянских церквах Тбилиси.

Приведу фрагмент записи о церкви Норашен: «На улице Леселидзе, в сквере напротив синагоги, я увидел двух стариков. Подошел, заговорил с ними. Они оказались старыми тбилисцами. Я спросил, кто они и по сколько им лет. Один _ Георгий Зангурашвили, 93 лет, второй _ Вано Гулдамашвили, 89 лет. На ослабление памяти не жалуются. Прекрасно помнят все виденное и слышанное.

_ Слышали вы о таком... Саят-Нове? _ приступил я к расспросам и вооружился ручкой.

_ Конечно, сынок, _ ответили они в один голос, а Георгий Зангурашвили продолжил: _ Замечательный был ашуг. Когда он пел, птицы умолкали и замирали, слышал я в годы молодости от стариков.

«Уж не по книге ли И. Гришашвили они это помнят», _ подумал я и осторожно спросил:

_ Не приходилось вам читать «Саят-Нова» И. Гришашвили?

_ Да мы знали его самого, _ живо отозвались они разом, _ но читать не читали. Да и как было читать, мы ведь простые люди, ремесленники, каменщики, едва выводим фамилию и имя.

_ Так что же вы слышали о Саят-Нове? _ продолжил я.

_ Что татары убили его во дворе армянской церкви, сынок, _ отвечал Вано Гулдамашвили. _ Знаешь, сынок, эту церковь? Наверху, за Майданом. Так рассказывали старики.

_ А что вы скажете об этих церквах, _ показал я рукой на церкви у пересечения улиц Леселидзе и Рижинашвили.

_ Вот эта маленькая _ церковь Джварис Мама 1, грузинская. А другая, большая, армянская, _ показал он палкой на кирпичную стену Норашена. _ В детстве я часто слышал, что прежде на ее месте стояла грузинская церковь. Армяне облюбовали ее и, воспользовавшись тем, что она разорена врагом, завладели ею. Потом переделали, достроили, обновили. Так церковь и стала армянской, _ завершил Георгий Зангурашвили.

1 Буквально «Отец Креста».

_ Что вы об этом скажете? _ обернулся я к Зангурашвили.

_ Сынок, я слышал то же самое. Я в этом околотке и родился, и вырос. То же и мой отец, дед, прадед и более далекие предки... и не только эта церковь, но и Сурб-Геворг, Сурб-Ншан и Бетлеми были прежде грузинскими, _ добавил Вано Гулдамашвили...

1962 г., 23 августа, Тбилиси».

На этом запись кончается. Это фольклорное предание, конечно, не может служить твердым доказательством первоначальной грузинской принадлежности церкви Ахалшени _ Норашен, но считаться с этим фактом все-таки нужно. Отрицать его или принимать можно лишь с опорой на археологическое изучение храма. Но одно можно утверждать уже сейчас: церковь вторична, а стоявшая на ее месте первичная, _ учитывая вышеприведенное предание и в то же время факт, что не существует (и сомнительно, что вообще когда-нибудь существовал) оригинал ктиторской надписи, _ церковь была грузинской православной, а не армянской григорианской. К XVII в. Норашен уже, видимо, находился в руках у армян. И интересно, почему он не упоминается в приведенном выше документе Назарали-хана. Тем более, что в нем говорится об отселении армян с близлежащего к нему места. Вообще в расположении так наз. армянских церквей Тбилиси заметна одна закономерность. Почти все армянские церкви стоят рядом или поблизости от грузинских, что представляется неожиданным, если принять во внимание раскол между грузинской и армянской церквами (VII в.) и острую борьбу между ними на протяжении веков. Грузинская православная церковь считала армянскую григорианскую и ее последователей еретиками. Сомнительно, чтобы главы грузинской православной церкви позволили тбилисским армянским духовным лицам в десятке метров от грузинской церкви построить армянскую григорианскую. Стало быть, рядом с церковью Джварис Мама стояла грузинская православная, неважно, большая или малая, которую в годы лихолетья для грузин присвоили армяне, произвели ее коренную реконструкцию, обратили в армянскую и назвали Ахалшени _ Норашен.

Я кончаю рассмотрение трагической истории некоторых грузинских церквей Тбилиси, из-за превратности времен обратившихся в армянские, но это не означает, что все другие внесенные в карту-справочник церкви чисто армянские (есть и такие). Среди них имеется еще немалое количество церквей сомнительной армянской принадлежности, что должно стать предметом последующих исследований.

Приступая к обзору внесенных в карту-справочник армянских церквей в Картли-Кахети, хочется привлечь внимание читателя к одному «ляпсусу» монографии г-на П. Мурадяна «Армянская эпиграфика Грузии. Картли и Кахети» (Ереван, 1985, на русском языке). В довольно обширном предисловии армянский исследователь рассматривает труды, в которых разработана армянская эпиграфика, имеющаяся в Грузии, и другие вопросы. Из них следует отметить труд армянского монаха Саргиса Джалалянца, под впечатляющим названием «Путешествие в Великую Армению» (часть I, 1892, часть II, 1898, на армянском языке). Сочинение это было опубликовано сначала в армянской периодике, а уж потом, в переработанном виде, отдельно в Тбилиси.

Г-н П. Мурадян говорит об этом авторе и его и в самом деле обширном труде с особой любовью. Монах, оказывается, выделялся особенно пламенным армянским патриотизмом. То, что это так, хорошо видно из заглавия труда «Путешествие в великую Армению». Что под этим подразумевается, можно выяснить, послушав г-на П. Мурадяна: «Обладая достаточной по тому времени компетентностью, этот ученый-монах, движимый патриотизмом, совершил долгое путешествие по исторической Армении и в 50-е гг. XIX в. издал двухтомное описание армянских древностей. Памятниками Внутренней Картли и Кахети он не занимался, но к надписям Нижней Картли (Гугарк-Сомхити) и самой столицы Грузии Тбилиси проявил надлежащий интерес и переписал то, что ему показалось заслуживающим внимания» (Назв. труд, стр. 7).

Да, согласимся, Саргис Джалалянц путешествовал по «Великой Армении», т. е. по Квемо Картли 1, Тбилиси, и даже название труду дал «соответствующее». Что же делать? Зажать уши, закрыть глаза на это открытие?.. Поможет ли это? Г-н П. Мурадян, должно быть, сделает комментарий хотя бы к названию труда Джалалянца, _ наивно подумал я, _ даст читателю хотя бы... объективную информацию. Но не тут-то было! Он пошел дальше пламенного патриота-монаха и ничтоже сумняшеся поместил Шуа Картли, Кахети и др. 1 в «историческую Армению»!

1 Исторические области Грузии.

То, что Квемо Картли, Джавахети _ древняя, исконная земля Грузии, уже отмечалось в начале статьи, и надобности повторяться нет. Но г-ну П. Мурадяну хочется напомнить одно: во времена Давида Строителя, царицы Тамары Великое Грузинское царство простиралось от Никопсии до Дарубанда, то есть часть Восточной Армении входила в пределы Грузинского царства, не обладая никакими суверенными правами. Впрочем, зачем уходить так далеко! В близком XVIII в. утратившая собственную государственность и обратившаяся в Эриванское ханство почти вся Восточная Армения была вассалом, подданным царя Ираклия, но еще ни одному грузинскому историку не приходила мысль назвать Ереван, Араратскую долину и вообще Армению исторической Грузией.

Армянские же ученые не упускают случая ни дома, ни вне дома, прожужжав мировой общественности уши лженаучной пропагандой, выпускать бесчисленные фантастические карты «исторической Армении» и тем самым пытаться убедить зарубежного читателя, будто бы Восточной Грузии и Южной Грузии не существует. Они были и продолжают оставаться лишь «исторической Арменией» (?!).

Вернемся, однако, к началу и посмотрим, как отражены в карте-справочнике другие «армянские» церкви. Сначала об одной детали в Светицховели: на Западном входе южной стены имеется эпитафия католикоса Доментия (1660 _ 1676).

Багратион
господин к(атоли)коз Доментий
греставился (а) сентября
прошлого (кб) х(ронико)на ТНИД. RD...

Католикос Доментий, сын Кайхосро Мухранбатони, был самоотверженным борцом против имевшей распространение в те годы в Грузии работорговли. В 1664 г. он приобрел у тбилисских купцов привезенную из Самцхе анчийскую икону (Анчисхати) и поместил ее в церкви Тбилисской патриархии _ Анчисхати. С его именем связано обновление Анчисхатской церкви и возведение в 1673 г. колокольни. Католикос Доментий приобрел на имя Светицховели пахотные земли и т. п. Он являлся поистине достойной личностью и подлинным грузинским патриотом. Его эпитафия, которой в грузинской научной литературе уделено определенное внимание, рассмотрена г-ном П. Мурадяном («Армянская эпиграфика Грузии. Картли и Кахети», 1985, стр. 38).

В самом деле, появление после даты кончины грузинского католикоса _ ТНИД _ года армянского хроникона RD... неожиданно. На этот факт в свое время обратил внимание армянский ученый М. Смбатян, признав дату выбитой армянским мастером. Это предположение частично разделяет, но вносит свой корректив г-н П. Мурадян. Мастер эпитафий, ремесленник Асламаз Карашвили, представляется ему армянином, но он, мол, без разрешения составителя эпитафии армянскую дату выбить не мог. Составитель же, по его мнению, был компетентным духовным служителем, который хорошо знал, что католикос Доментий в миру был Багратион-Мухранский. В Мухрани же жило немалое количество армян, которые воспринимали, оказывается, Багратионов как проводников своих национальных интересов. Это обстоятельство же, мол, побудило составителя эпитафии поставить наряду с грузинской датой кончины католикоса Доментия и армянскую. Все это понадобилось г-ну Мурадяну для того, чтобы доказать, будто бы в Мцхета и вокруг него, хочешь того или не хочешь, искони существовала армянская община. Это одно. Но не менее значительно и второе. То, что всплыла устарелая теория происхождения грузинских Багратионов от армянских Багратуни _ Багратидов.

Если следовать этому предположению г-на П. Мурадяна, выходит, что все эпитафии, выбитые на могильных камнях грузинских Багратионов (Багратованов), должны быть датированы по армянскому хроникону. Аналога же упомянутой эпитафии католикоса Доментия не имеется, поэтому она должна быть сочтена исключением или случайным явлением и делать из нее выводы, как это предпринял г-н П. Мурадян, не представляется возможным.

По нашему мнению, следует учесть привлеченное г-ном П. Мурадяном предположение М. Смбатяна. Мастер эпитафий, как и все ремесленники, был искусен в выведении не только грузинских, но и армянских эпитафий. Но это не означает, что он непременно должен был быть армянином, как этого хочется г-ну П. Мурадяну. Мастер проявил со своей стороны инициативу, вырезал рядом с грузинской датой и дату армянского хроникона, желая тем самым выразить и выявить широкие знания и подготовленность в своей области. На армянскую дату эпитафии в свое время никто не обратил внимания в силу свойственной грузинам толерантности и, если хотите, беспечности. Вызывает удивление причисление к армянам единым росчерком пера мастера, выбившего эпитафию, Асламаза Карашвили, произведенное г-ном П. Мурадяном (Назв. труд, стр. 39). Так же обратил он в армян исконных грузин Бичиашвили, Чекурашвили, Габриэлашвили, Мусхелишвили (стр. 48). Если проследить этимологию фамилии Карашвили, то «кар» _ корень восточного происхождения и означает «черный». Чисто по-грузински Карашвили _ Шавишвили. Г-н П. Мурадян воспринимает Карашвили как грузинского монофизита, не представив для подтверждения этого никакого документа. Существует мнение о возникновении этой фамилии на грузинской почве: «Карашвили (1721 г.), кар (смрадный, смердит), имя собств. Кара (Атаб., 274), ср. Караман-и (герой) (Г. Леон. Имена), Кара-Аслан (Хроник. III, 392), Карасашвили Омар (там же, стр. 325) (И. Ахуашвили. Грузинские имена и фамилии, 1994, стр. 570). Если же г-н П. Мурадян относит Карашвили к армянской нации, опираясь на его имя _ Асламаз, то и здесь он ошибается. Это имя грузинское и было в Грузии распространено, от него образована и грузинская фамилия _ Асламазашвили (см. И. Ахуашвили. Назв. труд, стр. 225).

Далее г-н П. Мурадян пишет: «Ниже этой эпитафии, на той же грани надгробия, имеется поминальная запись мастера: «Выбито многогрешным Асламазом Карашвили. Кто прочтет, да будет с Господом...» (стр. 38). Разве не может один из документов, т. е. эта надпись в диофизитском, грузинском кафедральном соборе послужить доказательством принадлежности выбившего ее мастера к православию и грузинской нации?...

Просмотрим карту-справочник и проверим «армянскую принадлежность» других внесенных в нее церквей Картл-Кахетии. В селе Дампало (ныне Вазиани) есть армянская церковь XVI в. Сурб-Ншан. В труде же г-на П. Мурадяна в этом селе зафиксирована церковь Св. Григория, отнесенная к строениям XVIII в. Если речь идет о двух разных церквах Дампало, это должно было отразиться и в труде г-на П. Мурадяна, и в карте-справочнике. В противном случае здесь имеют место недоразумение или ошибка.

Г-н П. Мурадян называет странным отнесение строителя-архитектора грузинской церкви Ананури (1698) Кайхосро Багсарашвили к числу древнегрузинских зодчих (Назв. труд, стр. 145). Он считает Кайхосро производителем, руководителем работ, а не архитектором. Зато в качестве архитектора Ананурской церкви он выдвигает некоего армянина Григория (?!).

Доказательство? Пожалуйста! Имя Григория выбито по-армянски... под орнаментированным крестом южного фасада (табл. XXVI, 2. Назв. труд, стр. 146). С целью проверки мы пытались найти указанную таблицу в труде г-на П. Мурадяна, но не обнаружили ее. В строительстве этой церкви, видимо, принимали участие и армянские мастера. Это не представляется спорным. Но одно только то, что имя Григория выбито на стене церкви, хоть и крупными буквами, не дает оснований подвергать сомнению грузинскую принадлежность архитектуры и архитектора церкви, да и самой церкви вообще. Эту мысль г-н П. Мурадян выразил еще резче (Малая армянская энциклопедия, т. 1, 1990, стр. 188, на армянском языке). История этой церкви представлена сравнительно объективно в «Армянской советской энциклопедии» (1974, т. 1, стр. 336, на армянском языке). По предположению г-на П. Мурадяна: «Дательный падеж имени подсказывает наличие начала выражения, но такового на стене нет» (Назв. труд, стр. 146). «Григорию» не предшествует и никогда не предшествовала надпись. Выходит, что это случайная приписка какого-то армянского мастера. Если бы некто Григорий был архитектором Ананурской грузинской церкви (1689), он бы не преминул отметить свой вклад пространно. В таких делах армянские мастера скромностью не отличались. Напротив, они не упускали возможности и ставили свои имена со всей помпезностью на самых простых работах, оставляя их для потомства.

Поскольку г-н П. Мурадян не сумел представить убедительных фактов и доказательств, зодчим большого Ананурского храма (1689) остается признать того же Кайхосро Багсарашвили, а не некоего армянина Григория 1.

Для г-на П. Мурадяна неприемлем в качестве свидетеля такой тенденциозный ученый, каким был И. Стриговский. Этот исследователь не признавал грузинского оригинального зодчества и считал его разве что слепком, копией армянского. Естественно, мы не можем разделить его наблюдения, будто бы в орнаменте упомянутой грузинской церкви в Ананури ощущается влияние армянского Ахтамара.

1 Конечно, никому не простительно то, что имело место при стирании имени «Григория» (стр. 146). Факты подобного и еще большего варварства по отношению к древнегрузинским надписям и церквам я перечислю г-ну П. Мурадяну ниже.

В карте-справочнике указана «Душетская церковь Св. Георгия (в лесу), XIX в. Полуразрушена». О грузинской принадлежности этой церкви имеется сведение Пл. Иоселиани: «...Часовню Св. Георгия Бодавского, бывшую православную. Она в лесу, невдалеке от кладбищенской церкви. Престол бывает в день Преображения, которое у армян есть праздник подвижный» («Описание города Душети», 1860, стр. 58). Это по данным на 1820 г. Каким образом церковь стала армянской, не выяснено, но одно бесспорно _ к этому времени, к 1820 г., она уже была присвоена армянами (?!).

Этому же историку принадлежит аналогичное сведение: «Армяне, которые любят воспоминания древнего своего могущества, присваивают себе начало Ахталы, хотя ничем не могут доказать такой претензии» (Пл. Иоселиани. Путевые записки от Тифлиса до Ахталы, 1850, стр. 27).

То, что Ахтала халкедонитский храм, армяне, а тем более специалисты, знают хорошо, но присвоить его любыми путями стараются и сегодня. Многократно приезжавшим туда грузинским и сопровождавшим их зарубежным ученым не разрешили даже войти в храм.

По данным путевых записей Пл. Иоселиани, одна часть села Телети называлась Курдис (Воровская) Телети, вторая _ Хатис (Иконная) Телети, третья _ Телети Мухран-Батони (княжеского рода). Позже Телети Мухран-Батони приобрел некто Мирзоян, и она стала называться Мирзоянская Телети (проф. Л. Меликсет-Бег. Армянские древности в окрестностях Тбилиси, 1922, стр. 88 _ 101). Из церквей Святого Георгия и Богоматери в Хатис-Телети наиболее интересна первая _ Св. Георгия. Сошлюсь здесь на высказывание З. Чичинадзе: «Телетской церковью Св. Георгия ныне владеют армяне. Здесь в старину была серебряная икона Св. Георгия, с грузинскими надписями, пожертвованная монахом-грузином» (журн. «Могзаури» («Пилигрим»), 1901, N 2, стр. 177).

Первоначальная церковь Св. Георгия в Хатис-Телети была построена в XVIII в. Об этой старой церкви Вахушти пишет: «К востоку от Кумиси, ближе к Мткуару расположены села Телети и чудодейственная церковь Св. Георгия» («Картлис цховреба», т. IV, 1973, стр. 328). Заслуживает внимания еще одна грамота, в которой упомянуты все те Св. Георгии, у которых просит покровительства составитель грамоты: «...Св. Георгий Гориджварский, Св. Георгий Атоцский, Св. Георгий Телетский, Св. Георгий Могнинский» («Грамота Гареджийской пустыни 1724 года», N 149; С. Какабадзе. «Исторические документы», V, Тбилиси, 1913, стр. 36). Ал. Хаханашвили обращается к одной старинной рукописи, в которую вписаны молитвы. Здесь в перечне Св. Георгиев упомянут «Св. Георгий Телетский» («Очерки по истории грузинской словесности», кн. I, М., 1895, стр. 129) и др.

Вспоминаются в связи с этим герои И. Чавчавадзе, Луарсаб и Дареджан. Писатель отправил их молиться в церковь Св. Георгия в Телети, побудив прихватить с собой жертвенную овцу. Не ошибусь, если скажу, что автор «Вопля камней» прекрасно отличал друг от друга грузинские и армянские церкви. И своих героев, православных грузин, он ни за что не препроводил бы в армянскую григорианскую церковь. Писатель, конечно, знал, что телетскую церковь Св. Георгия присвоили армяне, но ему были хорошо известны и старинные традиции и предания о том, что чудодейственная церковь Св. Георгия в Телети была грузинской молельней. Церковь привлекает внимание и тем, что здесь как бы хранится один из старинных образцов армянской эпиграфики (1002 г.). По мнению проф. Л. Меликсет-Бега, «это чрезвычайно интересная надпись, которая с точки зрения палеографии и в самом деле может быть отнесена к началу XI в. Кто такие упомянутые в ней Асмат, Ута, Саргис (если, конечно, моя конъектура точна) и Григол, сказать пока что трудно. Видимо, они были восстановителями церкви, но какой именно _ остается только задаться вопросом. Во всяком случае, думаю, не Телетской, поскольку нетрудно предположить, что эта надпись уже в древности была перенесена к нам из Армении беженцами-армянами» (Назв. труд, стр. 98). Эта мысль армянского ученого не представляется нам заслуживающей доверия, поскольку спасающимся от меча чужеземного завоевателя беженцам-армянам было не до того, чтобы тащить с собой камни с древними армянскими надписями. Да и у принимавшихся грузинскими царями переселенцев-армян не могло быть возможности брать с собою камни в столь дальний путь. Вышеприведенное соображение проф. Л. Меликсет-Бега было скорее очищением совести его соотечественников, нежели действительным положением вещей. Действительность же, видимо, должна быть такой _ датированный камень (1002 г.) церкви Св. Георгия в Телети фальшивый, установленный позже, что не представляется неожиданным.

Что касается сделанного проф. Л. Меликсет-Бегом примечания в сноске, будто из Хатис-Телети происходят Хатиашвили (Хатисовы), оно не представляется убедительным. Думаю, обобщение этого случая не оправдано, поскольку Хатиашвили встречаются и в других краях Грузии, но у них нет ничего общего с Хатис-Телети.

В армянской научной литературе нам встречаются исследования о телетской церкви Св. Георгия, но их авторы вопрос о ее возникновении, строительстве обходят молчанием. На это обстоятельство обратил внимание и проф. Л. Меликсет-Бег. К примеру, армянский монах Саргис Джалалянц в своем сочинении довольно подробно говорит об этой церкви, а об основании лишь коротко замечает: время строительства этого храма неизвестно, но о нем существует множество сказаний («Путешествие в Великую Армению», часть II, Тбилиси, 1842, стр. 75, на армянском языке). Саргис Джалалянц все-таки высказывает некоторые предположения по поводу основания этой церкви. Он приводит сведение из «Хроники» Захария Саркавага (Канакерци, 1626 _ 1699) о перенесении из церкви расположенной близ Аштарака деревни Могнин частей мощей Св. Георгия в Тбилиси (История. Вагаршапат, 1870, том II, стр. 30-40, на армянском языке). Именно это событие связывает Саргис Джалалянц с основанием телетской церкви Св. Георгия. Между тем предположение это ошибочно, поскольку у него нет ничего общего с телетской церковью Св. Георгия.

Проф. Л. Меликсет-Бег особо подчеркивает, что армянские церкви Св. Георгия в Шавнабада (XVIII в.), Цавкисская (1493), Телетская надстроены на более древние или перестроены. Аналогичное сведение сообщает нам И. Гришашвили: «Шавнабада отдалена от Тбилиси на 5-6 верст. Место низкое, впадина. Шавнабадская церковь стоит на горе Телети. Расположена к югу от Тбилиси. Как колокольня, так и храм построены вместо древних, возведенных во имя Св. Георгия. Как грузины, так и армяне признавали Шавнабадскую церковь Св. Георгия и почитали ее» (И. Гришашвили. Городской лексикон. Подготовила к изданию, снабдила предисловием и примечаниями Русудан Кусрашвили). На основании перечисленных сведений можно сделать вывод, что первоначально эти церкви были грузинскими, но по известным причинам попали в руки армян и подверглись переделкам и перестройке. Эту мысль подтверждает и то, что в Телетской, Цавкисской, Шавнабадской церквах если не больше, то не меньше армян, в соответствии со старинной православной традицией, предавалась молитвам и грузинская паства, активно участвовавшая в религиозных празднествах. К примеру, праздник Шавнабадоба соответствует армянскому Георкоба (день Св. Геворка). Он приходится на 22 _ 29 числа каждого сентября месяца, на третью неделю от Крестовоздвижения. Не считаю необходимым распространяться о цавкисской церкви Св. Саргиса. Она внесена в карту-справочник и снабжена таким примечанием: «Заново построен в XX в.», т. е. дата первоначального строительства не указана, что делает сомнительной ее армянскую принадлежность. Еще больше оснований думать о неармянском происхождении малой базилики в Цавкиси. Небольшой камень с надписью по-армянски (1493) и пара «хачкаров», вдвинутых в ее стены, позднего происхождения.

Наличие армянской надписи на стенах или фресках той или иной церкви представляется г-ну С. Карапетяну безусловным доказательством армянской принадлежности. Если это не так, то как понимать факт, что в карту-справочник внесена «выбитая в скале пустыни церковь XIV в. (Давид-Гареджи)», «Выбитая в скале пустыни часовня IX-XV в.».

Имеющиеся на этих церквах армянские пилигримные надписи сами по себе интересны с исторической точки зрения, но ими, к сожалению г-на С. Карапетяна, их армянской принадлежности не докажешь 1.

1 То, что эти армянские надписи пилигримны, убедительно доказал проф. М. Кантария («Давидгареджийская литературная школа», Тбилиси, 1965, на грузинском языке). Несмотря на большие старания, г-ну П. Мурадяну не удалось опровергнуть упомянутое соображение грузинского ученого (Армянская эпиграфика Грузии. Картли и Кахети. Ереван, 1985, стр. 171-178, на русском языке).

Из-за удобного местоположения г. Греми царь Георгий сделал его своей кахетинской резиденцией (1466 _ 1469). Через него проходил шелковый путь, и вообще этот город стал одним из центров обмена и торговли. Несмотря на то, что армянского населения здесь достаточно, все-таки наличие пятнадцати армянских церквей в Греми кажется сомнительным. Необходимо критически подойти к тем источникам, на которые опираются цифровые данные карты-справочника, и установить их научную достоверность («Воспоминания русских послов», «Путешествие» Гюльденштедта и др.).

Болнисский район. «Церковь Св. Георгия села Ратевани. XVI-XVII вв. Реставрирована в XIX в. Стоит». Так отмечено в карте-справочнике относительно этой грузинской, обращенной в армянскую церкви.

История ее присвоения армянами рассказана на страницах журнала «Могзаури» («Пилигрим»), 1901, N 21, в статье «Борчалинский уезд и живущие в нем грузины» (автор _Б_).

Загодя прошу прощения у читателей за приводимую большую выписку из статьи. А вообще было бы неплохо, чтоб статья была опубликована в периодике полностью отдельно. В ней описано настолько типичное и значительное событие в связи с присвоением древних грузинских церквей, что я вынужден щедро заимствовать из первых свидетельских рук, чтобы обе стороны убедились и поняли, как беззастенчиво растаскивались древнегрузинские церкви в Квемо Картли. Аналогичные условия сложились в прошлом веке в Триалети-Цалке, Самцхе-Джавахети, Картли-Кахети, не говоря уже о Тао-Кларджети.

Автор статьи кажется разумным и просвещенным человеком, специально объездившим Борчалинский уезд с целью изучения грузинских церквей. (Помимо этого, он касается и бытовых моментов и дает картину количества дымов.) С обстоятельностью летописца он повествует: «Если идти от Ахашени к Западу по дороге вдоль ущелья Машаверы, на протяжении трех верст тянутся виноградники, на третьей версте направо, под горой живут 26 дымов грузин и 7 _ армян. Посредине, на пригорке, стоит небольшая, но очень красивая церковь, трехкупольная, по плану типа Джвари. Вот это и есть деревня Ратевани. В старину она входила в состав имения князя Бараташвили. Бараташвили продали его некоему Питоеву. Питоев тотчас после приобретения имения разобрал в церкви иконостас, поставил новый, армянский, и освятил его по армянскому чину. Потом имение приобрел Манташев, и по сегодня оно составляет его собственность. Когда Бараташвили скончался, его похоронили в этой церкви и поставили памятник. То, что она действительно была грузинской и Питоев переделал ее и освятил по армянскому чину, свидетельствуется не только грузинами, проживающими в Ратевани, но и самими армянами. Об этом 11 ноября 1900 года составлен и представлен Правительству протокол».

Видимо, грузины не уступали переделанной Питоевым церкви Св. Георгия и подали жалобу правительству русского царя. Чего они добились, видно из результата: сегодня ратеванской грузинской церковью владеют армяне.

Далее приводится беседа двух армянских купцов, которых видел автор статьи. В диалог вплетены его собственная боль и печальные раздумья в связи с закладом родовых потомственных земель грузинского дворянства. Чтобы грузинские земли не попадали в чужие руки, великий Илья Чавчавадзе основал Дворянский банк и постарался приостановить гибельный для грузин процесс. «Послушай, _ говорит один армянский купец другому, _ если я поеду в Тифлис и куплю там газету, первое, что вы в ней прочтете, будет: продается княжеское имение в уплату долга. Вот дурак, заложил имение. Пускай бы и сам себя заложил! _ Мало этого, _ отозвался второй, _ чего там говорить об имениях. Церкви даже продают! Вон церковь в Ратевани, разве не была она грузинской? А теперь? Бросили на произвол судьбы! _ Тут я сообразил, о ком идет речь (говорит автор). _ Вартан! А что потом? _ А потом то, что давеча наш Осепа (подразумевается богач Питоев. _ Б. А.) освятил церковь по-нашему. А теперь где уж бедным ратеванским мужикам помнить, чьей она была, а чьей стала?! _ А вот, Парон, и они! _ воскликнул третий. _ Видишь? Какие-то захудалые грузины, еще и «строителями» называют этих сонных тетерей князей? Чего только не снесли! А что построили? _ Ну, да пусть Господь продлит жизнь этим «строителям», _ молвил первый. _ Ежели бы не они, мы остались бы без куска хлеба. А нас-таки они предпочитают кровным братьям! _ Слова эти так и разрывали мне душу, так, что я на другой же день отправился в Ратевани, и все, что говорили армяне, подтвердилось на деле. Недавно один чиновник спрашивал в Межевом присутствии, основанном в 1867 году, относительно раздела имений в Грузии, чтобы узнать, сколько имений отмерено ратеванской церкви и есть или нет у нее план. В ответ ему написали: «Церковь стоит на помещичьей земле, и нет ровно никакого плана на помянутую церковь». Представляете? Церковь и никогда не стояла, и сейчас не стоит на помещичьей земле. Все церкви имеют свои собственные земли. Это видно из истории и в силу действующих ныне законов. Если помещик построит церковь на своей земле, она уже не составляет его собственности, а переходит в собственность духовного ведомства. Ратеванская церковь также по закону духовного ведомства и не стояла на земле «помещика». Поэтому у нее должен быть план, и у князя Бараташвили не было никакого законного права продавать ее. Также и церковными владениями и имуществом никто не имеет права завладеть силой новых законов, долгим владением, как государственным имением. В соответствии с этим ни ратеванская церковь, ни хатистелетская не должны достаться армянам, надежда на что бесспорная истина для грузин».

Выписка ясно свидетельствует о том, что рядовые грузины не так легко уступали продаваемые дворянством церкви и по мере возможности боролись за то, чтобы как-нибудь вырвать их у армян. Автор проявляет и определенное критическое отношение к дворянству. Поэтому можно предположить, что статья принадлежит самому редактору Иванэ Ростомашвили.

Интересное сведение о Ратевани содержится также в журнале «Могзаури» («Пилигрим», 1901, N 3). В это время в Ратевани было 30 дымов, 105 мужчин, 95 женщин. Половина уже исповедовала григорианскую веру, фамилии были изменены на армянские, но родным языком оставался грузинский. Здесь же упомянем село Хатис-Сопели _ здесь было 30 дымов грузин, но половина приняла армянское григорианское вероисповедание и считала себя армянами, хотя язык повседневного употребления оставался грузинским. Вот результат антигрузинской деятельности армянских духовных лиц! Но последуем за приведенными в статье фактами. «В Патара Болниси (Малой Болниси, Хатис-сопели) состоятельный человек Басилашвили решил пристроить к возведенной в XVII в. царем Ростомом церкви колокольню и ограду, но крестьяне грузины выразили протест против этого. И обосновали его таким образом:

_ В Ратевани Питоев говорил нашим предкам: дети мои, постарайтесь, подновите церковь! Побудил нас работать, а потом согнал. Ратеванцы остались без церкви, и это длится и по сегодня. Так же поступит и Басилашвили. Священник с трудом убедил крестьян, что Басилашвили грузин. «Если он и в самом деле грузин, отче, можно надеяться, что исполнится по вашему слову, свершится воля Божья и ваша».


И в самом деле, Басилашвили выполнил обещание, и обрадованные грузины 25 декабря 1901 г. торжественно освятили новые постройки (журн. «Могзаури», 1902, N 3). Если бы не наша беспечность, армяне не решились бы на такую уловку, с горькой иронией замечает автор публикации. В номере 2 за 1901 г. этого же журнала помещена статья «Южная Грузия и опись грузинских церквей». «(Иверский монастырь), построенный грузинами, нынче в руках армян... Принадлежащее Орбелиани имение Дманиси...». Автор приводит стихотворение Вахтанга Орбелиани:

Исчезни, Дманиси,
И свергнись в пропасть,
Дабы не мучить меня,
Стоя перед взором.

Сейчас принадлежавшие Орбелиани места попали во владение к армянским богачам, и Дманиси составляет их собственность», _ отмечает автор (стр. 176). Монастырь Креста Истины, возведенный грузинами, ныне во владении армян (стр. 177). Грузинская церковь Св. Георгия села Хатис-Сопели (Малый Болниси) сегодня принадлежит армянам. То же церковь Божией Матери, возведенная царем Ростомом (как видно, по словам автора, из надписей). «Здесь служат по-грузински, а в церкви Св. Георгия по-армянски». «Эту церковь Св. Георгия армяне захватили в двадцатые годы прошлого века, с помощью некоего дианбега Шаншиева, и заменили трапезную службу на армянскую. В деревне и по сию пору есть заставшие это грузины, а также и сами армяне. Нынче престол там ежегодно 10 ноября. А в армянском календаре этот день не упомянут ни как день Св. Георгия, ни Геворка. Этот праздник поистине «национальный» грузинский, а не армянский, и никакой другой. Армяне сразу после замены чина взялись за переименование церкви. Доныне 20 ноября, день, в который сюда стекаются богатые тифлисские армяне, после службы выходят семь тертеров-священников _ во главе с «горкакалитуром» _ благочинным, в праздничном облачении, и обходят грузин. За ними следуют четыре или пять человек, которые продают святые свечи и собирают у молельщиков деньги в кубышку для распространения армянско-григорианской веры, что законом запрещено (Циркул. относ. Мин. внут. д. к нач. обл. и губер. от 10 июня 1889 г., N 2772 и 30 дек. т. г., N 3795. «Соб. ук. кон. и распр. прав.», 1890 г., N 7, ст. 662). Такой выпад армян воспринимается как относящийся к Эчмиадзину, а не к Хатис-Сопели. Об этом сообщил правительству и полиции местный священник, и с тех пор вот уже два года, как в грузинской деревне армяне отвращаются от «крестного хода». Вопрос об этой церкви (Хатис-Сопели. _ Б. А.) и церкви села Ратевани возбудил перед духовными и военными властями в 1899 г. местный священник Г. С. Байдошвили, и ходят слухи, что епископу Кириону уже поручено основательно расследовать дело об этих церквах и вернуть их грузинам. О ратеванской церкви мы будем сообщать читателю впредь» (стр. 578-579).

В этом же журнале находим и такое сведение: «Некие Калантаровы разобрали придворную Преображенскую церковь и использовали для строительства дома. Калантаровы присвоили государственное имение» (1901, N 6, стр. 506). Здесь же, «за ручьем, напротив Болнисского Сиона, на вершине горы, стоит сложенная из камней и украшенная замечательным орнаментом церковь. Купол ее обрушен. Церковь стояла в имении владельца чугунолитейного завода И. Т. Богача. Новый владелец намерен обновить церковь».

«На расстоянии двух верст от Болнис-Хачени (в ней жили до трехсот армян. _ Б. А.), в этом же ущелье, слева, расположена деревня Самцвериси, где жили грузины. Там занимаются садоводством. Все эти места принадлежат Шаншиевым. Здесь, на возвышении, где начинаются сады, стоит малая церковь Троицы, обновленная в 1870 г. Б. Гр. и Ниной Шаншиевыми. Сама обновительница этой церкви г-жа Нино Шаншиева сказала мне, что собиралась эту разрушенную церковь обновить на армянский лад, но по побуждению виденного сна освятила по-грузински» (журн. «Могзаури», 1901, N 11, стр. 1046).

На тот раз Господь уберег грузинскую церковь в Самцвериси от переделки в армянскую, но в конце концов она-таки не спаслась от армянских духовных лиц. Об этом свидетельствует факт включения ее в карту-справочник.

Здесь же содержится и следующее, со многих сторон заслуживающее внимания сведение: «К Ахалшени слева примыкает высокая гора, со старинной полуразрушенной церковью на вершине, называемой Новым Эли-Бабом. Престол ее грузины празднуют на вторую неделю по святой Пасхе. Греки же, по словам которых здесь прежде стояла старинная церковь святого Ильи-пророка, празднуют его 20 июля. В день престола здесь собирается множество греков из деревень Цалки, Цинцкаро и других мест. Тому назад четыре года здешние тертеры вознамерились присвоить ее, но греки, как народ упорный, прибегли к кулакам и спустили тертеров с вершины высокой горы вниз, к реке Машавера. У подножия горы Эли-Баб, справа, на горе Тапана есть еще одна старая церковь. Она и Эли-Баб глядят одна на другую, и как на стенах церкви Тапани, так и Самцвериси и Хатис-Сопели, не видно никаких старинных надписей, а в некоторых местах хитро выведены наново армянские буквы».

На это же жалуется некий монах в опубликованной обширной статье «Наши исторические следы и их истоки»: «Старинных наших следов не оставляют в покое и насильственно присваивают (армянские духовные лица. _ Б. А.)... разрушают и разбирают, уничтожают надписи, а мы знай себе спим. Не пора ли протереть глаза, подойти поближе, вглядеться в этих кудахтающих кур и предпринять что-нибудь для спасения наших древностей» (Газ. «Иверия», 1895, N 172).

Видимо, присвоение чужих церквей вошло в плоть и кровь некоторых армянских духовных лиц. К сожалению, стирание грузинской эпиграфики и нацарапывание армянских надписей на старинных грузинских церквах в Квемо-Картли продолжается и поныне... Недавно телепередача «Мацне» рассказала о безнравственных поступках, которые совершают некоторые живущие там армяне.

_Б_ сообщает нам: деревня Акура _ владение Бараташвили. Он обменял ее с каким-то армянином на деревню Камарло. «Посреди деревни (Акура. _ Б. А.) стоит каменная церковь, освященная в старину именем Божией Матери. Новый владелец ее немножко подновил и по обыкновению... приставил армянский каменный алтарь». Но строительство алтаря не было доведено до конца. Он еще не освящен. Несмотря на это, жалуется автор, «грузинский священник никогда не проводит в этой церкви служб для грузин, потому что местный помещик не позволяет ему этого». Прямо по пословице «Пришлая курица прогнала домашнюю». Надувшийся от грузинского добра торгаш запрещает местным жителям грузинам ходить в грузинскую церковь, тогда как законами всех времен запрещено присвоение церквей, прежде предусматривавшееся во время продажи имений. Об этом законе автор _Б_ с надеждой писал в предыдущей статье, но, видимо, все старания грузин оказались напрасными. Ладно! Пусть не юридическое право, но ведь существует совесть, неписаные нравственные законы...

В конце автор снова обращается к российским властям: «Необходимо, чтобы правительство рано или поздно обратило внимание на этот случай, хотя бы для того, чтобы в живущих здесь грузинах не поколебалась вера. Пока не поздно, имеющий уши да слышит», _ грустно взывает автор к соотечественникам и властям. И тут же замечает по поводу Питаретской церкви: «Все еще в запустении без присмотра, если не возьмется за дело кто-нибудь из «янцев». В деревне Тандзиа, на родине Сулхана-Саба 1, есть церковь с грузинскими скорописными надписями. Но, несмотря на это, Тер-Карапет запер ее на замок и зовет армянскою церковью» (стр. 151).

1 С.-С. Орбелиани _ выдающийся грузинский писатель, лексикограф, дипломат (1658 _ 1725).

Что и говорить, далее разнузданность и бесчестность идти не могут!

Мы попытались с помощью фактографического материала показать довольно-таки неблаговидные поступки в связи с присвоением грузинских церквей в Квемо Картли. Думается, наши предки в прошлом веке действенно боролись за сохранение этих древнейших грузинских святынь и защиту их от армянских духовных лиц и купцов. К сожалению, их старания остались втуне, всеми упомянутыми и многими другими церквами армяне все-таки завладели, и они внесены в анализируемую карту-справочник. Эта карта-справочник была оперативно распространена летом 1995 г. среди проживающих в Грузии армян (а также во всемирном масштабе). Не требуется особой прозорливости, чтобы понять, какую цель преследуют распространение и популяризация этой карты-справочника.

Недуг присвоения так засел в армянских духовных лицах, что они не пренебрегали им и в мусульманском окружении и старались заполучить грузинские церкви и там.

Вот что сообщает нам «Ингилоец Джанашвили» (Мосэ Джанашвили): «Кроме упомянутых церквей, есть на окраине Белакани еще одна церковь, которую лезгины зовут «Нурикилиса» _ «Храм Благодати». Она была очень красивая, купольная, обведенная стеной. Торговавшие в Белакани армяне хотели присвоить ее, но потомки Туры Вачнадзе _ Галаджевы им не позволили» (журн. «Могзаури», 1801, N 8-9). В статье «Описание Эрети», помещенной в этом же журнале (1903 г., N 1 _ 4), «Ингилоец Джанашвили» отмечает: «В деревне Вардашени была старинная церковь XIV в. во имя Ильи-пророка. На ее входных вратах была скорописная надпись. В 1855 г. пономарь этой церкви, некто Александр Силиков изменил грузинской православной вере и принял григорианское вероисповедание. Он задумал разрушить эту церковь и построить вместо нее армянскую, но грузинское православное население этого не позволило. Тогда исчезли грузинские надписи. Чьими стараниями, догадаться не трудно. Много попыток присвоения церкви было и потом, но им было оказано жестокое сопротивление, и захвата не допустили. Армяне вознамерились завладеть и стоявшей у входа в деревню Нишис-Цмери (святыня), но пастырь отстоял ее. Они, однако, от своего не отступают.

Часовни Св. Елисея принадлежали православным удам (албанцам. _ Б. А.). Здесь же жил пономарь Петр Силиков. Но явился карабахский армянин, некто Мурадов, тертер, и пообещал пономарю _ вместо часовен построить церковь, чтобы в ней молились православные. Петр Силиков дал сдуру согласие с тем условием, что он останется пономарем при церкви. Тертер Мурадов построил церковь (нет сомнения, что его финансировал и помогал Эчмиадзин. Это армянское духовное лицо было специально направлено для распространения григорианской веры).

Тем временем пономарь Петр преставился, тертер освятил церковь по-армянски и назвал ее «Егише Аракел». Пошли жалобы, но армяне сунули взятку и прибрали к рукам и эту церковь. Одним словом, как сообщает Мосэ Джанашвили, «армянские духовные лица действовали против православных очень агрессивно, тем более, что в этом деле им способствовали русские...». Когда русские покорили Нухинское ханство, Паскевич усилил армян в этом краю, и оставшиеся без пастыря православные понемногу принимали армянское вероисповедание», «а вообще-то в этом краю армянских церквей никогда не было», _ добавляет Джанашвили.

В N 83 газеты «Иверия» от 28 апреля 1887 г. я обнаружил такое сведение: «Варташен отстоит от Нухи на тридцать пять верст. Здесь на третий день после Пасхи отмечают день Св. Елисея. Этой деревней владеют местные армяне, хоть грузины и не уступают ее».

Автор публикации на грузинской языковой почве толкует «Варташен» как «вард-нашени» _ «возведенный из роз». Весной обычно вся деревня покрыта цветущими розами. Армяне же, _ добавляет публикатор, _ связывают возникновение деревни с каким-то Вартапетом.

Какими неприемлемыми методами боролись армянские духовные лица за обращение грузинского православного населения в григорианскую веру, видно из следующего сведения, приводимого автором публикации: «Недавно совершенно случайно было обнаружено, что сына одного грузина внесли в чужой список под следующими именем и фамилией: Арутин Киракозянц». Как выяснилось, фамилия этого ребенка Бабунашвили, а имя Михо». Комментарии излишни...

Хотя в связи с этим не будет лишним напомнить читателю: наплыв армянских духовных лиц с целью обращения грузинского населения в григорианскую веру имел массовый, планомерный характер и направлялся из Эчмиадзина. Этому способствовало такое правило: когда богатые армянские горожане приобретали имения грузинских князей, грузинские крестьяне как бы оказывались обязанными переходить в веру нового владельца. Энергичные действия армянских священнослужителей («крестные ходы») среди грузинского населения, их подкупы, переманивание различными способами упрощали обращение грузинского населения и подпадания его под влияние армянского священства. Из публикации _Б_ нам известно, что российское правительство запрещало подобные действия законом, но этот запрет не шел дальше бумажного предписания. Напротив, российская администрация в XIX в. способствовала разобщению и противопоставлению грузинского и армянского населения и даже поощряла переход грузин в григорианскую веру. Ранее же, в конце XVIII в., по законодательному акту Давида Батонишвили, «армянам ни в каком виде не позволяется обращать людей, придерживающихся господствующей грузинской православной религии, в собственную веру» (Г. Майсурадзе. Кто нарушает традиции добрососедства. (Газ. «Литературули Сакартвело», 1992 г., 22 мая).

К сожалению, эти процессы продолжаются. Несколько лет тому назад часть населения Квемо Картли, хорошо помнящая свою грузинскую принадлежность, восстановила грузинские фамилии и православную веру. За этим последовала достаточно острая отрицательная реакция г-на П. Мурадяна _ «Грузинские григориане. Миф и реальность» (Газ. «Эпоха», 1990, N 8). Соответствующий аргументированный ответ ему дал проф. Г. Майсурадзе (Газ. «Литературули Сакартвело», 1992, N 22).

Таким образом, присвоение грузинских церквей явилось первым этапом, за которым с необходимостью последовал второй _ обращение живущих вокруг этих церквей грузин в григорианскую веру.

Несмотря на то, что о грузинской принадлежности известного Гуджабского храма опубликована не одна статья, армяне тем не менее им завладели. Этот факт зафиксирован в «Словаре топонимов Армении и близлежащих к ней территорий» (том I, 1986, том II, 1988, Ереван, на армянском языке). В этом словаре по поводу Гуджабского храма отмечено: «В стране Худжап-Сомхети Гугарк, гавар Ташири, неподалеку от деревни того же имени, построен в XIII в. Этот храм находится в Армянской ССР, в деревне Привалово Калининского района. Храм построен в греческом архитектурном стиле и, естественно, сохранился как образец греческого зодчества».

Знаменателен факт, что в V том армянской энциклопедии (1979) Гуджаби не внесен. Не упомянут он и в древних армянских источниках. Но этот фактор не помешал армянским ученым с целью присвоения спешно внести вышеназванные топонимы во второй том словаря. Признать храм образцом армянской архитектуры не решились, но грузинскую принадлежность не признали и объявили греческим. К тому же, что самое главное, присвоили. Между тем храм Гуджаби является памятником грузинской архитектуры XIII в. (К. Абашидзе, К. Харадзе, Ак. Геловани и др.). Еще большее сожаление вызывает то, что с целью овладения Гуджабским храмом граница Армении перемещена на 400 метров, с тем, чтобы грузинский монастырский комплекс оказался на территории Армении (К. Харадзе. «Подлинные наследники памятника». Газ. «Ахалгазрда комунисти» («Молодой коммунист», 1988, 15 октября). Что касается грузинской строительной надписи в Гуджаби, то армяне ее уничтожили еще в прошлом веке. Сведение об этом сообщает нам журнал

«Мцкемси» («Пастырь») за 1896 г. Эту информацию грузинский журнал перепечатал из «Московских ведомостей».

В упомянутом словаре и вообще в исследованиях армянских авторов при рассмотрении исторических памятников и топонимики Квемо Картли или Самцхе-Джавахети часто нарочито подчеркивают наличие армянских надписей на старинных надгробных камнях в этом регионе. Тем самым недвусмысленно намекается на якобы армянскую принадлежность этого памятника или края. Нам думается, что и в этом случае не исключена фальсификация армянских надписей на этих камнях. Основание для такого предположения дает нам следующее сведение из «Московских ведомостей» (1896 г., 6 января): «На одном старинном забытом кладбище, у грузинской церкви, близ стеклодувного завода Кученбаха (Дманисский уезд) в последнее время появились совсем новые доски с армянскими надписями». Этот факт ясно свидетельствует о том, что имела место установка камней с фальшивыми армянскими надписями, закапывание в землю тех или иных грузинских исторических памятников. Подобные неблаговидные поступки некоторые люди совершают и сейчас.

Летом 1990 г. в селе Ахкерпи Марнеульского района стоял батальон грузинской полиции под командованием генерал-майора Гелы Ланчава. Генерал получил информацию о том, что какой-то человек с рюкзаком каждое утро приходит в старинную грузинскую базилику неподалеку от села и остается там до вечера.

Выяснилось, что какой-то армянин подрыл в базилике фундамент и, стоя в рытвине, высекал на третьем снизу камне фундамента армянскую строительную надпись... Старик-грузин, житель села, пожаловался генералу и сообщил, что это не первый случай. Подосланные армяне часто высекают армянские надписи на старинных грузинских церквах. (Обо всем этом мне сообщил сам г-н Гела Ланчава.)

Не буду выяснять, по чьему заданию и с какой целью выцарапывают армянские надписи на грузинских исторических памятниках. Факт один: результат подобных безнравственных поступков налицо _ многие старинные грузинские церкви Квемо Картли, Самцхе-Джавахети и других краев ныне в составленной г-ном С. Карапетяном карте-справочнике проведены как армянские.

Небезынтересно остановиться на отмеченных в карте-справочнике церквах Самцхе-Джавахети. Сначала несколько слов о поселении армян в этом краю.

По словам акад. И. Джавахишвили, до 1829 _ 1830 гг., в Самцхе-Джавахети 95% населения составляли грузины, но в 1829 г. администрация царской России, в частности подкупленные богатыми армянами должностные лица во главе с Паскевичем, переселили туда из Эрзерума 20000 армянских семей. Жившее же здесь исконно грузинское население было вынуждено бежать, поскольку его лишили права проживать на собственной земле. Так искусственно было изменено демографическое равновесие в Самцхе-Джавахети в пользу армян. Прибывшие сюда армяне, так же, как и в Триалети-Цалке, нашли здесь грузинские церкви и монастыри и по обыкновению принялись ими завладевать (Журн. «Могзаури», 1901, N 8-9).

Аналогичное Самцхе-Джавахети положение сложилось и в Цалке (Триалети). В XVIII в., по словам Вахушти, «триалетцы, как и дманис-хевцы, отличались смелостью и привлекательностью и всех в этом превосходили». Эти «превосходящие всех» грузины от превратностей времен исчезли и их жилища в 1829 _ 1830 гг. заняли переселившиеся из Турции армяне и греки. Тот факт, что триалетские (Цалка) грузины окончательно исчезли, очень мешает историкам: «Новое население не знает подлинных названий и функций ни одного из памятников по старинным легендам и преданиям» (Л. Меликсет-Бег. К вопросу изучения остатков материальной культуры и топонимики Триалети-Цалки, 1934, стр. 24). Еще шире коснулся этой наболевшей проблемы Еквтиме Такайшвили, отметивший: «Новопоселенцы разоренной в результате перманентных нашествий Триалети армяне и греки... присвоили наши готовые храмы, иногда даже с пергаментными церковными книгами, и обратили их в свои приходские церкви, впервые без всякой переделки. Но затем постепенно начали их приспосабливать, расширять, переделывать, иногда на месте их строить новые, некрасивые и неуклюжие, но более просторные. Конечно, до конца не сохранилось и десятой части того, что было, и только остатки показывают, что вся Цалка была ими покрыта, на каждую деревню их приходилось по нескольку» (АЭРЗ, IV, стр. 3-4).

Это положение, сформулированное великим Еквтиме Такайшвили, полностью применимо к Самцхе-Джавахети, на что горько сетует абориген этих мест, известный ученый и общественный деятель, «Некий месх» (Иванэ Гварамадзе): «Некоторые армяне не удовлетворились политыми кровью наших отцов и дедов плодородными землями, извлеченными из них многообразными богатствами и достоянием, и когда насытились, усилились, укрепились благодаря взаимной поддержке, то принялись разорять почитаемые нами церкви и монастыри. Где сумели, присвоили уставные надписи, стерли и начали выцарапывать их по-своему не только на церквах... а также на плитах и камнях разоренных деревень. Где не сумели завладеть церквами, исписанные и расписанные камни разбили, кладбища разорили. Во многих местах разнесли плиты с грузинскими надписями, старинные кладбища при церквах перерыли, кости сбросили в овраги и потоки. Так же, как с деревней Сакеле, где разорили расположенное вокруг католической церкви кладбище, поступили и с другими. Поныне курды, турки, таракамы, мусульмане с почтением и уважением обращаются с нашими церквами, а некоторые из армян относятся враждебно. Справедливо сожалеет Б. Клдиа о всеобщей безжалостности, от священника до народа, но никто нас не слышит, присваивают и Тбилиси, что уж там говорить об Аспиндзе и Абастумани?..» (Журн. «Могзаури», 1901 г., N 11, стр. 1035, 1036).

«Некоему месху» принадлежат статьи о Самцхе-Джавахети, в которых описано положение церквей и монастырей (Институт рукописей им. К. Кекелидзе АН Грузии. Личный архив Ив. Гварамадзе, N 2786, 2787 _ «Описание нескольких церквей и монастырей» и «Путешествие 1906 - 1909». Также газ. «Дроэба», 1879, IV-25, 26, VIII-24, 1882 _ VIII-13-14 и др.). Вся деятельность Ив. Гварамадзе, а сомневаться в его порядочности не приходится, была направлена на сохранение древнегрузинских памятников. Вышеприведенные слова он вынужден был высказать в связи с неблаговидными поступками некоторых армян, выразив тем самым свою душевную боль. К сожалению, усилия грузинских патриотов ни в Квемо Картли, ни в Картли-Кахети и Самцхе-Джавахети результата не принесли и недуг присвоения продолжал развиваться. Это видно хотя бы на примере внесенных в карту-справочник переделанных в армянские церквей, расположенных в этих местах.

О том, как разрушали старинные грузинские церкви, а прекрасно отесанные камни и другие материалы от них использовали для строительства новых армянских церквей, имеются и другие свидетельства. Одно из них принадлежит Ив. Ростомашвили: «Село Аракали, Диди Аракали, расположено к юго-востоку от Ахалкалаки, примерно в 20 верстах от него, на высоком левом берегу реки Тапаравани. Здесь сейчас живут переселенные из Эрзерума армяне. Прежде жили грузины. Старинную грузинскую церковь пришельцы (армяне. _ Б. А.) разрушили и из оставшихся прекрасных камней построили новую, армянскую. Два больших камня от разрушенной церкви сохранили грузинскую надпись: «Тевдоре святой...» («Ахалкалакский уезд в археологическом отношении», Тифлис, 1898, стр. 35).

Нами в этом труде уже упоминался Джиграшен: «Здесь есть старинная грузинская церковь, обращенная ныне армянами в свою, с грузинским же кладбищем во дворе церкви». На этой обращенной в армянскую церкви Ив. Ростомашвили видел грузинскую надпись: «Господи, помилуй строителей...» (стр. 54).

В селе Кулалаши жили армяне и татары: «В селении этом доныне сохранились старинная крепость с башней и старинною церковью, превращенной армянами в приходскую» (стр. 75).

В селе Сатхе на восточной стене ныне обратившейся в развалины старинной грузинской церкви: «Нынешние поселенцы Сатхи, армяне, пристроили свою довольно красивую церковь» (стр. 105).

В карту-справочник включена «Аластанская церковь «Хараба». Она стоит в центре села. Относится к XVI-XVII вв. Полуразрушена». Вначале мне подумалось, что «Хараба» это искаженная армянская форма грузинского «Хареба» _ «Благовещение», но вспомнилось, что это слово часто слышится в армянской речи и по-грузински означает «испорченный», «испоганенный». В армянско-русском словаре этого слова не обнаружилось, и я обратился к «Толковому словарю грузинского языка» Сулхана-Саба Орбелиани, где его тоже не оказалось. Гр. Ачарян в «Толковом словаре армянского языка» толкует это слово следующим образом _ арабское, означает «разоренный», «оскверненный». В словаре Ст. Малхасяна это слово указано с тем же значением.

Правда, в грузинских словарях слово «Хараба» не встречается, но оно зафиксировано у С. Джикия в «Пространном реестре вилайета Гурджистана» (том III, 1958): «Село Малые Ханчали. Близ этого села показывают новые, на месте Тез-Хараба» (стр. 354). «У озера Хараба-тба, откуда вытекает река, расположена Хараба-Дума, и озеро называют Дума».

Слово «Хараба» встречается также в старинных грузинских грамотах и употребляется именно в значении «оскверненный», «покинутый». Армянские беженцы в Грузии были поселены в таких именно местах. Позднее они в годы лихолетья осели на оставленных, покинутых грузинами местах. Одна группа поселилась в покинутой грузинами деревне Аластани. В ней обнаружили оставленную, запущенную грузинскую церковь и использовали ее, назвав «Хараба». Таким образом, нейтральное слово «хараба» обратилось в название церкви (сравн. церковь Святого Просветителя _ Наохреби (Разоренная), в Ахалцихском районе, а также грузинскую фамилию _ «Харабадзе».

В связи с этим нельзя не обратиться к монографии безвременно погибшего историка, духовного лица Георгия Бочоридзе _ «Поездка в Самцхе-Саатабаго» (1992). Георгий Бочоридзе был первым квалифицированным ученым после Еквт. Такайшвили, описавшим этот край (этнические, религиозные картинки, пословицы, эпитафии, эпиграфический материал и др.). Каждая строка его монографии пропитана горючими слезами. От его взгляда не укрываются даже незначительные на первый взгляд детали. К примеру, о небольшой однонефной церкви Св. Георгия в с. Удэ он пишет: «Западное окно заделано и поверх него лежит небольшой камень с армянской надписью, поставленный при обновлении» (стр. 64). Факт, что армянский строитель при обновлении грузинской церкви вставил камень с армянской надписью. Сознательно или несознательно, значения не имеет. Результат один и тот же. Видимо, армянские мастера проявляли повышенную национальную склонность при строительстве и обновлении грузинской церкви.

Нельзя равнодушно читать одну из грустных страниц путешествия Георгия Бочоридзе. Приведу довольно обширный фрагмент, поскольку из него хорошо видно, ценой каких страданий и мучений собирал Георгий Бочоридзе грузинский исторический материал на собственной родине.

Со слов 80-летнего старца Якоба Балахашвили историк зафиксировал факт о том, что в стену здания армянской школы в селе Цкалтбила вделаны привезенные из села Фетобани изображения царя и царицы и камень с надписью. Исследователь спешно отправился для осмотра и виделся с заведующим Цкалтбильской армянской школы неким Ервандом Симоняном и педагогом Акопом Абрамяном. Объяснил цель приезда, но получил вежливый отказ. Бочоридзе стал настоятельно требовать разрешить осмотреть помещение. При осмотре над дверью обнаружил камень, ранее находившийся над окном, с вырезанными по традиции отверстиями. Там же заметил и другой камень, оштукатуренный известью. Исследователь попросил очистить его от наслоения. Договорились об оплате, и после очистки проявилась прекрасный барельеф с моделью церкви. Тогда заведующий Симонян признался _ на камнях что-то изображено и просматриваются две-три буквы. На просьбу Георгия Бочоридзе снять камни за определенную плату был получен отказ. Заведующий Ерванд Симонян потребовал разрешения из Ахалцихе. А доверенность, полученную Георгием Бочоридзе в Тбилиси, счел недостаточной. «Заведующий Ерванд Симонян после долгих настояний, _ пишет Георгий Бочоридзе, _ на словах согласился, но делу мешал всеми возможными способами». В деревне, насчитывающей триста дымов, Г. Бочоридзе не удалось найти человека, который бы согласился снять камень. Оказывается, Ерванд Симонян предупредил односельчан, чтоб они не брались за это дело. Ходьба от двора ко двору не дала никаких результатов. «С самого начала, когда они пытались скрыть камень, я почувствовал, что дело плохо, что оставлять камень на месте долее невозможно. Доселе он был скрыт, никто о нем не знал, а сейчас выявлен. Если уехать и вернуться снова, камня можно будет уже не найти, его могут уничтожить. Поэтому я решил, если даже в кармане у меня не останется ни копейки, любым способом перебросить камень в безопасное место», _ отмечает Георгий Бочоридзе. Тем более, что Ерванд Симонян подозрительно настаивал на том, чтобы он сначала осмотрел другие места, а потом вернулся. Наконец вышедший из терпения Георгий Бочоридзе взялся за камень сам. Увидев это, два армянина-крестьянина согласились ему помочь за 20 рублей. Чтоб они не схитрили и не разбили камень при снятии, Г. Бочоридзе попросил поставить деревянные козлы, но во всей деревне ничего подобного «не оказалось». Поэтому к стене подгребли землю, камень благополучно сняли, но теперь проблемой стало перевезти его в Вале. Крестьяне-армяне требуют за переброску камней все больше и больше. С такими мучениями, кое-как камни были доставлены в Вале: «Отволок их во двор старой церкви. Собралась масса народу, стар и млад, мужчины и женщины. Сняли камень с арбы, увидели, что он оштукатурен известью, обругали цкалтбильцев за то, что они это сделали. Я распорядился принести воды. Известь смыли. Большой камень заблестел от чистоты, и показался прекрасный барельеф. Это обрадовало меня, и я принялся искать надпись, но найти нигде не мог... Тем временем отмыли и второй камень. Мне и раньше говорили, что грузинскую надпись выскребли. Я не верил словам учителя-армянина о том, что сохранилось всего две-три буквы под крестом. Я думал, что это обыкновенная подпись под крестом, на самом же деле на камне был текст в двенадцать строк, позже выскобленный, при том, что крест оставлен, и по сторонам от него сохранились три-четыре буквы. Было очень жалко и обидно, но что поделаешь, из целых 12 строк не прочитывалось и десяти букв... Перевозка камней из Цкалтбилы в Вале (3 версты) обошлась мне в 72 рубля, а за выгрузку камней из арбы, перенос, смывание и установку в церкви вальцы не взяли с меня ни копейки», _ пишет Георгий Бочоридзе (стр. 72). На этом печальном, и не только печальном событии я остановился столь подробно потому, что через него ясно видно негативное отношение некоторых армян Самцхе-Джавахети (и, к сожалению, не только этого края) к грузинским историческим памятникам. Тенденция явная _ выскоблить, стереть все сведения, сообщающие о грузинах, и объявить их своими.

Удивительно _ знают, что являются пришлыми, знают, что тот или иной исторический ли или не исторический памятник _ не их, а все равно объявляют своей собственностью. В то время как греки, евреи и др. никогда таких безосновательных претензий не предъявляли. Акад. Н. Бердзенишвили указывает на факт соскабливания надписи с церкви в селе Фока и заключает: «Печальные примеры подобных преступлений встречаются нам и в других местах Джавахети» («Вопросы истории Грузии», 1967, том IV, стр. 248). Последуем снова за Георгием Бочоридзе: «Надпись на камне специально стерта каким-то инструментом. Речь идет о камнях с надписями из деревни Агарис Цкаро. В Ахалцихе есть две церкви Св. Стефана _ одна в околотке Дарамагла, на месте нынешней армянской церкви Св. Стефана, в древности была грузинской церковью, армянская же церковь новая» (стр. 166). Вторая, по сведениям карты-справочника, в околотке Рабат, построена в 1840-е гг., наверняка армянская». Георгий Бочоридзе замечает: «Ахалцихская церковь Св. Знамения. Здание новое, построено на месте грузинской церкви. Купольное».

По карте-справочнику, в Самцхе-Джавахети всего 127 армянских церквей. Из них 40 построено до 1800 г. Выходит, что на протяжении ста лет (1800-1900) армяне «построили» в этом краю 87 церквей. В XX в. по понятным причинам в Самцхе-Джавахети (так же, как и в других местах) церквей было построено немного. Между тем получается, что в Ахалкалакском, Ахалцихском, Адигенском, Аспиндзском и Боржомском районах армяне строили в год по одной и более церквей.

Следует принять во внимание, что церкви эти фундаментальные, прочные строения, а не наспех выстроенные времянки. Строительство церквей такими темпами при тогдашнем медленном передвижении и ручном труде представить себе невозможно.

Не только в прошлом веке, но и сегодня, в условиях механизированного строительства, в столь короткий отрезок времени столько зданий, тем более церковных, возвести немыслимо.

В чем же дело?

Дело в том, что армяне воспользовались «мягким рыцарством» грузин, взялись за грузинские церкви и использовали их, как хотели. По многочисленным сведениям акад. Екв. Такайшвили, акад. С. Джикия, «Некоего месха» (Иванэ Гварамадзе),

Ив. Ростомашвили, «Некоего монаха» (по нашему предположению _ Мосэ Джанашвили) и других, прибывшие в Самцхе-Джавахети, Триалети (Цалка), Квемо-Картли (Гогарани) армяне беззастенчиво завладели имевшимися в местах новых поселений грузинскими церквами и обратили их в армянские. Вот почему, как грибами после дождя, усеяны эти регионы «армянскими» церквами. Были случаи, и немало, когда некоторые грузинские церкви разбирались и из материала от них (хорошо отесанные камни и др.) строились новые армянские церкви. Это подтверждается хотя бы вышеприведенным сведением Ив. Ростомашвили о церкви в селе Аракали.

Указанные в карте-справочнике армянские церкви в Западной Грузии немногочисленны и построены в XIX в. Самым неожиданным представляется факт наличия в прошлом веке армянской церкви в Зугдиди. Между тем в справочнике черным по белому выведено: «Зугдиди, церковь, вторая половина XIX в.». В конце приписано нечто неопределенное, вроде вопросительного знака, но, тем не менее, факт документирован. Поэтому я обратился в Краеведческий музей г. Зугдиди. Научный сотрудник Марина Кобалиа проявила большую отзывчивость и выдала мне примечательный документ. С готовностью оказали поддержку владыка Гурам, отец Закариа и отец Басиле, за что выражаю им глубокую благодарность.

Документ хранится в отделе литературы указанного Музея. Это письмо епископа мингрельского Антона Чкондидели владетелю Давиду Дадиани. Написано оно на одном листе, скорописью, разборчиво. Легко читается. «Во исполнение предписания Вашего сиятельства от 13 октября текущего года N 1235 имею честь представить следующее сведение. В подчиненной мне епархии Вашего владения имеются кафедральный собор один, приходские церкви _ 242, дворцовые церкви _ 32, кладбищенские церкви _ 6, и еще приписанных 28 церквей. В их числе каменных церквей _ 150, дощатых _ 148. В епархии духовных лиц насчитывается 2156, дымов в расчете по четыре человека на каждый _ 539. Прихожан из князей и дворян в Мингрелии всего проживает 1948 душ обоего пола, купцов, менял и других городских жителей 2745 душ, крестьян же 208.286 душ, в расчете четыре человека на дым _ 27.071 дымов. Монастырей в Мингрелии: в Лечхуми (три), в Цагери, Саирме и Награневи, а также в Одиши _ в Цаиши и Хоби. Примите мои уверения в искреннем почтении к Вашему сиятельству. Епископ Мингрельский Антон Чкондидели. Октябрь, N 865, 1852 г. Его сиятельству владетелю Мингрелии Давиду Левановичу Дадиани».

Автор, епископ Мингрелии Антон Чкондидели, делает своеобразный отчет владетелю Мингрелии, супругу Екатерины Чавчавадзе 1, Давиду Дадиани, и дает подробное сведение о количестве и положении церквей в Мингрелии (и не только в Мингрелии). В этом плане привлекает внимание информация: «Купцы, менялы и иные городские жители _ 2745 душ». Под менялами подразумеваются скорее евреи, нежели армяне (синагоги не учитывались). Евреи в Мингрелии жили издавна _ в Бандзе, Сенаки и других местах. Хотя в Рухи была определенная группа армян, но на каком уровне ассимиляции находились эти армяне-ремесленники, сказать трудно. По этому документу не видно, были ли в Рухи или Зугдиди какие-либо армянские церкви. Если бы были, Антон Чкондидели непременно бы их отметил. Церкви Мингрелии он описывает детально, каменные перечисляет отдельно, деревянные отдельно. Рисует даже демографическую картину того периода и т. д. Но нигде, даже в Зугдиди, не подтверждается факт наличия хоть небольшой армянской диаспоры. Так откуда же было взяться церкви? Правда, письмо датировано 1852 годом, но трудно предположить, чтобы во второй половине прошлого века в Зугдиди поселилось столько армян, чтобы возникла необходимость строительства армянской церкви.

1 Дочь выдающегося грузинского поэта-романтика А. Чавчавадзе, в будущем правительница Мингрелии.

По сведению г-жи Марины Кобалиа, в Зугдидском краеведческом музее хранится послание католикоса всех армян Матеоса к Давиду Дадиани. В нем католикос благословляет Давида Дадиани и поздравляет его с выздоровлением от болезни супруги его Екатерины Чавчавадзе.

Здесь же отмечу _ в Зугдиди не зафиксирована армянская церковь и в 1911-1918 гг. (Центральный Архив Грузии. Синодальные записи грузинских церквей, фонд 489, опись 12).

Для выявления объективной картины мы сочли целесообразным привести имеющийся в Центральном Архиве Грузии перечень армянских церквей по районам: Богдановка (Ниноцминда) _ 16 (1911-1916), Ахалцихе _ 10 (1911-1916), Ахалкалаки _ 31 (1911-1916), Гурджаани _ 5 (1911-1915), Хашури, Карели _ 4 (1911-1918), Телави _ 8 (1911-1918), Гори _ 10 (1912-1918), Цалка _ 10 (1911-1919), Гардабани _ 10 (1911-1920), Дманиси _ 2 (1920), Болниси _ 2 (1911), Марнеули _ 4 (1911-1916), Сигнахи _ 5 (1911-1921), Тетри-Цкаро _ 11 (1911-1918). В указанные годы эти церкви действовали (Синодальные записи, фонд 489, опись 12).

В доступных нам научной литературе и источниках мы не нашли зафиксированной картой-справочником «Чайлурской армянской церкви Божией Матери (Св. Георгия), построенной в 849, 1893-94». В этом селе, Чайлури, есть грузинская церковь Св. Георгия (1907-1916, Центральный Архив Грузии, опись 12). Наличие армянской церкви в Чайлури (849, IX в.) нигде не подтверждается, и почему она внесена в карту-справочник, непонятно.

Как я отмечал, об имеющихся в Грузии армянских церквах имеется немало сведений в синодальных записях Армянской епархии Грузии. Если учесть тенденцию к присвоению армянского духовенства по отношению к грузинским церквам и православному населению, доказательства чему нами приведены во множестве, полностью довериться синодальным записям Армянской епархии будет трудно. Но с осторожностью использовать их можно, естественно после тщательной проверки, сверки и сравнения с историческими источниками, объективного критического анализа.

Не вызывает сомнения факт существования армянской церкви в селе Лайлаши Цагерского района. В прошлом веке в этой церкви служил дед известного ученого, первого президента Академии Наук Армении, И. А. Орбели. Таких армянских церквей в Грузии немало, и об этом никто не спорит, хотя к 1911-1916 гг. армянская церковь в Лайлаши уже, видимо, не действовала (Центральный исторический архив Грузии. Синодальная запись, фонд 489, опись 12).

Факт и то, что на некоторых армянских церквах, построенных в 1800-1900 гг., дата строительства не проставлена и стоит только год обновления, восстановления, перестройки. И это обстоятельство вкупе с отмеченными фактами дает основание думать, что церкви были грузинскими и поэтому дата их первоначального строительства в карте-справочнике сознательно обойдена. Менее убедительно то, что г-ну С. Карапетяну не удалось установить даты строительства этих церквей. Если мое предположение верно, то приведу краткий, неполный список этих церквей:

Ахалцихский район _ церковь Св. Сиона в Цугрути, церковь Св. Григория в Ахалцихе, церковь Св. Креста в Диди Памачи (Св. Стефана).

Ахалкалакский район _ церковь Св. Квирацховели в Алатумани, церковь Божией Матери в Баралети, церковь Св. Матфея в Бурнашети, церковь Св. Гамбарцума в Гюмбурда, церковь Св. Карапета в Карцахи, церковь Св. Просветителя в Маджадиа, церковь Божией Матери в Диди Самсари, церковь Божией Матери в Мерениа, церковь Св. Креста в Тркна, церковь Св. Арутина в Патара Самсари, церковь Св. Богородицы в Олавери, церковь Св. Тадеоса в Ордже, церковь Клдис Наквети в Бардугимно.

Аспиндзский район _ церковь в Тмогви, церковь Св. Ованеса и Карапета в Хертвиси, церковь Св. Креста в Тамала.

Боржомский район _ церковь Св. Карапета в Табацкури.

Дата первоначального строительства не указана также на церквах, построенных в Квемо Картли в XIX в.

Болнисский район _ церковь в Каиурта, церковь в Баличи, церковь Богородицы в Болниси.

Гардабанский район _ церковь Св. Саргиса в Ахалсопели, церковь в Авчала, церковь Богородицы в Соганлуги.

Марнеульский район _ церковь Св. Месропа в Диди Шулавери.

Цалкский район _ церковь Св. Стефана в Бурнашети, церковь Св. Арутина в Дереви, церковь Св. Георгия там же, церковь Св. Саргиса в Габури, церковь Богородицы в Кизикилиса, церковь Св. Знамения (Св. Георгия) в Гушачи, церковь Св. Саргиса в Нардевани, церковь Св. Стефаноса в Джини (Чиквили), церковь Богородицы в Омни (Гюни).

Кахети: Гурджаанский район _ церковь Божией Матери в Мукузани.

Кварельский район _ церковь Богородицы в Хачмиани (Санавардо).

Картли: Каспский район _ церковь Св. Иакоба в Дуэси.

Список можно было бы и продолжить, но для наглядности, пожалуй, достаточно.

Особенно сомнительна «армянская» принадлежность указанных в карте-справочнике церквей, которые были построены начиная с VI-VII по XVIII вв. Список этих церквей мы приводим для заинтересованных читателей и научной общественности.

Самцхе-Джавахети: Ахалцихский район _ церковь Богородицы в Ахалцихе, 1356 г., церковь Св. Креста в Ивлите, 1650 г., часовня Матур _ XII-XIII вв.


Ахалкалакский район _ купольная церковь Креста «Ахалкалак» X-XI вв., церковь Джангавор в Ахалкалаки, XIII в., церковь Св. Ованеса в Баралети VI-VII вв., церковь «Катнаагбюр жам» XII-XIII вв. в Бежано, часовня «Хач» XII-XIII вв. в Бзавети, церковь «Джерул» XII-XIII вв. в Бурнашети, церковь «Тахунта» VII в. в Гюмбурда, церковь в Дадеши XII-XIII вв., церковь Св. Стефана «Ванк» IX-X вв. в Ихтила, церковь Св. Георгия, VII в., в Хандо, церковь «Кириа» XII-XIII вв. в Хандо, церковь Св. Саргиса XVI-XVII вв. в Хавети, церковь Св. Креста XI-XII вв. в Хорении Эревмани, церковь «Бори-Жам» XII-XIII вв. в Хорении, церковь «Плац-Жам» XVI-XVII вв. в Карцахи, церковь «Штаби-Жам» XI-XII вв. в Кокии, церковь «Калтубани» VI-VII вв. в Кокии, кладбищенская церковь в Кокии XII-XIII вв., церковь на старом кладбище в Корхи VI-VII вв., церковь X-XI вв. в Оками, ванк Св. Ованеса XII-XIII вв. в Маджадиа, церковь XII-XIII вв. в Мартуни (Хоспиа). Название Мартуни село получило после установления Советской власти (С. Джикиа. Пространный реестр вилайета Гурджистана, 1958, том III, стр. 311), Скальная церковь XI-XII вв. в Диди Самсари, Скальная церковь «Хач-Магара» XII-XIII вв. в Диди Самсари, церковь «Котрац жам» XII-XIII вв. в Мерениа, церковь X-XI вв. в Модегами, церковь XV-XVI вв. в Мурчвахети, церковь XI в. в Вачиани, церковь XII-XIII вв. в Турцхе, церковь Св. Георгия XII-XIII вв. в Патара Самсари, церковь XII-XIII вв. в Кархепи, церковь «Харта» XII-XIII вв. в Кархепи, церковь «Азмана» XII-XIII вв. в Кархепи, церковь XII-XIII вв. в Орджа.

Аспиндзский район _ церковь XII-XIII вв. в Токи, церковь Св. Креста XII-XIII вв. в Хизабавра, церковь Тамала XII-XIII вв. в Дамала.

Ниноцминдский район _ церковь XII-XIII вв. в Аспара, церковь «Хари-Жам» XII-XIII вв. в Гандза, церковь «Плац-Жам» XVI-XVII вв. в Гандза, церковь Св. Богородицы XII-XIII вв. в Каурма, церковь Св. Богородицы XII-XIII вв. в Гулади, церковь «Церун» XIII в. в Мецарагиал, церковь «Пикашен» XIII в. в Джиграшен, церковь XI-XII вв. в Сатхе, церковь X-XI вв. в Сагамо, церковь XI-XII вв. в Сагамо, церковь XII-XIII вв. в Сагамо, церковь X-XII вв. в Спасовке, церковь XII-XIII вв. во Владимировке, церковь XIII в. в Тамбовке.

Квемо Картли. Болнисский район _ церковь 1314 г. в Агалари, церковь Аракела XII-XIII вв., церковь XII-XIII вв. в Арахлу, церковь XVI-XVII вв. в Арахлу, церковь XII-XIII вв. в Арахлу, церковь XVI-XVII вв. в Бектакари, Болнисский Хачен XVI-XVII вв., церковь «Кармарвор» 1721 г. в Болниси, церковь «Шинатеги эгци» XVII-XVIII вв. в Болниси, церковь «Каматакар» XVI-XVII вв. в Болниси, вторая городская церковь XVI-XVII вв. в Болниси, церковь Св. Саргиса 1237 г. в Дарбази, церковь «Керти таки эгнци» XII-XIII вв. в Болниси, церковь XIII-XVIII вв. в Дарбази, церковь «Гараху» XVI-XVII вв. в Дарбази, церковь «Цурт агбюр» XVI-XVII вв. в Дарбази, разрушена землетрясением в 1988 г., церковь Св. Георгия XII-XIII вв. в Дарбази, церковь Св. Богородицы 1465 г. в Дарбази, церковь XII-XIII вв. в Турки Дарбази, церковь XVI-XVII вв. в Турки Дарбази, ванк Св. Саргиса XII-XIII вв. в Инджогло, церковь Св. Георгия XVII в. в Хатис Болниси, церковь XVI-XVII вв. в Казрети, церковь XVII в. в Казрети, церковь Св. Георгия XVII-XVIII вв. в Кианети, церковь XII-XIII вв. в Мушевани, вторая церковь XII-XIII вв. в Мушевани, церковь XVI-XVII вв. в Мусоприани, церковь Св. Георгия XVI-XVII вв. в Чатахи, церковь «Котлеби-Баг» XII-XIII вв. в Чатахи, церковь «Лемси кол» XII-XIII вв. в Чатахи, церковь «Атакиши» XVI-XVII вв. в Чатахи, церковь «Шамшиберди» XII-XIII вв. в Чатахи, часовня XII-XIII вв. в Чатахи, церковь «Мологли» 1506 г. в Чатахи, церковь XVI-XVII вв. в Чатахи, церковь «Форфорти» 1505 г. в Чатахи, вторая церковь XVI-XVII вв. в Чатахи, церковь «Котрац-ванк» XVI-XVII вв. в Чатахи, церковь «Акоб Гечател» XVI-XVII вв. в Чатахи, церковь «Итклорфу эгци» XVII в. в Чатахи, церковь Св. Георгия XVI-XVII вв. в Ратевани (о присвоении армянами Ратеванской церкви Св. Георгия и Хатисболнисской церкви Св. Георгия XVII в. мы уже говорили), кладбищенская церковь XVII-XVIII вв. в Ратевани, церковь «Куйбулагис тиванк» XVII в. в Самцвериси, церковь «Узункилиса» XVII в. в Самцвериси, церковь XVI-XVII вв. в Самцвериси, церковь «Шананшианери тогм» в Самцвериси, церковь XII-XIII вв. в Киапанакачи, церковь XVI-XVII в. в Киапанакачи, вторая церковь XII-XIII вв. в Киапанакачи, церковь XIV-XV вв. в Киапанакачи, церковь XVI-XVII вв. в Колагигири, церковь Св. Богородицы XVI-XVII вв. в Квеши, церковь Св. Саргиса XII-XIII вв. в Квеши, Округлая церковь VII-VIII вв. в Квеши, часовня XVI-XVII вв. в Квеши.

Гардабанский район _ церковь XVIII в. в Телети, часовня 1493 г. в Цавкиси, церковь Св. Георгия XVIII в. в Шавнабада.

Дманисский район _ церковь XII-XIII вв. в Бослеби, церковь XVI-XVII вв. в Гантиади (Галамша), церковь XII-XIII вв. в Гора, вторая церковь XII-XIII вв. в Гора, церковь «Сурб-Ншан» XVII в. в Гурнджуки (Машавера), церковь XII-XIII вв. в Дуну, церковь XVI-XVII вв. в Дуну, церковь XVII в. в Локджандари, церковь XVI-XVII вв. в Каклиани, церковь XII-XIII вв. в Гзаджло, церковь XVII в. в Гзаджло, церковь XII-XIII вв. в Кизикилисе, церковь XVI-XVII вв. в Диди Гомарети, церковь XVII в. в Диди Гомарети, часовня XVII-XVIII вв. в Диди Гомарети, церковь XVI-XVII вв. в Мтис Дзири, церковь XV в. в Ахали Карабулахи, церковь XVI-XVII вв. в Ахали Карабулахи, церковь XII-XIII вв. в Шиндлари, церковь XVII-XVIII вв. в Пантиани, церковь XII-XIII вв. в Джавахи, церковь XVI-XVII вв. в Сакире, вторая церковь XVI-XVII вв. в Сакире, часовня XVII-XVIII вв. в Сакире, церковь XIV-XV вв. в Саджа, ванк 1694 г. с колокольней 1721 г. в Саркинети, церковь XVI-XVII вв. в Саркинети, церковь XVII-XVIII вв. в Саркинети, церковь XVI-XVII вв. в Сафарло, церковь XVI-XVII вв. в Земо-Карабулахе, церковь XVII в. в Укана Гори, часовня XVI-XVII вв. в Укана Гори, часовня XII-XIII вв. в Патара Дманиси, часовня XI-XII вв. в Патара Дманиси, церковь XVI-XVII вв. в Орашени.

Марнеульский район _ церковь Св. Георгия XVI-XVII вв. в Ахкерпи, вторая церковь XVI-XVII вв. в Ахкерпи, церковь XVI-XVII вв. в Бурдза, церковь «Заргяр» 1656-57 гг. в Ламиа, церковь XVI-XVII вв. в Тазаркианди, церковь «Сурб-Ншан» XI в. в Хожорни, церковь «Нерки-Жам» XII-XIII вв. в Хожорни, церковь «Вери-Жам» XII-XIII вв. в Хожорни, церковь «Меликшени» XVI-XVII вв. в Хожорни, церковь Св. Богородицы XVII в. в Хохмели, церковь Св. Георгия XVI-XVIII вв. в Хохмели, церковь XVI-XVII вв. в Цераки, вторая церковь XVI-XVII вв. в Цераки, церковь VII в. в Цоби, церковь XII-XIII вв. в Цоби, церковь «Агетацухез» XII-XIII вв. в Цоби, церковь Св. Георгия XVII в. в Гудри, церковь «Гондагсази» XVI-XVII вв. в Гудри, церковь «Морои иот» XV-XVI вв. в Гудри, церковь «Шиштапа» XVII-XVIII вв. в Гудри, церковь «Вери» XVI-XVII вв. в Гудри, церковь «Нерги» XVI-XVII вв. в Гудри, церковь Св. Георгия XVII в. в Марнеули, церковь Св. Квирике XVII в. в Марнеули, большой ванк «Гнимори» 1663 г. в Марнеули, малый ванк XII-XIII вв. в Бнидзори, церковь «Хачи-Иал» XVI-XVII вв. в Марнеули, церковь «Спитакашен» XVI-XVII вв. в Марнеули, церковь «Миджин-Ванк» XII-XIII вв. в Марнеули, церковь Св. Саргиса «Молаоглы» XVI-XVII вв. в Марнеули, церковь XVI-XVII вв. в Чанахачи, церковь XII-XIII вв. в Сиони, церковь XVI-XVII вв. в Сиони, церковь XVII-XVIII вв. в Ульяновке, церковь «Лобиалх» XVII в. в Ульяновке, церковь «Ашроглы» XVII в. в Ульяновке, церковь «Горел» XVI-XVII вв. в Офрити, церковь «Горел» 1615 г. в Офрити, церковь «Горел» XVII в. в Офрити.

В виде заключения можно сказать, что наши предположения о первоначальной грузинской принадлежности «подозрительных» армянских церквей подтверждаются выявленными в Квемо Картли церквами явно грузинского происхождения, но г-н С. Карапетян внес их в карту-справочник как армянские. Среди этих церквей:

Марнеульский район. В с. Бнидзори имеется одна армянская церковь, но она построена в XIX, а не в XVII в., как это зафиксировано в карте-справочнике. В Дамиасе имеются три армянские церкви, и все они построены в XVIII-XIX вв., а не в XVII в. (1656-57 гг.).

В Хожорни имеется возведенная на рубеже X-XI вв. однокупольная церковь с надписями, с точки зрения архитекторов, не григорианская. Откуда появилась на ней армянская надпись, следует установить. В карте-справочнике указано: «Церковь «Меликшени» XII-XIII вв. в Хожорни». Между тем эта церковь, «Меликшен», относится не к XII-XIII вв., а к более раннему времени, и, самое главное, по всем данным _ архитектурным, художественным, орнаментальным _ является грузинской. В нее вмонтированы фрагменты стел с грузинскими надписями.

Гардабанский район. Церковь в Марткопи _ грузинский памятник позднего средневековья. Возведена архитектором Белым в конце XIX в.

Дманисский район. Бослебская церковь XII-XIII вв. г-ном С. Карапетяном объявлена армянской и внесена в карту-справочник. В действительности же Бослебская церковь _ грузинская. По мнению проф. Н. Чубинашвили, она является прямой параллелью Гударехской, и ее возведение, исходя из имеющейся грузинской надписи, датируется 1231-1237 гг.

Бослебская церковь Троицы, по заключению г-жи Русудан Меписашвили, по мастерству высекания орнамента и распределению украшений фасада стоит в ряду образцов грузинского зодчества.

Первая церковь в Дунуси (Тнусм), так наз. «Церковь вспоможения». На вставленной в ее северную стену плите имеется армянская надпись: «Года 1137-го», то есть 1137 + 551 = 1688 г. На этой церкви явно проступает рука армянского мастера (Л. Мусхелишвили. Церкви в ущелье Машаверы). Вторая церковь помечена в списке XII-XIII вв. В это время в Дунуси такой церкви не было. Одна из церквей Дунуси относится к переходному времени, VIII-IX вв., вторая же, так наз. Нижняя церковь, более поздняя, но возведенная из древних стел. Обе эти церкви явно грузинские, и внесение их в армянскую карту-справочник, мягко говоря, недоразумение. Армянское население в Диди Гомарети никогда не проживало, и никогда ни одна из его семи церквей армянской не была. На шести церквах надписи только грузинские _ три XI в., одна XII в., две XIV-XV вв. Седьмая же церковь _ безликое строение XIX в. Г-н С. Карапетян внес в карту-справочник все эти церкви, что нельзя воспринять иначе как искажение. Дманисское городище _ в этой церкви небольшого размера имеется поставленный позже армянский «хачкар» (Л. Мусхелишвили. Дманиси, 1937). В Шиндлари стоит замечательная церковь грузинского дарбазного типа раннего периода, с южными вратами. Она относится к VI-VII вв. Помещенной же в карте-справочнике Шиндларской армянской церкви (XII-XIII вв.) в природе не существует, и откуда ее взял г-н С. Карапетян, непонятно. В Садже стоят две церкви. Одна XI в. с надписью католикоса Мелхиседека (Д. Бердзенишвили. Неизвестные надписи в Зуртакети, «Мацне», 1975, N 2). Первую церковь Укана-Гори некоторые ученые (Л. Мусхелишвили) считают памятником VII в., другие же (Р. Меписашвили) относят к VIII-IX вв. Вторая церковь, «Квринчхани», возведена, видимо, в VI в. Третья же и вообще все три церкви грузинские.

Тетрицкаройский район. Самшвилде. В карте-справочнике отмечена церковь Св. Сиона X-XI вв. Полуразрушена. Если г-н С. Карапетян подразумевает эту церковь, то она относится к VIII в. и объявление ее армянской переходит все границы. Это одна из этапных грузинских церквей, построенных грузинскими питиахшами. Если же он имеет в виду базилику X в., то в ней и в самом деле в северную стену вставлен алтарь, но, видимо, это было сделано позже и в более раннюю стену.

В карте-справочнике упомянуто еще 11 церквей. Существование стольких армянских церквей в Самшвилде исключено, и подобное утверждение, можно сказать, бессмыслица. Хоть и можно допустить, что во времена квирикских царей могли быть возведены две-три армянские церкви.

Болнисский район. Баличи. Здесь две церкви, одна грузинская _ новая, процесс ее строительства грузинское население помнит и сейчас. Вторая _ армянская, по характеру и стилю строения, особенностям богослужения. Согласно армянскому церковному уставу, в ее северной стене находится купель-крестильница. Три церкви имеются в Кианети _ две грузинские, одна армянская. В Мушевани, у въезда в село, стоит церковь дарбазного типа. На ней имеются грузинские уставные надписи. Церковь относится к XI в. Как видно, армяне, по обыкновению, в более поздние времена установили в ней хачкар, после чего присвоили. В связи с чем она и внесена С. Карапетяном в карту-справочник. Внесенная в него вторая церковь Мушевани относится к грузинскому дарбазному типу и является памятником грузинского зодчества. В Мусоприани одна грузинская церковь расположена при въезде в село, у подножия горы. Вторая в центре села, в саду одного из жителей. В северную стену армяне с целью присвоения в более поздние времена вставили хачкар и сейчас утверждают, что церковь армянская. У околицы села Самцвериси, на склоне горы, стоит церковь дарбазного типа, без каких-либо признаков армянской принадлежности. На ней имеются грузинские уставные надписи. Церковь грузинская, поздних веков, с фрагментами ранней орнаментики на стенах. Внесена в карту-справочник (?!..). Акаурта. Грузинская трехнефная базилика VI-VII вв. В конце XIX в. перестроена. Возведена западная стена. В уже сложенной стене армяне высекли хачкар и присвоили церковь. Арахло (историческая Нахидури). Здесь стоит купольная церковь, называемая «Сарикилиса». Представляет собой грузинское строение центральнокупольного типа. Купол с самого начала не был завершен строительством. Дарбази. В селе и его окрестностях все церкви грузинские, кроме одной, кирпичной, относящейся к позднему средневековью. Церковь эта армянская.

Некоторые сведения о грузинских церквах нам любезно предоставили г-жа Русудан Меписашвили и г-н Георгий Чанишвили, за что выражаем им благодарность.

Католические церкви

Нельзя не сказать несколько слов о католичестве среди грузин и о католических церквах в Грузии. Первые католические миссионеры, члены ордена францисканцев, во главе с патером Якобом Рохелини, прибыли в Грузию, в частности в Тбилиси, в 1230 г. и основали здесь католическую церковь.

В тот период в Грузии насчитывалось пять католических монастырей 1. Папа Иоанн XXII буллой от 9 августа 1328 года упразднил епископство в Смирне и перенес кафедру в Тбилиси 2. Первым епископом был доминиканец Иоанн Флорентийский, так что тбилисское католическое епископство было основано независимо от армянского. Эта группа католических миссионеров вела миссионерскую деятельность среди грузин довольно долго. Об успехе ее деятельности свидетельствует то, что в Гори, Кутаиси и Самцхе-Джавахети у них была довольно обширная паства. В связи с внешними и внутренними факторами этот процесс нередко испытывал трудности и необходимость преодолевать препятствия. Нередко католиков притесняли даже физически. Самым печальным было то, что непримиримую борьбу грузинским католикам объявили католики армянские. Путем множества уловок и недостойных методов они в 1844 г. выжили из Тбилиси капуцинов. В то же время добились запрета вести богослужение на латинском и грузинском языках. Отныне оно велось на армянском языке. Ободренные этим армянские католики развязали антигрузинскую пропаганду. Их дерзость достигла кульминации, когда они принялись доказывать, будто грузинских католиков не существует и все они армяне или потомки армян.

1 И. Табагуа. Грузия в европейских архивах и книгохранилищах, III. Тбилиси, 1987, стр. 16.

2 М. Папашвили. Грузино-римские связи. Тбилиси, 1995, стр. 24 (на грузинском языке).

Этот невообразимый вымысел был предан гласности на страницах газеты «Мшак» («Рабочий», 1897, N 110, 137, 138, 144, 148, 149 и 1898 г., N 190), а также «Петербургских ведомостей» (1900 г., N 156 и 1901 г., N 98). Авторами являются некто «Католик-армянин» и «А. С.». Ответ на эти публикации дал в традиции «Вопля камней» Ильи Чавчавадзе патер и общественный деятель Михаил Тамарашвили (1858-1911) в своем обширном труде «В ответ армянским писателям, отрицающим католичество среди грузин» (1904). В этом убийственном ответе с присущей Михаилу Тамарашвили научной добросовестностью показана безосновательность так наз. соображений армянских авторов и с особой убедительностью, с привлечением обнаруженных в Архиве Ватикана материалов подтверждено существование искони грузинских католиков и ложная принадлежность к католичеству армян. Он доказал, что католичество армянами воспринималось в большинстве случаев как источник корысти и прибыли. Более того, армяне-католики принялись за присвоение имеющихся в Грузии католических храмов. Они пожелали завладеть тбилисской католической церковью Успения Божией Матери. Не ограничившись этим храмом, заявили претензии на все католические церкви, имеющиеся в Грузии. По милости католиков-армян католики-грузины попали в особо тяжелое положение в Самцхе-Джавахети. Вдохновители католиков-армян получили грамоту-фирман на неприкосновенность от турецкого султана. После этого вся жестокость турок обрушилась на проживающих в этом краю католиков-грузин. Конечно, не в лучшем положении оказались и православные. С ними расправлялись физически в тех случаях, когда они не отвращались от христианской веры и не переходили в магометанство. Для грузинских католиков в этом случае меньшим злом был переход в армянский типикон и тем самым сохранение жизни. Об этом пишет Фредерик Дюбуа: «Удивительно то, что турки преследовали только грузин, а не армян. Те добились у султана свободы вероисповедания». Вот этот фактор и определил увеличение количества «армян-католиков» в Самцхе-Джавахети, что произошло за счет католиков-грузин.

Я думаю, не ошибусь, если скажу, что боль всех католиков-грузин проявилась в следующих словах Михаила Тамарашвили: «Мы, грузинские католики, заявляем и утверждаем, что мы грузины, поскольку родились от грузинских отцов и матерей и поэтому всем существом ощущаем свою грузинскую принадлежность, грузинские плоть и кровь. Отрицать этого мы не можем и не можем считать себя армянами, потому что не чувствуем в себе ничего армянского. Если бы даже в нас и было что-то армянское, мы могли бы это скрыть от других, но не от самих себя, потому что чувства наши и душа непременно бы это выявили и мы никаким способом не могли бы оградить себя от упреков. Если бы не это, мы волей или неволей сами бы признали себя армянами. И нам бы не понадобилась непонятная проповедь по этому поводу недавно явившихся сюда армянских писателей» 1.

1 М. Тамарашвили. В ответ армянским писателям, отрицающим католичество среди грузин. Тбилиси, 1904, стр. 7 (на грузинском языке).

К этим словам выдающегося грузина комментариев и дополнений не требуется, настолько ясно и отчетливо выразился в них душевный настрой каждого грузина-католика.

Г-н С. Карапетян продолжает агрессивную линию своих собратьев, армян-католиков. Он провозгласил почти все имеющиеся в Грузии католические церкви армянскими и внес в карту-справочник: церковь Св. Богородицы в Абастумани, построена в 1866 г., перестроена в 1905 г.; церковь Св. Иозефа в Арали, построена в 1860 г., стоит по сегодня; церковь Св. Богородицы в Уде, построена в 1860 г., перестроена в 1905 г., стоит по сегодня.

Ахалцихский район: церковь Св. Креста в Абахеви, возведена в 1870 г., стоит по сегодня; Церковь Св. Креста в Эревмани, построена в XII-XIII вв., перестроена в 1896 г., в настоящее время полуразрушена. После григорианских церквей это первая армянская католическая церковь (первой католической церковью вообще в Грузии была грузинская, латинская, а не армянская. См. М. Тамарашвили. В ответ армянским писателям, отрицающим католичество среди грузин, 1904 г.); церковь Св. Ованеса (армянская католическая), построена в 1850 г., перестроена в 1910 г., разрушена; церковь Св. Креста в Ивлити, построена в 1650 г., перестраивалась в 1691 г., 1782 г., армянская католическая, стоит по сегодня; церковь Св. Богородицы в Цинубани, построена в 1879 г., армянская католическая; церковь в Цкалтбила, построена в 1848 г., стоит по сегодня, армянская католическая; церковь в Наохреби, построена в 1843 г., армянская католическая; церковь Св. Богородицы в Вале, построена в 1879 г., стоит по сегодня.

Ахалкалакский район: церковь Девы Марии в Аластани, построена в 1856 г., армянская католическая; церковь Св. Креста в Бавре, построена в 1887 г., стоит по сегодня.

Аспиндзский район. Хизабавра, армянская католическая церковь, построена в 1890 г. Варгави, армянская католическая церковь Св. Богородицы, перестроена в 1890 г., стоит по сегодня.

Тбилиси. Часовня Св. Григория-Просветителя, армянская католическая, на Авлабаре, построена в XIX в.

Кварельский район. Хачмиани (Санавардо), церковь Св. Петра, построена в XIX в.

Ниноцминдский район. Эштиа, церковь Божией Матери, построена в 1856 г. Ториа, церковь Св. Богородицы, перестроена в 1905 г.

Этот список из карты-справочника мы сравнили с хранящимся в Центральном архиве списком имеющихся в Грузии католических церквей, в результате чего выяснилось: в 1911 г. были 23 католические церкви, в 1912 г. _ 26 (Государственный архив Грузии, фонд 8499). Как представляется, перечисленные в карте-справочнике так наз. «армянские» католические церкви если не полностью, то в большинстве грузинские или латинские, присвоенные католиками-армянами. Об этом свидетельствуют не только упоминавшиеся монографии Михаила Тамарашвили, но и сведение из газеты «Иверия» (1895 г., N 163): «В католической церкви в Ахалцихе, в которой служит Иванэ Гварамадзе, имеются два камня с надписями. Одну надпись опубликовал М. Броссе, другая не опубликована. Эти камни перенесены из церкви в Мугали, которою сейчас завладевают армяне через насилие и коварство». В этом сведении подразумевается церковь, находящаяся близ Ивлита. Правда, «Некий месх» называет Моглиси (то же, что и Могнини) предместьем Ахалцихе (С. Джикиа. Пространный реестр вилайета Гурджистана, стр. 80). Здесь же следует отметить, что католическая церковь в Ивлите _ грузинская католическая, но г-ном С. Карапетяном она внесена в карту-справочник как армянская. Автор справки высказывает душевную боль по поводу перехода грузинских католических церквей на армянский типикон (что явилось результатом происков армянских католиков, о чем мы уже заметили выше). Эти недостойные действия и постройки вызвали «обарменивание» грузинского населения. Некий безродный грузин Копадзе переделал свою фамилию на Кпцян, а армянские священники принуждают грузинских детей петь «айрик» («Отче наш»), и те уже начинают себя считать армянами, замечает с душевной болью автор справки.

Армяне, в данном случае католики, обратились к испытанному ими методу, и некто «католик-армянин» клеветнически обвинил грузин в том, будто бы они стерли армянские надписи на армянских католических церквах и выбили грузинские и латинские. Уязвленный столь неслыханной клеветой Михаил Тамарашвили был вынужден привести опровергающие факты: «При чтении этих строк невольно вспоминается сказка о волке и ягненке, то есть то зло и варварство, к которым прибегли и прибегают и по сегодня сами, обвиняя в этом нас. Присвоение грузинских церквей, как мы убедились выше, и стирание древних надписей в них, выбивание вместо них армянских, а также порча грузинских памятных древностей не новость, такое происходило и в минувшие века, но они и сейчас не гнушаются столь варварских действий. Такие факты нам воочию являет в своей «Географии» Вахушти, и наши писатели не раз возвышали голос против подобной несправедливости. Вот, между прочим, сколько присвоено церквей и истреблено грузинских надписей на них: в Тбилиси над Майданом была небольшая купольная церковь, ныне называющаяся Сурб-Геворком; церковь святого Николоза, ныне называющаяся Джиграшеном; находящаяся за Авлабарским мостом Исанская церковь; Петхаинская церковь, в древности называвшаяся Вифлеемской церковью Св. Богородицы; Телетская церковь Св. Богородицы близ Тбилиси, находившаяся при дворе царя Ираклия. В этих присвоенных церквах все грузинские надписи стерты и искажены и вместо них вписаны армянские» (Михаил Тамарашвили. В ответ армянским писателям, отрицающим католичество среди грузин, 1904, стр. 155-156).

Правда, Михаил Тамарашвили не указывает, на какие источники опирается, перечисляя присвоенные армянами тбилисские грузинские православные церкви, но если учесть его глубокие академические знания в области истории грузинских церквей, нужно думать, что он располагал документами, выдвигая столь серьезное обвинение против армян. В конце концов ему принадлежит «История грузинской церкви» (1910) на французском языке, получившая высокую оценку в тогдашних научных кругах и заслужившая специальную премию Ватикана.

Повреждены некоторые грузинские надписи и в церкви Кумурдо. Но еще печальнее то, что некоторые живущие вокруг Кумурдо армяне под воздействием ереванских ученых и по сегодня считают этот древний грузинский храм армянским. Свидетелем этого стал я сам летом 1963 г., когда осматривал этот храм и встречался с тамошними жителями армянами. Все они, в том числе и педагоги, единодушно и настойчиво доказывали мне и сами неукоснительно верили в армянскую принадлежность этого старинного грузинского епископского храма.

В 80-е гг. прошлого века нашумела одна история. Оказывается, педагоги тбилисской семинарии Нерсисяна по субботам и воскресеньям водили учащихся по окрестностям Тбилиси будто бы для осмотра исторических памятников. В действительности же они уничтожали образцы грузинской эпиграфики на грузинских церквах (М. Тамарашвили. Назв. труд, стр. 156). Цель подобных безнравственных поступков ясна, и я не стану более об этом распространяться.

Подобные факты варварства, к которому прибегли некоторые армяне, приводит Мари Броссе: «Под скалой Вардзиа... расположена одна армянская деревня, где имеется очень древняя церковь, надпись на которой намеренно попорчена. Это явление (уничтожение грузинских надписей) чрезвычайное в срединной Грузии, _ надписи, вне всяких сомнений, были грузинскими» (пользуюсь выполненным Михаилом Тамарашвили переводом с французского на грузинский, стр. 156).

Подобные действия некоторых армян были настолько возмутительны, что они взволновали не только грузинские, но и саму армянскую газету «Нор-Дар» («Новое время»). Вот что в ней писалось: «У меня, как у сторонника сближения армян и грузин, душа болит, когда я читаю в грузинских газетах: в такой-то и такой-то деревне армяне присвоили грузинскую церковь, с таких-то и таких-то развалин стерли грузинскую надпись и вместо нее поставили армянскую, и т. д., и т. п. Не знаю, что это такое?! Ничем невозможно объяснить, и потому трудно поверить, поскольку в самой Армении и не такие древности оставлены без внимания. От запустения разрушаются, сравниваются с землей дотоле очень прочно стоявшие церкви и монастыри!... Что уж говорить о здешних древностях и развалинах, когда под носом у Эчмиадзина армяне оставляют тысячи своих родных церквей, тех церквей, в которых они горячо молились (более 1600 лет), а также прибиваются к католическим верованиям и, что печальнее всего, даже становятся врагами собственного народа!..» (Газ. «Нор-Дар», N 115).

«И разве после этого я не имею права обратиться к армянским деятелям со следующим вопросом: правда ли, что есть такие молодцы, которые равнодушно взирают на то, как сравниваются с землей остатки прошлого армян, на перемену соотечественниками веры, и в то же время присваивают чужие церкви?.. (Подразумеваются грузинские церкви. _ Б. А.). И если такие находятся, то какими глазами смотрит на их действия большинство армян? Нам необходимо это знать, поскольку мы хотим, чтоб грузины и армяне жили по-братски и сообща. Исправим ошибки прошлого и позаботимся о лучшем будущем. Да, это желательно и необходимо, но перечисленные и множество подобных им причин препятствуют делу объединения и еще более обостряют взаимоотношения» (Газ. «Цнобис пурцели» («Листок ведомостей»), 1902 г., N 1912).

Подписывает эту статью «Молодой армянин». Нам не удалось раскрыть этот псевдоним, но в данном случае это не имеет решающего значения. Главное то, что «Молодой армянин» достойный сын отечества, но это не мешает ему с глубоким уважением относиться к Грузии, поскольку он трезво и объективно оценивает недостойные поступки некоторых армян и старается выявить факты присвоения подобными господами грузинских церквей в то время, когда многие армянские исторические памятники оставлены без всякого внимания. На фоне перечисленных фактов не вызывают удивления следующие слова грузина: «Если кому-нибудь из нас (грузин. _ Б. А.) вопьется в ногу заноза и ему придется в это время пройти перед армянскою церковью, надобно будет претерпеть и не нагнуться извлечь ее, чтобы никто не подумал, что он почитает армянскую церковь, которая должна быть порицаема всеми христианами». Эту притчу записал путешественник XVIII в., миссионер Галлано Клементо. Интересен и факт того, что она полностью приведена другим миссионером, Винченцо Белуали, в его статье. Видимо, эта грузинская народная притча в эпоху Возрождения была очень популярной среди грузин.

Из опубликованной ровно сто лет тому назад на страницах газеты «Иверия» (1895 г., N 162) обширной статьи «Наши исторические следы и их хранители» «Некоего монаха» (возможно, известный историк Мосэ Джанашвили) явствует, что в русском журнале «Памятники христианства на Кавказе» был напечатан аналогичный рассмотренной нами карте-справочнику тогдашний справочник. В нем описан 321 храм: «Из них на пальцах можно перечесть грузинские _ всего 198 церквей, остальные все армянские. Если принять во внимание, с какой самоотверженностью овладевают эти господа готовым, как сбивают грузинские надписи и выбивают свои, или погребают в окрестностях церквей камни с новыми надписями и путем подобных уловок присваивают, окажется, что грузинам в Грузии не принадлежит и 150 церквей». Как позорно должно быть для каждого грузина то, что эти остатки или пропущены в этом источнике (подразумевается упомянутый русский журнал. _ Б. А.), или то, что заложено в наших душах и что мы знаем по источникам (кроме неупомянутого, пропущенного в справочнике), по милости нашей лености и нерадения переходит в чужие руки... Тем, кто печатает подобный исторический материал, надобно его проверять и только после этого браться за него, потому что печатание ошибочного материала ничего нам не дает».

Что поделаешь? Строки, не доставляющие особого удовольствия. Но от фактов никуда не убежать. Видимо, страшный недуг присвоения на протяжении столь длительного времени не ослаб, а, напротив, еще более обострился, поскольку слова, сказанные сто лет тому назад, сегодня точно соответствуют составленному автором рецензируемой нами карты-справочника раздутому списку «армянских» церквей.

Так что факты присвоения армянами грузинских церквей дают нам основание заключить _ если не большинство, то по крайней мере половина перечисленных церквей грузинские, обращенные в армянские.

Исследователи истории грузинской культуры, должно быть, заинтересуются и тщательно изучат каждую представленную в карте-справочнике «армянскую» церковь. Объектом особых исследований должны стать «армянские» церкви VII-XVIII вв. С этой целью я и перевел на грузинский язык, упоминавшийся выше список «армянских» церквей, чтобы заинтересовавшиеся могли ознакомиться, исследовать и установить истину. Если же верить карте-справочнику, выходит, что не армяне жили среди грузин, а, напротив, грузины вселились к армянам на эту благословенную Иверскую землю. К такому выводу может прийти тот, кто ознакомится с картой-справочником и вычерченной в нем схематичной картой Грузии.

Причиной столь молниеносного выпуска карты-справочника стал разгоревшийся в 1995 г. в Тбилиси ажиотаж вокруг церкви Ахалшен (Норашен), делегация епископов из Эчмиадзина и др. В связи с этим и составили на скорую руку эту незадачливую карту-справочник и «документально» зафиксировали до 650 «армянских» церквей в Грузии. Если не сейчас, то через несколько десятков лет армяне представят этот «документ», и тогда, возможно, пожелают присвоить сам Светицховели. Как всегда, и сейчас они переборщили, и по их милости в Грузии «оказалось» огромное количество «армянских» церквей.

Этот труд мне хочется завершить высказыванием столетней давности великого Ильи Чавчавадзе: «Выдавание чужого за свое, возня и копание в документах, затушевывание чужого и выпячивание на место чужого своего и другие их (армян. _ Б. А.) подобные доблести были их свойством исстари... Мы заручимся свидетельством того же г-на Никольского в том, к какой изворотливости прибегают армянские ученые, чтобы исторгнуть даже из камней вопль, какой им желателен, а тем самым принудить фальшивить и искажать даже камни, чтобы даже камни побудить ко лжи и прожужжать нам уши тем, что «камни вопиют», но вопиют не камни, а лгут изолгавшиеся армянские ученые и иже с ними... Вообще-то да поможет им Бог в самовосхвалении, но присвоения ими нашего мы не простим, не позволим, и надеемся, что в этом все здравомыслящие армяне согласятся с нами!...»

Тбилиси _ Сербаиси
1995-1996 гг.
сентябрь-март.

§3. ИДЕЙНЫЕ ТЕЧЕНИЯ НАЦИОНАЛЬНО- И СОЦИАЛЬНО-

ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ

 

Национально- и социально-освободительное движение Грузии XIX века являлось составной частью российского революционно-демократического движения и посредством него — мирового революционного процесса[1]. Такие значительные явления этого процесса, каковыми были, например, Великая французская революция, декабристское и народническое движение в России, национальные восстания в Польше, Венгрии, Италии и ряде других стран Европы, Азии, Африки и Америки, с самого начала находили отклик[2] и, особенно со второй половины XIX века, оказывали значительное воздействие на национально- и социально-освободительное движение Грузии.

Основным содержанием мирового революционного движения XVIII—XIX веков был переход от феодализма к капитализму. Этот факт нашел отражение в идейно-политических движениях всех более или менее развитых стран, перед которыми стояла прежде всего задача идеологической подготовки буржуазно-демократического переворота. Осуществление этой задачи почти везде выпало на долю просветительства, которое, как известно, наряду с предшествовавшим ему ренессансным гуманизмом и последующим утопическим социализмом, явилось одним из величайших общественных и культурных движений. Возникшее в Европе в эпоху ранних буржуазных революций и направленное против феодализма просветительское движение в XVIII—XIX веках широко распространилось во всем цивилизованном мире — от Голландии, Англии и Германии до родины Ренессанса — Италии, от буржуазных Соединенных Штатов Америки до царской России, Китая и Японии. Классической страной Просвещения была Франция. Великие французские просветители были властителями дум мыслителей нового времени, смело выступавших против феодализма и его пережитков во всех сферах общественной жизни[3].

Просветительство было многосторонним, многогранным идейным движением. В нем выделялись либеральное, радикальное, демократическое и даже утопическо-социалистическое течения, хотя их общее содержание выражало интересы борющегося против феодализма третьего сословия. Просветительство имело свое философское и экономическое учение, свою политическую и эстетическую теорию. На плечах Просвещения выросли немецкая классическая философия, английская политическая экономия и французский социализм, на основе творческой и критической переработки которых в 40-х гг. XIX века в Германии возник марксистский социализм. Его идеология по своему содержанию представляла собой результат наблюдения за экономической жизнью передовых западноевропейских капиталистических стран и анализа классовых противоречий капитализма. По своей теоретической форме марксистский социализм являлся «дальнейшим, как бы более последовательным развитием принципов, выдвинутых великими французскими просветителями XVIII века»[4].

Идеи великих людей, считавших мыслящий разум единственной судьей всего существующего и подготовлявших народное сознание для приближающейся революции во Франции, должны были сыграть еще большую роль в идейно-политическом движении экономически отсталых стран, в которых и в XIX веке противоречия, возникавшие между феодальными и буржуазными производственными отношениями, являлись почти такими же несозревшими и невыявившимися, как и в передовых западноевропейских странах в XVIII веке. Сходные материальные условия должны были порождать одинаковые духовные потребности и идейно-политические задачи. Совершенно естественно, что все XIX столетие проходило под влиянием Великой французской буржуазной революции и французской просветительской идеологии и утопического социализма в экономически отсталых странах.

С другой стороны, в XIX веке обнаружилось, что победа «большинства нации» над «меньшинством» во Французской «буржуазной революции в действительности означала победу крупной буржуазии, малочисленной верхушки третьего сословия. Царство разума оказалось идеализированным буржуазным обществом. Поэтому в XIX веке из просветительства окончательно выделился утопический социализм (Сен-Симон, Фурье, Оуэн и др.), который выдвинул требование о создании нового, действительного царства всеобщего благоденствия. При этом единственным судьей всего существующего утопический социализм считал главным образом разум и пропагандировал неосуществимую в тогдашних условиях задачу — освободить все угнетенное человечество путем осуществления ряда разумных мероприятий[5].

С 40-х гг. XIX века действительные интересы угнетенных стал выражать пролетарский социализм, созданный К. Марксом и Ф. Энгельсом, однако мировоззрение просветителей и социалистов-утопистов господствовало еще долго в тех странах, где «все общественные вопросы сводились к борьбе с крепостничеством и его остатками»[6].

Одной из таких стран являлась Российская империя, где просветительская и революционно-демократическая мысль развивалась в течение длительного времени, однако, обогащенная опытом западноевропейской мысли, пытаясь перегнать, свою предшественницу — западную просветительскую мысль, все с большей сознательностью боролась одновременно и за демократию, и за социализм. Так было на этапе высшего подъема русской просветительской революционно-демократической и утопической социалистической мысли 40-х—70-х гг. XIX века, когда она наглядно показывала нераздельное единство материализма, реализма, революционного демократизма и утопического социализма, оставаясь все-таки в пределах домарксистского, крестьянско-буржуазно-демократического мировоззрения[7].

Как западноевропейские просветители XVIII века, так и великие русские просветители XIX века были одушевлены «горячей враждой к крепостному праву и всем его порождениям в экономической, социальной и юридической области. Это первая характерная черта «просветителя». Вторая характерная черта, общая всем русским просветителям, — горячая защита просвещения, самоуправления, свободы, европейских форм жизни и вообще всесторонней европеизации России. Наконец, третья характерная черта «просветителя» — это отстаивание интересов народных масс, главным образом крестьян (которые еще не были вполне освобождены или только освобождались в эпоху просветителей), искренняя вера в то, что отмена крепостного права и его остатков принесет с собой общее благосостояние и искреннее желание содействовать этому... Просветители не выделяли как предмет своего особенного внимания ни одного класса населения, говорили не только о народе вообще, но даже и о нации вообще»[8].

Русские народники, являвшиеся наследниками русских просветителей, попытались выделить из всей нации крестьянство и провозглашали своей главнейшей целью установление всеобщего благоденствия путем его освобождения. Однако потерпели поражение, не сумев поднять крестьянство на революционную борьбу. Они были вынуждены возвратиться к просветительскому утопическому идеалу установления всеобщего благосостояния путем просвещения и обогащения всего народа, исполняя по существу роль представителей радикальной демократии.

В тесном единстве с русской просветительской революционно-демократической и утопической социалистической мыслью, и главным образом через нее, с западноевропейским просветительством и утопическим социализмом развивалась просветительско-социалистическая мысль народов, входивших в Российскую империю, в том числе и грузинского народа. Грузинское просветительское движение было частью русского и мирового просветительства. Теоретическими  источниками грузинского просветительства являлись западноевропейская и особенно русская передовая мысль. Великие русские революционные просветители — В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов, являвшиеся материалистами в философии, революционерами-демократами в политике, реалистами в литературе, патриотами-интернационалистами в области межнациональных отношений, были учителями грузинских просветителей-демократов. На грузинское просветительство оказало влияние и западное просветительство, которому также не были чужды революционный дух материализма, реализма, демократизма и патриотизма.

Отсталость экономической жизни в Грузии не создавала благоприятных условий для широкого распространения просветительских идей, хотя мировая история знает не один пример, когда культурное развитие той или иной страны не следовало автоматически за ее экономическим развитием. Именно экономические и политические трудности Грузии побуждали ранних грузинских просветителей со второй половины XVIII века искать пути возрождения родины, тем более что такие поиски велись в соседней России, общественная мысль которой, несмотря на национальные особенности, развивалась по примеру французского просветительства, являвшегося антифеодальной, буржуазно-демократической идеологией. В конечном счете такое же содержание выражали отдельные просветительские идеи, распространявшиеся в Грузии уже с середины XVIII века[9]. Таким образом, грузинское просветительство как результат идейного отражения экономического и политического положения зародилось еще во второй половине XVIII и первой половине XIX века. Это было раннее грузинское просветительство, содержащее отдельные элементы либерального и демократического патриотизма, чаще всего вместе с консервативными идеями прогрессивного слоя дворянства и широких народных масс. Самыми выдающимися представителями начального этапа раннего грузинского просветительства были Вахушти Багратиони, Антон Багратиони, Александр Амилахвари и Давид Гурамишвили, среднего этапа — Иоанн Багратиони, Давид Багратиони и Александр Чавчавадзе, а конечного этапа — Соломон Додашвили, Николоз Бараташвили, Григол Орбелиани, Георгий Эристави и Димитрий Кипиани. Со своей стороны, раннее грузинское просветительство было наследником многовековых гуманистических традиций грузинской общественной мысли от Шота Руставели и Иоанна Петрици до Арчила Багратиони и Сулхан-Саба Орбелиани. Недостаточность социально-экономической основы грузинского просветительства ко времени его зарождения восполнялась богатыми гуманистическими традициями прошлого.

В результате развития экономической и политической жизни, обострения классовой борьбы и расширения национально-освободительного движения в Грузии в 50-х—70-х гг. XIX века сильно развились революционно-демократические тенденции просветительской идеологии, которые были направлены не только против реакционного царизма и феодального дворянства, но и обыкновенного либерализма. К этому времени в просветительской идеологии национально-революционного движения постепенно формируются гуманистическо-демократическое, радикально-демократическое, народническо-демократическое идейные течения («Даси»). Это был классический период грузинского просветительства, когда идеология национально-освободительного движения все еще не была окончательно расколота и зародившиеся в ней идейные течения выражали интересы более или менее единого третьего сословия (крестьянства, ремесленников, полупролетариев, мелких торговцев, мелкой буржуазии и обнищавших дворян). По существу в революционно-демократической к тому времени национальной и социальной программе просветителей, которая была рассчитана на основание общества всеобщего благосостояния вместо отжившего крепостничества, нередко проявлялся наряду с демократизмом, не отделенным от социализма, и либерализм, а сами либералы боролись против реакционной национальной политики царизма в союзе с демократами.

В 80-х—90-х гг. XIX века настал конечный период просветительского идейно-политического  движения,  когда, ввиду сравнительно быстрого развития капитализма и дальнейшего усиления процесса возникновения новых общественных классов, происходит новое перераспределение идейных сил. Либералы и бывшие народники объединяются с гуманистами радикал-демократами, а как их противоположность на общественной арене появляются  социал-демократы.  Этот процесс дифференциации и консолидации идейных течений национально-освободительного движения Грузии, начавшийся в 90-х гг., завершается созданием политических партий национальной буржуазии и пролетариата к началу XX века, когда организационно оформились социал-федералисты и социал-демократы. Это явление было показателем того, что в Грузии начался новый, пролетарский период классовой и национальной борьбы, когда демократическое преобразование общества, низвержение царизма и полное искоренение остатков крепостничества путем народной революции стали из абстрактных мечтаний интеллигентов, непосредственными практическими вопросами живого движения широких народных масс.

В новых условиях развитой классовой борьбы, когда окончательно было нарушено раннее единство третьего сословия и социализм отделился от демократизма, когда на месте просветительского революционного демократизма и крестьянского радикализма встал, прежде всего, революционный социал-демократизм, программа гуманистического и радикального идейных течений грузинского просветительства казалась как бы умеренно-либеральной, но по существу она сохраняла демократическое содержание, поскольку представляла собой национально-освободительную идеологию, направленную против царизма и остатков крепостничества.

Демократы-гуманисты, демократы-радикалы и демократы-народники отличались друг от друга не классовым содержанием своего мировоззрения, а радикальностью своих общественно-политических взглядов. Все, что было революционным и демократическим в мировоззрении просветителей — представителей всех трех идейных течений национально-освободительного движения Грузии второй половины XIX века, объективно выражало интересы третьего сословия, буржуазной демократии, трудящихся собственников города и деревни в борьбе против самодержавия, крепостничества и капитализма.

Гуманистическо-демократическое течение. Первое идейно-литературное течение («Пирвели даси» — «Первая группа») грузинской революционно-демократической просветительской мысли второй половины XIX века сложилось в 1861 г. в идейных столкновениях между представителями старого и нового поколений на страницах журнала «Цискари» («Заря») по вопросам грузинского языка и литературы, а по существу, по общественно-политическим вопросам отношения к крепостному праву. Новое поколение составляла передовая часть грузинской молодежи, «испившая воду Терека», т. е. получившая образование в России, и названная по-грузински «тергдалеулни». Это были грузинские просветители-шестидесятники, широко развернувшие идейную борьбу против крепостнического и колониального гнета, продолжившие и развившие патриотические и демократические традиции ранних грузинских гуманистов и просветителей. Первый литературный орган этого течения «Сакартвелос моамбе» («Вестник Грузии») непосредственно развил дальше ранние просветительские идеи, зародившиеся сначала в журнале Соломона Додашвили «Литературные части Тифлисских Ведомостей» (1832), а потом расширившиеся в журнале «Цискари» Георгия Эристави и Иванэ Кереселидзе. Со второй половины 60-х и до второй половины 70-х гг. главные представители «Пирвели даси» сотрудничали в газете «Дроэба» («Время») и журнале «Кребули» («Сборник»). С 1877 г. органом гуманистическо-демократического направления был журнал (с 1886 г. газета) «Иверия» («Грузия»), который защищал будто бы сравнительно умеренную, но по существу революционную, антикрепостническую и антикапиталистическую, патриотическо-демократическую и гуманистическо-просветительскую программу общественных преобразований.

Социальной основой «Пирвели даси» было сельское население Грузии без различия сословий (классов), главным образом третье сословие, крестьянство, противостоявшее царизму, консервативному дворянству и иностранной буржуазии. «Пирвели даси» признавала необходимость развития промышленности в Грузии, однако считала, что способствовать этому могут передовые представители землевладельческого дворянства. Классовую борьбу за национальное и социальное освобождение народа она считала нежелательной, а надежду на восстановление национальной государственности возлагала на демократизацию русского общества и на равноправный братский союз между русским и грузинским народами. Ее идеалом было свободное от социального и национального угнетения «справедливое общество», в котором все бы трудились на благо личного и общественного благосостояния. Она не требовала немедленного упразднения частной собственности и классов, несмотря на то, что выступала сторонником всеобщего национального благоденствия, т. е. социализма, и надеялась, что на благо всей нации можно использовать даже классовые учреждения прогрессивного дворянства. В патриотическо-демократическом мировоззрении представителей «Пирвели даси» сочетались национально-революционный демократизм и абстрактный гуманизм, критическо-материалистический реализм идеализм, утопизм и либерализм. Потому-то эта группа и названа гуманистическо-демократическим идейным течением грузинского революционного просветительства. Гуманистическо-просветительская, казалось бы умеренно-либеральная, программа этой группы по существу имела революционное, патриотическо-демократическое содержание. В буржуазно-демократический период (1864—1895 гг.) национально-овободительного движения Грузии она объективно отражала потребности демократического национального развития страны.

Главой гуманистическо-демократической «Пирвели даси» был И. Г. Чавчавадзе, к которому по мировоззрению ближе всех стояли А. Р. Церетели, Я. С. Гогебашвили, позднее — А.М. Казбеги и Важа-Пшавела.

Илья Чавчавадзе. В славной когорте выдающихся грузинских общественно-литературных деятелей второй половины XIX века яркой фигурой является Илья Григорьевич Чавчавадзе (1837—1907) — идейный руководитель национально-освободительного движения, пламенный борец против крепостничества, мечтавший о всеобщем труде, свободе и равенстве.

 Родился И. Чавчавадзе в Кахети, в одном из живописных уголков Грузии, с. Кварели (ныне районный центр Грузинской ССР). Начальное образование получил в родном селе у деревенского священника, который учил его вместе с крестьянскими детьми. В 1848 г. мальчика привезли в Тбилиси и определили в частный пансион. С 1852 г. он ученик Тбилисской гимназии. С 1857 г. по 1861 г. И. Чавчавадзе являлся студент юридического факультета Петербургского университета. Патриотическая искра, горевшая в сердце будущего поэта еще на родине, разгорелась в пламя после глубокого изучения им передовой общественно-политической и эстетическо-философской мысли России и Западной Европы. В Петербурге завершилось формирование его гуманистическо-демократического мировоззрения. Во времена студенчества и сгруппировалась вокруг Ильи Чавчавадзе та часть передовой грузинской молодежи, которая подняла знамя идейно-литературной борьбы против консервативного течения грузинской общественной мысли (1861 г.) на страницах «Цискари», а затем, после возвращения на родину, «Сакартвелос моамбе» («Вестник Грузии») — 1863 г.

В 1864—1873 гг. Илья Чавчавадзе работал мировым посредником и судьей в Душети. В то же время он глубже знакомится с жизнью родного народа, собирает многочисленные образцы устного народного творчества, заканчивает и публикует свои ранее начатые крупные художественные  полотна, продолжая бороться против своих идейных и литературных противников-консерваторов.

В 1873 г. И. Чавчавадзе оставляет государственную службу и возвращается в Тбилиси. В 1875 г. он возглавляет нарождавшееся в Грузии первое общественное кредитное учреждение — дворянский поземельный банк Тифлисской губ., стремясь использовать его для возрождения национальной экономики и финансирования культурных учреждений. В 1877 г.. И. Чавчавадзе основал газету гуманистическо-демократического направления — «Иверия», принимал самое активное участие в создании и деятельности почти всех нарождавшихся в ту пору национальных культурных и экономических учреждений (общество по распространению грамотности среди грузин, грузинский театр, народные школы, банк и т. д.). С этой поры гуманист-демократ ведет острые споры по вопросам общественно-политической программы национально-освободительного движения Грузии сначала с либералами и радикал-демократами, а затем с народниками, борясь в то же время вместе с ними против защитников колониальной политики самодержавия (Катков, Яновский). В 80-х гг. И. Чавчавадзе создает выдающиеся художественные и публицистические произведения, проникнутые духом патриотизма, гуманизма и революционного демократизма. Демократическую программу защищал он и в 90-е гг., ведя ожесточенную полемику как против, старшего поколения общественных деятелей, в частности радикал-демократов, так и против молодых публицистов, объявивших себя социал-демократами. Ту же программу продолжал защищать он и в бурные годы первой русской революции, являясь членом Государственного совета. В годы спада революции Илья Чавчавадзе страстно защищал проект отмены смертной казни.[10]

Воспитанный на передовых воззрениях грузинских, русских и западноевропейских писателей старого и нового времени, Илья Чавчавадзе в течение полувека боролся во имя свободы родного народа, во имя всеобщего блага. Он был и остался до конца дней своих великим демократом, просветителем-борцом, выражавшим интересы широких народных масс, людей труда. С именем И. Чавчавадзе связан прежде всего идейный переворот в идеологии национально-освободительного движения Грузии второй половины XIX века. Он был великим революционером, который вместе с другими просветителями идейно подготавливал народ к приближающейся демократической революции. Однако И. Чавчавадзе был писателем-просветителем, который вел пропаганду прогрессивных, национально-революционных и демократических идей, а не руководителем организационно и политически уже сложившейся революционной партии, теоретически и практически возглавлявшей борьбу народа. Главным оружием просветителей были слово и идея. Как говорил В. И. Ленин, слово также является делом в ту эпоху, когда нет открытого политического выступления масс[11]. Этим и объясняется, что И. Чавчавадзе свойственно колебание между либерализмом и демократизмом, хотя от его творчества веет духом классовой борьбы и, в конечном счете, в нем демократ берет верх над либералом, материалист — над идеалистом.

В творчестве И. Чавчавадзе дана революционно-демократическая критика крепостничества и вообще всякого несправедливого общества, показана необходимость его упразднения или же свержения. И. Чавчавадзе объективно воспитывал революционный «класс», который впервые проявил всю силу в эпоху революции 1905 года. Следует отметить, что и субъективно И. Чавчавадзе не был противником революции как крайнего средства восстановления общественной справедливости и достижения народной свободы, а факты борьбы между эксплуатируемыми и эксплуататорами сам же превосходно отразил в своих произведениях. Но в условиях колониальной Грузии великому просветителю казалось практически неизбежным медленное и постепенное преобразование общественной жизни мирным путем.

Однако эти будто бы умеренные с политической точки зрения взгляды не мешали гуманисту и просветителю мечтать о благоденствии всей нации, всего человечества, о том справедливом обществе, в котором осуществился бы великий лозунг «братства, единства, свободы и равенства» трудящегося люда. Об этом мечтал молодой Илья Чавчавадзе в 60-х гг., считая главными условиями установления справедливого общества, основанного на всеобщем труде и частной собственности, уничтожение крепостничества, «освобождение труда» и выражая тем самым революционно-демократические, т. е, по существу буржуазно-демократические, стремления и социалистические мечты передовых сил нации, трудового народа. Об этом мечтал стоявший у порога XX века уже немолодой И. Чавчавадзе, который, казалось, все больше убеждался в том, что идеальное общество будущего должно быть социалистическим, что означает «упразднение неравномерного распределения имущества и доходов между людьми, устранение всякого классового господства и, по мере возможности, всяких классовых различий, возвышение трудовых классов и содействие их успехам».

Так сочетались в мировоззрении Ильи Чавчавадзе революционно-демократические стремления и либеральные, утопическо-социалистические мечты, выражавшие интересы третьего сословия — широких народных масс. Однако главным в его творчестве и мировоззрении все же является вопрос о национальной и социальной свободе. Изучая коренные проблемы тогдашней общественной жизни Грузии, И. Чавчавадзе постоянно думал об угнетенном народе, превыше всего ставил борьбу за его освобождение. Великий гуманист и демократ являлся прежде всего идеологом национального революционного движения Грузии. Как говорил он сам, его «с юношеских лет увлекала дума о судьбах и счастье Грузии», и всю свою сознательную жизнь он посвятил защите интересов Грузии и ее народа. Еще во время своего пребывания в стенах Петербургского университета он писал: «Повсюду и всегда я, Грузия, с тобой! Я — твой бессмертный дух, я — спутник твой скорбящий. И сердце я омыл в крови твоей живой, и в жребий твой проник — былой и настоящий».

Счастья родины искал он в борьбе против консерваторов в начале 60-х гг., когда во имя народа приступил к ломке архаических норм литературного грузинского языка, за новую литературу, совершая тем самым переворот в общественной мысли. От имени народа провозгласил он эпохальный лозунг — «наша родина должна принадлежать нам самим»[12], который также выражал интересы третьего сословия, трудящегося большинства нации, национальной демократии.

Илья Чавчавадзе — великий писатель, бессмертные художественные творения которого — «Грузинская мать», «Пахарь», «День падения Коммуны», «Базалетское озеро», «Видение», «Записки путника», «Разбойник Како», «И это человек?!», «Рассказ нищего», «Отарова вдова», «Отшельник», «О Вестнике Грузии», «Кое-что кое о чем», «Внутренние обозрения», «По поводу письма г-на Яновского», «Частное и общественное землевладение», «Жизнь и закон», «Ну и история!», «Что рассказать, чем вас порадовать?!», «Девятнадцатое столетие» и др. — воспитали грузинский народ в духе патриотизма, демократизма, гуманизма, развивая в нем идеалы свободы, равноправия и справедливости. Борьба народа против царизма и социальная борьба трудящихся против крепостничества и капитализма — таковы два основных мотива, пронизывающих все творчество и мировоззрение И. Чавчавадзе, который отстоял, защитил и утвердил реалистическую теорию искусства и литературы, сформулированные им в стройную систему мировоззрения.

И. Чавчавадзе был величайшим в плеяде великих грузинских мыслителей XIX века. Эстетические, этические и общественно-политические воззрения И. Чавчавадзе зиждятся на глубокой философской основе. Философия И. Чавчавадзе представляет собой обобщение, в соответствии с конкретными задачами теории освободительного движения Грузии XIX века, передовых эстетико-философских, политико-экономических и естественнонаучных идей нового времени. В его публицистическом и художественном творчестве дано научное материалистическое объяснение многих явлений природы и общества, обоснованы значительные моменты диалектического понимания развития. Однако его мировоззрению не был чужд и идеализм, особенно отчетливо проявившийся в этике и в философии религии, в понимании и оценке им роли классовой борьбы в жизни общества. Идеи необходимости объединения прогрессивных сил освободительного движения и философского обоснования идеалов всеобщей любви и единения людей, утверждения свободного труда на свободной земле, преодоления зла и восторжествования добра посредством просвещения, посредством возвышения человека до бога и низведения бога до человека, что способствовало бы формированию  совершенного человека, окутывали демократическое мировоззрение великого грузинского просветителя туманом абстрактного, внеклассового, утопического гуманизма и социализма[13].

Акакий Церетели. Великим гуманистом и демократом являлся также другой идейный предводитель национально-освободительного движения Грузии, талантливейший поэт и мыслитель-просветитель Акакий Ростомович Церетели (1840— 1915).

Родился Акакий Церетели в Имерети, в с. Схвитори (нын. Сачхерский район Грузинской ССР). Будущий великий поэт до шести лет воспитывался вместе с крестьянскими детьми в соседнем селении Саване. Впоследствии он с гордостью вспоминал: «Если что-нибудь и есть во мне хорошего и доброго, то этим главным образам я обязан тому, что рос в деревне, вместе с сыновьями крестьян»[14].

С 1850 г. Акакий Церетели учился в Кутаисской гимназии. Из этого училища, где царил дух деспотизма, он вместо аттестата вынес жгучую ненависть к угнетателям и горячую любовь к угнетенным. В 1859—1962 гг. А. Церетели был вольным слушателем факультета восточных языков Петербургского университета. В стенах университета юношеские патриотические увлечения А. Церетели превратились в стройное гуманистическое, демократическое мировоззрение[15]. Еще в студенческие годы он начал бороться против консервативного и либерального патриотизма, царизма и феодализма. «Восстань, отечество!» — провозглашал А. Церетели еще в 1859 г., а во время столкновения демократов с консерваторами он разъяснял, что под понятием отчизны подразумевается не старшая дворянская Грузия, не ее «сыновья без нутра» — старые и новые помещики, а крестьянство, «простые грузинские люди — грузины с сердцем и душой». На протяжении почти 60-летней деятельности заветной мечтой великого поэта и мыслителя являлся идеальный человек без сословных отличий, «человечный человек».

Возвратившись из Петербурга на родину в 1862 г., А. Церетели не примыкает формально ни к одной из тогдашних общественных группировок. Он становится профессиональным писателем и до конца своей жизни в борьбе против царизма, феодализма и капитализма выступает защитником «низшего сословия» нации. До 70-х гг. А. Церетели продолжал защищать своеобразную, но по существу демократическую, национальную программу в журнале «Цискари», потом сотрудничал в газетах «Дроэба» и «Тифлисском вестнике», не во всем соглашаясь, однако, с руководившими этими органами радикал-демократами. В 80-х гг. он продолжал борьбу за национальное и социальное освобождение «низшего сословия» путем его просвещения на страницах гуманистической («Иверия») и народнической («Шрома» — «Труд» и «Имеди» — «Надежда») прессы. В 90-х гг. А. Церетели критиковал отрыв интеллигентов-руководителей от простого народа в радикально-демократической газете «Квали» («Борозда»), а надежду на освобождение всей нации, и в частности «низшего сословия», путем низвержения царизма возлагал на революционную деятельность социал-демократов и социал-федералистов. На протяжении многих десятилетий он неустанно боролся за возрождение грузинской прессы, театра, всей грузинской культуры.[16]

Великий грузинский революционный просветитель Акакий Церетели последовательно и до конца выступал непримиримым врагом царизма, крепостничества и капитализма. С восхищением встретил он освобождение крестьян в Грузии в 1864 г., но, противник крепостного права, демократ, защищавший крестьянство, Церетели остался неудовлетворенным царской реформой, которая, по его словам, «была хорошей только по форме, а по содержанию — негодной». «Крепостническая зависимость пала, — писал А. Церетели, — но не так, как надобно было. Помещики уже не владели душами крепостных как животных, но крестьянство осталось без земли». Он был сторонником полного уничтожения остатков крепостничества и действительного освобождения крестьян. И хотя в годы, последовавшие за крестьянской реформой, это не осуществилось, он считал «приятным то обстоятельство», что «земля от высшего сословия постепенно переходила в руки трудящихся»[17].

Акакий Церетели видел и то, что после реформы землей подчас овладевали нетрудящиеся элементы в лице богатых купцов, постепенно становившихся угнетателями народа. Он не поддерживал радикал-демократов, которые, правда, критиковали отрицательные стороны торгового капитала, но считали прогрессивным любой труд, в том числе и «купеческую ловкость», поскольку она способствовала усилению нации. А. Церетели считал торговый класс, так же как и дворянство, эксплуататором и угнетателем «бедного трудового народа». По его мнению, полезный для народа труд — это земледелие, свободный крестьянский труд на своей, свободной, собственной земле. С позиций именно таких трудящихся критикует он и обюрократившееся дворянство,  и обуржуазившихся купцов. «Если исключить всех этих эксплуататоров, — говорит он, — у нас останется наш трудящийся, земледельческий народ, и к нему должно быть обращено наше полнее сочувствие. Мы должны гордиться им и бороться за его благосостояние, помогать ему и давать советы, причем с такой предусмотрительностью и так обдуманно, чтобы не принести вместо пользы вреда»[18]. С этой точки зрения мировоззрение А. Церетели перекликалось с мировоззрением всех просветителей и демократов, в том числе и народников. Однако А. Церетели во многом не соглашался с народниками, этими, по его выражению, «новыми патриотами», «сыновьями дьяконов», «влюбленными в невоспитанных мужиков», которые вначале нигилистически относились к предшествующему демократическому поколению, полностью отрицали положительную роль даже руководителей национально-освободительного движения, вышедших из дворянства, признавая нацией и единственной движущей силой общественно-политической жизни отсталое крестьянство. По мнению А. Церетели, неоспоримым фактом являлось то, что между бездеятельным высшим сословием и трудовым низшим сословием существовала противоположность  интересов и на этой основе неизбежно возникало расчленение нации и ее передовых сил. Однако первейшей задачей всех национальных сил, по его мнению, должна была быть объединенная борьба против общего врага. «Высшее сословие, — пишет он, — имевшее когда-то свое назначение, сегодня не приносит никакой пользы, и было бы лучше, если бы этих бездельников совсем не было в нашей стране, однако, пока у нас господствует и постоянно угрожает смертью и уничтожением внешний враг, нужно, чтобы усиливались оба сословия, как высшее, так и низшее, и объединенными усилиями противостояли ему, тем более, что ненависть к врагу сильнее у высшего сословия, которое считает себя угнетенным им и потому не может примириться с ним»[19]. Так сливались в творчестве и мировоззрении А. Церетели демократизм с патриотизмом и утопизмом.

Художественные произведения Акакия Церетели являются классическими образцами идейности и народности. Его «Песня рабочих», «Имеретинская колыбельная», «Кинжал», «Желание», «Цицинатела», «Сулико», «Рассвет», «Чонгури», «Тарнике Эристави», «Натэла», «Баграт Великий», «Воспитатель», «Маленький Кахи», «Баши-Ачуки» и др. воспитывали и утверждали в грузинском народе гуманистические, демократические, интернационалистические и патриотические идеалы.

Яркое революционно-демократическое содержание патриотического гуманизма Акакия Церетели всесторонне развивалось в бурные годы первой революции, когда великий грузинский просветитель смело встал бок о бок с восставшим против самодержавного деспотизма «рабочим народом», революционной демократией. Поэт во всеуслышание заявил, что его поколение в течение полувека ожидало революцию и что его сторонники— грузинские просветители — были предвестниками и вдохновителями народной революции, которая должна была освободить народ от национального и социального гнета. И действительно, великий поэт мечтал о революции и призывал к ней народных героев в период проведения крестьянской реформы и после нее. «Лучше живого раба мертвый искатель свободы» — писал он в 1875 г. «Довольно быть рабами! Терпение переполнено! Уже наступило время, чтобы восстал весь народ. Или умереть на поле боя, или мужественно обороняться от вражеского нашествия!» — призывал он в 1890 г.[20] Как логическое следствие мировоззрения великого грузинского поэта-просветителя и вообще просветительской идеологии национально-освободительного движения Грузии было идейное участие Акакия Церетели в революции 1905 г. на стороне восставшего против самодержавия народа. Социализм и теперь казался утопической мечтой великому просветителю, «избраннику нашего народа, лучшему воину за счастье нашей страны», который в течение полувека «услаждал слух грузин, пробуждал их разум, направлял их сердце в любви к Грузии»[21]. Патриотическо-интернационалистическое и демократическое мировоззрение Акакия Церетели идейно подготавливало борцов за демократию, за что царские власти постоянно преследовали, а иногда даже заключали в тюрьму великого поэта-просветителя.

Акакий Церетели был не только великим поэтом, но и великим мыслителем. Его гуманистическая философия, реалистическая эстетика и демократическая социология сильными и оригинальными потоками вливаются в просветительскую мысль освободительного движения Грузии. Его гуманистическая точка зрения об единстве духовного и светского, небесного и земного, о преимуществе национального и человеческого по сравнению с групповыми и классовыми явлениями была его мерилом ценности общественных явлений. Его гуманизм имеет материалистическую основу, однако ему не всегда чужды и идеалистические воззрения. По его мнению, проявлением нераздельного единства небесного и земного является, в частности, художественное творчество, «сильнейшее и вернейшее оружие, которое должно натачиваться правдой жизни и неослаблено утверждаться и употребляться на благо родины», помогать угнетенным в борьбе против угнетателей[22]. Акакий Церетели был певцом и просветителем трудящейся, борющейся части угнетенной нации, угнетенного народа. С его именем нераздельно связана полувековая история национально-освободительного движения грузинского народа, его стремления и мечты, его патриотическое, интернационалистическое и революционно-демократическое просвещение.

Якоб Гогебашвили. Одним из руководителей гуманистическо-демократического течения в грузинском просветительстве был Якоб Семенович Гогебашвили (1840—1912), великий педагог и мыслитель, один из основателей новой грузинской педагогики.

Якоб Гогебашвили родился в Картли, в селе Вариани (нынешнем Горийском районе Грузинской ССР), в семье священника. До девяти лет получал домашнее воспитание под руководством отца. С 1849 г. учился в Тбилисском духовном училище, в 1861 г. окончил Тбилисскую духовную семинарию, в стенах которой познакомился с передовыми русскими и западноевропейскими идеями, с особым увлечением изучал грузинскую литературу и историю Грузии.

В 1861 —1863 гг. Якоб Гогебашвили учился в Киевской духовной академии. В этот период завершилось формирование его патриотического, демократического и гуманистического мировоззрения. В 1863 г. он оставил духовную академию по болезни и возвратился в Тбилиси. Работал в духовном училище преподавателем, а с 1968 г. инспектором. Замечательный педагог и великий патриот-демократ быстро завоевал искреннюю любовь передовой грузинской общественности и, конечно, восстановил против себя царских сатрапов, проводивших в жизнь самодержавную политику насильственного обрусения народа. В 1874 г. Якоб Гогебашвили был освобожден от занимаемой должности инспектора. Его обвинили в политическом двурушничестве, сепаратизме и пропаганде среди учащихся атеизма, либерализма и радикализма.

Я. Гогебашвили был одним из выдающихся деятелей национально-освободительного движения в Грузии. Он один из создателей и руководителей Общества по распространению грамотности среди грузин — своеобразного штаба патриотических сил Грузии.

Якоб Гогебашвили был выдающимся публицистом и детским писателем. Первая его публицистическая статья была опубликована в 1866 г. в газете «Дроэба», а последняя в 1912 г. в журнале «Ганатлеба» («Просвещение»). Он сотрудничал также в «Тифлисском вестнике», «Кавказе», «Джеджили» («Нива») и особенно в «Иверии». Его замечательные публицистические статьи и детские повести («Кем мы были вчера?», «Внутреннее обозрение 1882 года», «Рассвет в Ирландии», «Сегодняшнее яйцо и завтрашняя курица», «Грузинское направление», «Что сделала колыбельная песня?», «Царь Ираклий и грузинка-ингило» и др.) пронизаны духом патриотизма, интернационализма, демократизма и гуманизма.

Якоб Гогебашвили — основатель новой грузинской педагогики. Его классические учебники, составленные на, принципах передовой теории и методики, воспитывали многие поколения грузинской молодежи. Еще в 1865 г. Я. Гогебашвили издал «Грузинскую азбуку и книгу для первоначального чтения». В 1868 г. вышло в свет его «Окно в природу», в 1876 г. — «Родное слово», в 1887 г. — «Русское слово».

Из актуальных общественных проблем своей эпохи Якоб Гогебашвили считал первостепенной национальную проблему. Как он сам говорил, «это объясняется тем обстоятельством, что наше национальное положение более опасно, чем экономическое. Национальная сторона нашего существования была болезненной и беспокоила нас сильнее, чем социальная»[23]. По его мнению, первейшей целью освободительного движения в Грузии было восстановление национального равноправия грузинского народа с другими, свободными от угнетения народами путем укрепления дружбы «с левой Россией». Он писал: «Политическое единство, нерушимый союз с Россией были и будут для нас драгоценными сокровищами», так как «сближение с великим русским народом обеспечит грузинскому народу великое будущее и другую, лучшую, более широкую и светлую жизнь». Я. Гогебашвили считал святой обязанностью грузинских педагогов укрепление русско-грузинской дружбы, внедрение среди учащихся, молодежи «любви к Грузии и к России, к грузинскому языку и к русскому государству, к грузинской литературе и истории, а также русской литературе и истории»[24]. Идеалом великого грузинского педагога являлось сильное многонациональное демократическое государство, в котором на основе равноправия объединились бы все нации тогдашней России, большие и малые. Основную силу, которая смогла бы осуществить этот идеал, Я. Гогебашвили видел в народе, идеологически подготовленном прогрессивной интеллигенцией к освободительной борьбе против самодержавного деспотизма[25].

Обобщив взгляды своих великих соратников — Ильи Чавчавадзе и Акакия Церетели, Якоб Гогебашвили дал определение нации и характеристику особенностей освободительного движения Грузии XIX века. Нацией он называл историческую общность людей, имеющих общий язык, территорию, культуру и религию. Главными задачами патриотического движения грузинской интеллигенции он считал борьбу за свободу нации и благосостояние ее трудящегося большинства. «В этом смысле наша цель та же самая, что и цель великих русских патриотов — А. Герцена, Н. Чернышевского, Н. Добролюбова»,— разъяснял Я. Гогебашвили.

Выдвигая национальный вопрос на передний план, Якоб Гогебашвили связывал его решение с вопросом социального и экономического освобождения трудового народа. «Очень хорошо установить национальный принцип во всех сферах жизни,— писал он. — Однако одного лишь этого недостаточно для продвижения страны по пути прогресса и счастья. Нужно заботиться, если не больше, то хоть столько же, о социальных изменениях, об улучшении экономического положения народа... Экономический расцвет страны становится незыблемой опорой ее национального возрождения». Под социальными изменениями Я. Гогебашвили подразумевал полное искоренение остатков крепостничества, и в частности передачу земли — основы национального благосостояния — в собственность тех, кто ее обрабатывает, т. е. трудящихся. В этих целях он считал необходимым выкуп земли государством или же, в худшем случае, самими крестьянами у помещиков. По его мнению, если бы все стали трудящимися собственниками, было бы ликвидировано «безмерное имущественное неравенство», коренным образом изменился бы существовавший в его время общественный строй и восторжествовало справедливое общество, основанное на мелкой или средней собственности и обеспечивающее всеобщее благоденствие. Излагая и защищая по этому вопросу точку зрения Ильи Чавчавадзе, Я. Гогебашвили писал: «Лично мы на протяжении всей нашей жизни были искренними сторонниками равенства, ненавидели и боролись против всякого крепостничества: ненавидели господство дворянства, бюрократии, буржуазии... А полного освобождения народа нам хотелось искренне, и помогали ему, как могли. Еще 25 лет тому назад мы напечатали в газете «Дроэба» («Время») две передовые статьи, в которых проводили ту мысль, что до полного перехода земли в руки земледельцев, а заводов и фабрик в руки рабочих общество не может достичь ни всеобщего благосостояния, ни равенства, ни свободы»[26].

Называя всех трудящихся «четвертым сословием», объединившим «всю нашу нацию, главным же образом крестьян и рабочих», Якоб Гогебашвили с уверенностью смотрел на будущее «не грузинской аристократии, которая, по его словам, быстро деградирует и катится к пропасти, не грузинской буржуазии, которая, подобно недоношенному ребенку, разжижается в утробе матери, а грузинского трудового народа»[27]. Такой взгляд казался Якобу Гогебашвили свидетельством его перехода на позиции социализма, поскольку он не замечал, что подобный социализм в действительности означал лишь протест против национального угнетения народа и социального неравенства третьего сословия, абстрактный призыв к идеалу всеобщего национального и интернационального братства, единства, равенства и благоденствия, которые осуществились бы не путем классовой борьбы и скачка, а путем ускоренной эволюции.

И все-таки этот эволюционный взгляд Якоба Гогебашвили и его соратников — просветителей-гуманистов в предреволюционный период объективно играл революционную роль, поскольку он способствовал ускорению приближения революционного периода общественного развития[28].

То же самое можно сказать о позднем гуманистическом просветительстве, выдающимися представителями которого являлись Александр Казбеги и Важа-Пшавела.

Александр Казбеги. Александр (Сандро) Михайлович Казбеги (1848—1893) родился в с. Степанцминда (нын. Казбегский район Грузинской ССР). До двенадцати лет он воспитывался под руководством гувернеров. Среди его воспитательниц были и крестьянки-грузинки, труд которых будущий великий писатель оценил очень высоко. Одной из воспитательниц-крестьянок он писал: «В то время, когда обо мне заботились как о царевиче, и воспитывали во мне высокомерие, зависть и ненависть, ты участвовала в движении моих чувств, моей души... После твоих слов о положении крепостных и слуг много раз проливал я горячие слезы, твои слова вызывали у меня сочувствие к несправедливо угнетенному народу. И я могу гордо сказать тебе: если в твоем воспитаннике есть что-нибудь порядочное, причиной тому являешься ты»[29].

В 1860 г. 12-летнего Сандро привезли в Тбилиси и отдали в частный пансион. В 1866 г. умер его отец, который оказался настолько разоренным, что в доме не оказалось денег на его похороны. Некогда богатая семья стала испытывать острую материальную нужду. С помощью матери Александру Казбеги все же удалось поехать в Москву для продолжения учебы. Поступив вольнослушателем в сельскохозяйственную академию, он учился очень прилежно, с увлечением, читал много книг на русском и французском языках. Юноша мечтал о том времени, когда получит высшее образование и «войдет со славой в ворота Грузии — Дарьял». Однако исполнению этой мечты воспрепятствовала непосильная для студенческого кармана расточительность, которую А. Казбеги проявил в светских салонах Москвы. Вскоре он убедился в том, что одни только развлечения не являются еще полной свободой, а тем более настоящим счастьем. В 1870 г. Александр Казбеги вернулся на родину больной от беспорядочной жизни.

В первой половине 70-х гг. Александр Казбеги, став пастухом, прошел большую трудовую школу. А во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг. он снабжал русскую армию товарами по подряду. Однако подрядчиком он оказался плохим. Для покрытия растраченного аванса он продал почти все имущество, оставшееся от отца. Не смог он осуществить и намерения открыть в Тбилиси частную типографию. В конце 70-х гг. он стал актером грузинской драматической труппы и в течение двух лет написал и перевел на грузинский язык до 25 пьес. Однако ни сцена, ни драматургия не принесли ему славы. Славный период его жизни начинается с 1880 г. и продолжается до 1885-го, когда он публикует в газете «Дроэба» свои бессмертные повести и романы: «Элгуджа» и «Хевисбери Гоча», «Священник» и «Циция», «Элисо» и «Цико», «Воспоминания бывшего пастуха» и «Отверженный». От материальной нужды, творческого горения и неустроенной жизни он рано состарился и умер[30].

В реалистическо-романтическом творчестве Александра Казбеги проявилась патриотическая и гуманистическая идеология национально-освободительного движения в Грузии[31]. Пишет ли он о любви или о дружбе, рисует ли природу или общество, творения замечательного писателя напоминают социологическо-психологические этюды, в которых свобода и человеческое достоинство, патриотизм и гуманизм, объявлены первыми и высшими началами. Его идеал — свободная родина и счастливое общество. Этот идеал Александр Казбеги противопоставляет действительности, в которой видит царство угнетения и несчастья. В прошлом, по его представлениям, народ в лице общины был своего рода единством, которое стояло близко к природе, было так же чисто и сильно, как природа. В те времена народу многого не хватало, однако он обладал целым рядом достоинств, знал возвышенную любовь и бескорыстную дружбу, и ненависть, и героическое самопожертвование. В новое время все это уничтожается цивилизацией, общинность разрушается, общество разделяется на два вражеских лагеря, «просвещенные европейцы» пытаются искоренить «азиатскую непросвещенность» с помощью сверкающего золота и оружия, бесчеловечный и несправедливый мир борется против человечности и справедливого мира, сильное господствующее меньшинство завоевывает и угнетает подчиненное большинство.

Александр Казбеги безо всяких колебаний встал на сторону угнетенных в борьбе против внутренних и внешних угнетателей. Борьба эта в его творчестве и мировоззрении представлена в форме противоположности добра и зла. Для него всякий угнетатель — злая сила, всякий угнетенный — добрая. Выступая от имени народа против остатков крепостничества; он с гордостью писал: «Я горец, воспитанный в народе, рожденный там, где закрепощение человека испокон веков считалось постыдным явлением, где слово «крепостничество» никогда не было в употреблении и где каждый почитал уважение к другому честью и достоинством для себя». А. Казбеги боролся против угнетения, наставляя народ: «Не забудь, что у тебя хотят отнять ту землю, где родились и где похоронены твои предки, их кости, и не отдавай ее!»[32]. Смело вскрывая крепостнический характер «освобождения крестьян», он мечтал о братстве и равенстве: «Придет пора, и облака рассеются у нас, выглянет солнышко, времена изменятся, выздоровеет больной, брат увидит брата»[33]. Он порицал индивидуализм буржуазного общества: «Община и ее дело, мол, стоит выше и тебя, и меня». Он мечтал об обществе, где был бы осуществлен принцип «все за одного, один за всех»[34]. В борьбе за национальный, личный и человеческий идеалы жертвуют собой хмурые, редко улыбающиеся, но умные, возвышенные, облагороженные гуманными чувствами естественной любви, беззаветной дружбы, невиданного мужества и незапятнанной моральной чистоты герои Александра Казбеги. На этих идеалах воспитывались многие поколения народа, закалялись его характер и революционно-демократический дух. Эти же идеалы писатель-просветитель противопоставлял уродливым типам самодержавно-дворянско-буржуазной  действительности, которые огнем и мечом, насилием и подкупом пытались подавить патриотические и гуманистические чувства народа. Для Александра Казбеги не существует середины в борьбе, развязанной между добром и злом. Он был самым тенденциозным художником своего времени, в произведениях которого хорошее хорошо до конца и достойно подражания, а плохое — плохо до конца и достойно порицания. Он был противником пассивного, созерцательного отражения действительности и сознательно разделял научную точку зрения тенденциозности искусства. «В этой повести, — писал он в одном из своих произведений, — я рисую идеального священника, который при молитве и исполнении высокого долга не думает о деньгах, ожидаемых от творящих молитву людей. Мой священник жертвует собой ради народа и страны, он воспитан под влиянием высочайших нравственных принципов... Эти принципы настолько тенденциозны, что моего священника нельзя нарисовать иначе, как, не идеальным, тенденциозным творением».

Александр Казбеги, конечно, знает, что человек является продуктом среды, сыном природы. Однако он не верит в неизменность среды, которая была бы фотографически отражена в сознании человека или в искусстве. Даже всемогущая природа в его произведениях исполняет роль слуги человека, меняясь в соответствии с движением его чувств и разума. Настоящее искусство — это не барометрическое описание «поминутных изменений природы, а творческий рисунок возвышенных мыслей и переживаний, движения человеческой души». Он отрицает набрасывание «бездушных картин, без проводящихся в них мыслей»; для него неприемлемо простое описание явлений, и в то же время он не считает настоящими творениями искусства перегруженные голыми мыслями и тенденциями произведения. «В каждом описании безусловно должна быть мысль», — говорил он, однако настоящее произведение искусства создается лишь тогда, «когда мысль и художественность правильно сочетаются друг с другом»[35].

Все творчество и мировоззрение Александра Казбеги представляют собой дальнейшее развитие идеологии национально-освободительного движения Грузии в поздний период грузинской просветительской общественной мысли.

Важа-Пшавела. Другим великим представителем позднего грузинского просветительства был Важа-Пшавела (Лука Разикашвили) (1861—1915). Родился он в Пшави, в с. Чаргали (нын. Душетский район Грузинской ССР). В семь лет его отдали в Телавское духовное училище, после окончания которого он поступил в училище при Тбилисском учительском институте. В 1882 г. Важа-Пшавела закончил Горийскую учительскую семинарию, где преподавали последователи К. Ушинского и Я. Гогебашвили. В семинарии большое внимание уделялось изучению грузинского языка и литературы. Революционно-демократически настроенные педагоги Горийской семинарии (Д. Семенов, М. Кипиани) помогали учащимся приобретать знания и самостоятельно читать внеклассную художественную и политическую литературу. В этот период будущий великий поэт основательно знакомится с творениями грузинских, русских и западных писателей и мыслителей. В этот же период Важа-Пшавела устанавливает связь с нелегальным кружком горийских народников; однако интерес его больше склоняется к художественной литературе, нежели к политической деятельности, а в народничество он верит, поскольку оно содействует делу освобождения нации, т. е. главным образом крестьянства. В Гори Важа-Пшавела начал писать стихи и корреспонденции.

После окончания Горийской учительской семинарии Важа-Пшавела работал преподавателем в сельской школе в Амтнисхеви, но вскоре был вынужден оставить ее в связи со столкновениями с местными землевладельцами и царскими чиновниками.

В 1883 году Важа-Пшавела уезжает в Петербург, где слушает лекции на юридическом факультете Университета. Из-за нужды и безразличного отношения к официальной науке он оставил Университет, вернулся на родину и снова стал учителем сначала в семье Амилахвари, а позже — в селе Диди-Тонети, откуда также был уволен после столкновения с местной администрацией.

В 1888 г. он поселился на постоянное жительство в родном селе Чаргали, где занимался сельским хозяйством и создавал свои гениальные произведения. Тяжелый труд и постоянная нужда рано сломили великого поэта.

Краеугольными камнями творчества и мировоззрения Важа-Пшавела являются патриотизм, демократизм,  гуманизм. Его лирика, проза и эпос пронизаны любовью к народу и человечеству. Идеалы мужества и героизма, человеколюбия и солидарности, равенства и свободы воспитывали в сознании современных и будущих поколений творения Важа-Пшавела — «Гость и хозяин», «Бахтриони», «Рассказ косуленка», «Гоготур и Апшина», «Алуда Кетелаури», «Змееед», «Космополитизм», «Что такое свобода?», «Талантливый писатель» и др.

Основным содержанием гуманистическо-просветительского мировоззрения Важа-Пшавела является  определение сущности природы и истории, его своеобразной частицы — человеческого общества. Но, по его мнению, «необходимым условием развития всего человечества должно быть развитие отдельных наций», и поэтому свой гуманизм он строит прежде всего на основе патриотизма. «Науки и гениальные люди открывают нам дорогу к космополитизму, — писал он, — однако только через патриотизм... Дайте каждой нации развиться до того, чтоб она хорошо понимала свое экономическое и социальное положение, свои недостатки и достоинства, уничтожьте сегодняшние экономические превратности, и тогда, несомненно, будут устранены стремление одного поглотить другого, взаимное разорение, войны, которые сегодня господствуют на земле... Патриотизм является больше делом чувств, чем разума... космополитизм же — плод ума... он представляет собой средство предотвращения несчастья, которое до сих пор угрожает всему человечеству. Поэтому космополитизм мы должны понимать так: люби свою нацию, свою страну, любя также другие нации; не смотри с завистью, не мешай другим в осуществлении своих стремлений к счастью и старайся, чтобы никто не мог угнетать твою родину, чтобы она тоже сделалась равной передовым нациям»[36].

Такова основа мировоззрения Важа-Пшавела. С этой точки зрения великий гуманист и просветитель подходил к оценке всех общественных явлений, были ли они социально-экономическими или идейно-литературными, считая такой подход выражением интересов трудящегося большинства нации. По его словам, нация «требовала одного определенного, национального, народного, общественного учения», которое должно было быть полезным для большинства. Своим идеалом Важа-Пшавела считал свободный народ как своеобразную часть передового человечества, а первейшим средством осуществления этого идеала — научное, реалистически-материалистическое просвещение трудящихся[37]. Гениальный грузинский поэт был и великим мыслителем-просветителем. «Пусть будет основано самое демократическое правление, непросвещенный, невоспитанный народ все же останется игрушкой в руках правителей», — писал он. Важа-Пшавела считал, что революция 1905 г. выявила неподготовленность и темноту народа и тем самым создала возможность устранения этой неподготовленности путем мирной культурной работы[38].

Как личность и творец Важа-Пшавела был гордым и стойким, несгибаемым человеком. Он не подчинялся помещичье-буржуазному режиму, отрицая господствовавшие в его время, как дворянскую расточительность, так и мещанско-купеческий, эгоистический дух, от которого человек терял достоинство, разменивая мужество на аршин, а честь на деньги. Важа-Пшавела выступал защитником «земледельческого народа», однако не считал идеальным его патриархально-общинный уклад и буржуазный прогресс, основанный на господстве денег, который вместе с тем не казался ему явлением, достойным безоговорочного отрицания, с точки зрения прогрессивного развития того же «земледельческого народа». «Грузинская нация с незапамятных времен является земледельческой, — писал он, — сила ее зависела от хлеба, вина и земли, дающей их. И действительно, земля — это великое сокровище для нации. Без нее, без территории нация не существует... Однако в наше время возвысились, обнаглели и деньги. Владеющие деньгами сами установили таксу на продукты земли. Наш народ долго наблюдал такое положение... решив в конце концов, что деньги являются силой, которая делает в своих руках игрушками и земледельцев, и их продукты. Значит, и нам надлежит приобрести эту силу для нас... Мы должны разбогатеть... Без этого нет спасения!... Богатство породило прогресс, а сам прогресс выдвинул идеи добра, братства, единства, согласия и любви, в этом деле бедность бессильна»[39]. Важа-Пшавела выступает против «извращения национального идеала», против доведения его до голого расчета. Он не согласен и с тем, чтобы с целью обогащения крестьянства обеднело передовое дворянство, так как, рассуждает он, «дворянство — это наша буржуазия» (т. е. передовая часть общества) и «обеднение этой культурной части нашей нации мы пока что должны считать вредным». Кроме того, «нуждается ли наше и без того бедное и ничем не владеющее дворянство в обеднении? Разве это сословие представляет опасность для кого-нибудь?» Непросвещенное, «оставленное без культуры крестьянство не вносит ничего» в дело борьбы на национальное освобождение народа. «Пройдет много времени, пока оно будет вовлечено в общий хоровод, в котором уже участвует городская мелкая буржуазия, духовенство и обедневшее дворянство». А до вовлечения крестьянства в национальный «хоровод» внесение аграрного вопроса в программу освободительного движения разрушает «единство и солидарность между различными грузинскими сословиями», принося вред освобождению народа в колониальной стране[40].

Важа-Пшавела видит, что основной чертой его времени является классовая борьба; угнетенная «часть (класс) общества, у которой отняли счастье, ведет борьбу против другой части, которая присвоила счастье, свободу и имущество первой». Борьба эта необходима и справедлива, так как «свобода должна быть всеобщей, а не частной принадлежностью нескольких людей, как это бывает сегодня», — говорил он. Свобода одной личности не должна препятствовать свободному действию другой личности и всего общества, если это действие направлено «к общественному счастью» народа. Свобода должна давать трудящемуся все плоды его труда. Чтобы достичь такого положения, «должно быть свободным не одно из сословий, а вся нация. Страна будет счастливой только тогда, когда уничтожатся сословные преимущества и все сословия будут свободными, т. е. счастливыми... Не ищите свободы там, где в основу жизни положены сословные различия, где не всем без сословных и родовых различий дается возможность честным трудом добыть хлеб насущный, где труд не ценится по достоинству, где неравномерно распределены знания, имущество»[41]. Важа-Пшавела не соглашался ни с народниками, ни с радикал-демократами, которые в борьбе за всеобщее благосостояние нации отдавали преимущественную роль только одному из сословий. Возникновение в национально-освободительном движении Грузии различных идейных течений он оценивал положительно. Однако самым верным считал патриотические, гуманистические и демократические взгляды того идейного течения, которое было представлено И. Чавчавадзе, А. Церетели, Я. Гогебашвили. Илью Чавчавадзе он называл «идеологом всей грузинской нации, поставившим на твердую почву национальный вопрос». А после убийства Ильи Чавчавадзе Важа-Пшавела давал ему клятву: «Еще выше поднимем развернутое тобой знамя, верно будем служить завещанным тобой идеалам «братства, единства, свободы и любви». Все творчество и мировоззрение Важа-Пшавела — исполнение этой клятвы. Он был таким же умеренным реалистом в политике, как и его великий предшественник. Так же как И. Чавчавадзе, Важа-Пшавела говорил с «богом» о благе человека, нации, человечества. Поэт, в его понимании, это «гений, одаренный божественным умом, великими чувствами и знаниями, который любит людей и в котором кипит... бессмертная истина, вечная красота, порожденные жизнью и переработанные гениальным разумом для улучшения жизни»[42].

Мировоззрение и творчество Важа-Пшавела пронизаны анимистической верой в одухотворенность всех предметов и материалистическими воззрениями, пропитанными пантеистическо-антропологическим пониманием божественности всей природы. Важа-Пшавела не интересуется ни богом, ни отвлеченной природой. Его главная забота — человек, а основным вопросом его философских воззрений являются отношения между человеком и природой. Он ищет не мира в боге или в человеке, а место человека в мире. Главный результат его поисков состоит в том, что он проникает в глубь гармонических отношений, существующих между человеком и природой, открывая человеческое в природе и природное в человеке. Слов нет, человек, как мыслящее и говорящее существо, отличается от «бессловесно-безличной природы», однако он все же представляет собой часть природы, и поэтому «жить по законам природы» является его первейшим призванием. Природа всесильна, но ее могущество есть результат не внешних сил, а внутреннего ее «порядка». Природный порядок—разумный, поэтому разумность должна быть положена в основу жизни ее высшего творения — человека. Смысл существования природы, как и человека, — это стремление к жизни. Объективно существующая прекрасная природа многообразна и едина. Она творит как добро, так и зло. Она содержит в себе «угнетенную справедливость» крохотного цветочка и высокомерие великих гор. Человек и человеческое общество похожи на свою мать —природу. И тут наглядно видна противоположность добра и зла, но дитя природы, великое существо, человек, имеющий все достоинства и недостатки матери, в отличие от нее, имеет силу, необходимую для победы добра над злом и утверждения на земле искомого до сих пор на небесах Царства истины, красоты, единства, любви, свободы, труда, равенства и счастья[43]. В этом и видит великий грузинский гуманист и просветитель высшее назначение человека, нации, человечества. Мировоззрение Важа-Пшавела представляет собой венец гуманистическо-демократического течения грузинской просветительской общественной мысли[44].

Радикально-демократическое течение. Гуманистическое понимание теории единой нации и человечества не было чуждо и представителям «Второго течения» («Меоре даси» — «Вторая группа») грузинской просветительской мысли второй половины XIX века.

Социальная основа и теоретические источники этого течения в основном были те же, что и «Первого течения», но его представители выступали более радикальными выразителями требований третьего сословия, причем преимущественно его городских слоев, и защищали просветительско-утопическо-социалистические идеи гораздо более последовательно. Наряду с абстрактным пониманием вечно, во все времена существующей, но постоянно изменяющейся нации, представители «Второго течения» были сторонниками сравнительно более конкретного понимания сущности нации современной им эпохи перехода от феодализма к капитализму, нации, находящейся в противоречивом процессе объединения и разъединения. Наряду с гуманистическим материализмом и критическим, приукрашенным, по их мнению, реализмом, они защищали и принципы естественнонаучного материализма и не приукрашенного реализма, признавая возможность использования в интересах нации имущества и учреждений дворянства и вместе с тем решительно отрицая главенство его в строительстве новой Грузии. Строителями и хозяевами свободной от национального и социального гнета самостоятельной Грузии они считали трудящихся, возрождающихся, объединяющихся в ассоциации мелких собственников. Радикальные просветители-демократы смело выступали против пережитков крепостничества, ратовали за ускоренное развитие страны, прежде всего путем создания национальной промышленности и развертывания торговли; они критиковали отрицательные стороны новых производственных отношений, но признавали их прогрессивными, боролись за полную демократизацию общества, защищали третье сословие, особенно интересы тех «трудящихся собственников», которые, по причине малоземелья или безземелья, оставили деревню и подались в город, в поисках средств на приобретение хлеба и земли, предпочитая тяжелую работу в торговле и промышленности неравной борьбе против крупных помещиков и царских чиновников.

Революционно-демократическое содержание радикальной программы «Второго течения» грузинского просветительства, а также утопическо-социалистические идеалы его представителей объективно отражали прогрессивные потребности ускоренного буржуазно-демократического развития Грузии второй половины XIX века.

Идейными литературными органами радикально-демократического течения являлись «Дроэба» («Время», 1866—1885), «Сасопло газети» («Сельская газета», 1868—1874), «Кребули» («Сборник», 1871—1873), «Тифлисский вестник» (1871—1880), «Обзор» (1878—1880), «Новое обозрение» (1886—1899), «Моамбе» («Вестник», 1894—1897), «Квали» («Борозда», 1893— 1903). Эти радикально-демократические газеты и журналы, наряду с гуманистическо-демократическими «Сакартвелос моамбе» и «Иверией», сыграли большую роль в распространении национально-ревелюционных, утопическо-социалистических и материалистических идей, в утверждении реалистической литературы и демократической мысли.

Идейными вдохновителями радикально-демократического «Меоре даси» были Г. Церетели, С. Месхи и Н. Николадзе.

Георгий Церетели. Одним из основателей и идеологов «Второго течения» был Георгий Ефимович Церетели (1842— 1900) — великий просветитель-демократ, патриот, выдающийся деятель национально-освободительного движения и реалист своего времени. Родился он в селе Гориса (нын. Сачхерский район Грузинской ССР). Начальное образование получил дома под руководством отца. С 1851 г. учился в Кутаисской гимназии. Крепостническая действительность, колониальная система с юношеских лет будили протестантский дух будущего радикального демократа и просветителя, ставшего одним из выдающихся руководителей национально-революционного движения Грузии второй половины XIX века. Глубокое самостоятельное изучение многовековой родной литературы, истории и общественной мысли усилило его патриотические устремления.

В 1861 —1863 гг. Г. Церетели учился на естественном факультете Петербургского университета. В это время и произошло его революционное крещение. Здесь познакомился он с западноевропейскими и русскими просветительскими революционно-демократическими и утопическими социалистическими идеями. В Петербурге он оказался под благотворным влиянием русских, польских и грузинских последователей великого русского революционера-демократа Н. Г. Чернышевского. Г. Церетели, активно участвовал в антиправительственных студенческих демонстрациях, за что был на несколько месяцев заточен в казематы Петропавловской крепости. Выйдя из нее, Г. Церетели принимается за глубокое изучение западной и русской просветительско-революционно-демократической и утопическо-социалистической литературы.

В 1863 г. в журнале «Сакартвелос моамбе» была опубликована большая статья Г. Церетели, в которой прекрасно сочетаются хорошее знание материалистического мировоззрения того времени с изложением революционно-демократической программы преобразования общества.

В 1864 г. Г. Церетели возвращается в Грузию, открывает в родном селении домашнюю школу для крестьянских детей, а среди самого крестьянства ведет антикрепостническую агитацию.

В 1866 г. под редакцией Г. Церетели стал выходить орган радикально-демократического течения национально-освободительного движения Грузии—газета «Дроэба». С 1868 г. он начал издавать «Сасопло газети» для грузинского крестьянства. В 1871 — 1873 гг. редактировал журнал «Кребули». Активно сотрудничал почти во всех тбилисских грузинских и русских и некоторых петербургских газетах. Под его редакцией были изданы многие древние памятники грузинской культуры.

1873—1877 гг. жизни Г. Церетели связаны с пребыванием в странах Западной Европы. В 1874 г. под его председательством проводится конгресс грузинских, армянских, азербайджанских и дагестанских деятелей, провозгласивший идею создания Закавказской Федеративной Республики.

В 1877—1878 гг. Г. Церетели — корреспондент петербургской газеты «Голос». Приветствуя победу русской армии в войне против турок, в результате которой с Грузией были воссоединены ее южные области, Г. Церетели, в рядах русской армии, вступает на освобожденные от турок земли, продолжая возможными средствами бороться против колониальной политики царизма.

Пытаясь способствовать экономическому возрождению родины, Г. Церетели в 80-х гг. втянулся в промышленную деятельность, но потерпел неудачу. В 90-х гг. сблизился с марксистской молодежью, связав с ней свою надежду на восстановление местного самоуправления и создание экономически сильного и политически свободного общества во главе с рабочим классом и его марксистской партией. В 1893 г. начал издавать газету радикально-демократического направления — «Квали», на страницах которой печатал произведения первых грузинских марксистов, представителей названной им «Месаме даси» — первой грузинской социал-демократической организации, считая ее непосредственной продолжательницей и наследницей радикально-демократического течения «Меоре даси».

Творчество и деятельность Г. Церетели многосторонни. Он являлся одним из популярнейших беллетристов и публицистов своего времени, драматургом и поэтом, промышленником, историком и археологом, естествоведом. В его публицистических статьях и художественных произведениях («За что крякнул «Цискари»?», «Несколько мыслей о нашей жизни», «Движение нашего времени», «Трудолюбие — большая сила», «Какие выводы должен был сделать слушатель из лекций г-на И. Тархнишвили?», «Мы и наша «Дроэба», «Лучшее знание», «Политическая жизнь Грузии в древнейшие времена», «Рисунки Гиго Габашвили», «Кита Абашидзе и наша молодежь», «Письма путешественника», «Серый волк», «Тетушка Асмат», «Цветок нашей жизни», «Первый шаг», «Гулкан» и др.) правдиво, отражены особенности национально-освободительного движения и проблемы переходного периода от феодализма к капитализму в Грузии.

По своему мировоззрению Г. Церетели — выдающийся представитель и руководитель радикально-демократического течения грузинского просветительства[45]. Патриотизм, борьба за национальную свободу и равноправие народа являются первейшей составной частью его просветительского мировоззрения. По мнению Г. Церетели, одной из главнейших целей революционно-демократического и даже социалистического движения угнетенной нации должно стать сначала достижение национальной свободы, а затем преодоление социального неравенства[46]. Он признавал прогрессивность присоединения Грузии к России, высоко оценивал дружбу с русским и другими народами, однако был противником царской политики национального угнетения. «Одной рукой получай ты от меня свет, а другой пусть будет он уничтожен страшной темнотой»—так характеризовал Г. Церетели политику царизма. Солидарность всех прогрессивных социальных слоев для завоевания национального равноправия и социальной свободы, а также создание единого фронта всех угнетенных для борьбы против царизма — таково было основное требование Г. Церетели. Он выступал сторонником объединения Грузии с Россией на двух принципах: «во внутренних делах — полная свобода и самоуправление для обоих народов, а во внешних делах — взаимопомощь и общий труд для всего государства, защита и укрепление его общими силами»[47].

Г. Церетели был великим демократом своего времени. Борьба за восстановление государственности Грузии, «признание и осуществление подлинно национального принципа» означало, по его мнению, полную ликвидацию феодально-крепостнической отсталости, «образа жизни тысячелетней давности», который обусловливал с древнейших времен неограниченное угнетение «бедных  трудящихся-крестьян» дворянством, «злым сословием», которое погубило самостоятельную государственность Грузии и обусловило возникновение всех национальных и социальных бед грузинского народа. «О, какими мы были бы счастливыми и сильными... какое у нас было бы единение, если бы один человек не мог угнетать другого!»[48]

Одним из первых среди грузинских просветителей Г. Церетели дал достаточно яркий анализ общественной жизни до- и пореформенной Грузии, осознал дворянско-буржуазное содержание крестьянской реформы, раскритиковал с революционно-демократической точки зрения соглашательство либералов и консерваторов и сформулировал революционный наказ как бороться против крепостничества. Однако из-за слабости революционных сил быстрая перестройка старого общества в 60-е годы оказалась невозможной, и радикальный просветитель возложил надежду искоренения существовавших и после реформы пережитков крепостничества на постепенное просвещение и усиление мелких собственников. Чего не смог добиться «рабочий народ», «низшее сословие» борьбой, должно было быть завоевано трудом. «Испорченное и обессиленное наше дворянство» не может, по мнению Г. Церетели, приспособиться к новому времени, когда «крепостничество, основанное на земле, сменилось крепостничеством, основанным на деньгах». Опорой и ведущей силой новых общественных отношений Г. Церетели считал «закаленный в нужде и труде, разумный, справедливый, но угнетенный несправедливостью рабочий народ», который, по его мнению, и в полузависимом положении смог бы возглавить новую жизнь, трудиться, приобрести капитал и землю посредством торговли, стать свободным, независимым, культурным хозяйственником путем создания рационального хозяйства и, таким образом, вывести отсталую крепостническую Грузию на широкий путь развития промышленного и сельскохозяйственного производства[49].

Георгий Церетели не идеализировал развивавшиеся после реформы капиталистические отношения. Он хорошо видел и отрицательно относился к эксплуататорскому характеру «нового крепостничества», замечал, что торговый и ростовщический капитал Грузии, притом преимущественно не местного происхождения, развивался путем эксплуатации трудящегося большинства нации и что «петушиный крик нового времени» в Грузии также вызывал обогащение меньшинства, обеднение и «впадение в пролетарианство» большинства трудящихся[50]. Однако радикальному просветителю были чужды мелкобуржуазный плач и простое отрицание капитализма. Он признавал прогрессивность новых общественных отношений по сравнению с крепостничеством, призывал «трудовой народ» всесторонне развивать торговлю, промышленность, сельское хозяйство; в то же время он строго критиковал европейский и местный капитализм, который «сосал мозги у нации» и вместо всеобщего национального благоденствия устанавливал всеобщее угнетение и «порчу нравов», заботясь лишь о победе в беспощадной борьбе за существование и умножение богатства сильных мира сего[51].

Идеалом Г. Церетели было общество трудящихся, экономической основой которого являлись бы мелкая частная собственность и общий коллективный труд объединенных, в одно и то же время производящих, потребляющих и сбывающих свою продукцию в товариществах людей и политической формой—национальная власть, избранная всем народом, всеми трудящимися. Условиями, обеспечивающими в таком обществе равноправие, свободу и счастье трудящихся, а на этой базе и благосостояние всей нации, должны были стать всесторонне развитые личности, дружеская взаимопомощь всех членов общества, всеобщий труд. Так сливались в общественно-политической программе радикального просветителя по форме социалистические и по объективному содержанию буржуазно-демократические идеалы[52].

Необходимость радикального преобразования общества Г. Церетели рассматривал, основываясь на реалистической, материалистической философии.  «Многообразную природу» или «материю и существующую с ней силу», находящиеся в процессе вечного движения и развития, он считал началом, субстанцией всех материальных и духовных явлений[53]. По его мнению, человек — это часть природы, а главнейшими природными потребностями человека являются чувство «самолюбия и самозащиты» и стремление к свободе и счастью через познание природы. Естествознание — это средство, которое человеку возможность «подняться до того яркого и высокого самосознания, откуда он увидит первые солнечные лучи, отражающие блистательное будущее нового мира, где будет царствовать разум, справедливость и добро»[54]. Радикальный просветитель враждебно относился к отвлеченному, особенно идеалистическому пониманию первоначала мира. Для него философия природы и общества — это естественнонаучные знания, обобщающие практические задачи, стоящие перед обществом, в частности грузинским, и его национально-освободительным и социальным движением. Знания эти в мировоззрении Г. Церетели содержат не только материалистическое понимание природы и человека, но и зачатки диалектического мышления, однако материализм почти позитивистского толка и особенно диалектика в мировоззрении Г. Церетели не имеют научно завершенного вида. Причинами возникновения тех или иных общественных явлений он считает обстоятельства и потребности общества, роль личности видит в познании этих потребностей, даже признает необходимость классовой борьбы и революции, но главным средством установления всеобщего национального и социального благоденствия  все-таки считает мирную эволюцию общества, обеспечиваемую  просвещением. Он называл марксизм «последним выводом научной социологии», однако вместо пролетарского социализма руководствовался на практике просветительско-утопической концепцией национально-демократического социализма.

На естественнонаучном материализме и политическом радикализме основывалась и эстетическая теория Г. Церетели, его «неприукрашенный реализм», согласно которому искусство должно быть народным и служить, народу, однако оно должно быть создано не столько посредством творческой, фантазии, сколько путем научного наблюдения над жизнью, неприукрашенным, крайне точным отражением реальной действительности. Искусство не должно быть тенденциозным, так как жизнь и мышление — одного и того же порядка, то точное научное отображение реальной жизни само собой означает и идейность произведений искусства. Несмотря на такой «объективизм», в художественном творчестве Г. Церетели «тенденциозно», т. е. в основном в критическо-реалистическом духе, отражены главные тенденции развития общественной жизни его времени[55].

Мировоззрение Г. Церетели, выразителя радикально-демократических стремлений грузинского третьего сословия второй половины XIX века, с характерной для него определенной теоретико-классовой ограниченностью, тем не менее сыграло значительную роль в усилении национально-революционного духа и «подготовке народа к борьбе против всяких невзгод» тогдашней жизни[56].

Сергей Месхи. Другим руководителем радикально-демократического течения в национально-освободительном движении был Сергей Семенович Месхи (1845—1883). Он родился в г. Кутаиси. В 1863 г. окончил Кутаисскую гимназию, а в 1867 г. — естественный факультет Петербургского университета. Формирование патриотического и демократического мировоззрения будущего журналиста началось еще в ученический период. За годы обучения в университете С. Месхи глубоко проникся просветительскими идеями революционных демократов и утопистов-социалистов Западной Европы и России.

В 1867 г. вернувшийся в Грузию Сергей Месхи поступил на государственную службу, но, считая работу чиновника в канцеляриях царских учреждений несовместимой со служением народу, вскоре оставил ее. Уже в это время он писал, что «идеалом и назначением жизни всех людей должно быть служение своему бедному, угнетенному и несчастному отечеству»[57].

В 1869 г. руководители радикально-демократической «новой молодежи» решил издавать журнал «Кребули», редактором которого предполагался Г. Церетели. В связи с этим встал вопрос о замене редактора газеты «Дроэба». По предложению Нико Николадзе, редактором «Дроэба» был приглашен Сергей Месхи. В течение 14 лет, с 1869 по 1883 гг., С. Месхи, этот неутомимый человек, по характеристике Г. Церетели, «бескорыстный служитель справедливости и истины», благодаря своему неустанному труду, держал в руках знамя грузинской литературы и общественной мысли[58]. В период редакторства С. Месхи «Дроэба» была, по существу, органом радикально-демократического течения национально-освободительного движения в Грузии.

В 1873—1874 гг. Сергей Месхи совершенствовал свои знания в странах Западной Европы. Строго критикуя западный капиталистический строй, он восхвалял национально-революционную идеологию Запада и считал необходимым для Грузии пройти «западноевропейский путь»[59].

Находясь в Европе, Сергей Месхи продолжал руководить газетой «Дроэба». После возвращения на родину, особенно в годы русско-турецкой войны 1877—1878 гг., Сергей Месхи вел политическую агитацию против царизма, пропагандируя идею революционной войны. Целью такой войны, по мнению С. Месхи, должно было быть создание новой Грузии, неразрывно связанной со свободной и демократической Россией, равноправной с ней и независимой во внутренних делах. Борьбу за эту цель он считал первейшим долгом «всей грузинской нации», выступая за создание объединенного фронта против царизма, в который вошли бы все классы и социальные прослойки. Критикуя консервативное грузинское дворянство и духовенство, он боролся против крупного купечества. Основной силой национально-освободительного движения Сергей Месхи считал «трудовое сословие», прежде всего просвещенное и окрепшее крестьянство, однако ему казалось возможным объединение всей нации, для осуществления радикально-демократической национальной программы, под идейным руководством «молодежной партии». Главным идейным средством подготовки народа для осуществления указанной программы Сергей Месхи считал печатную пропаганду, в частности прессу. Он старался превратить газету «Дроэба» в инициатора и главу всех прогрессивных начинаний. Он выступал от имени всего народа, защищая все третье сословие, т. е., по существу, всю буржуазную демократию, и газету «Дроэба» объявлял демократическим органом всей нации. «Наша газета, — писал он, — не имеет в виду ни крупного, ни мелкого дворянина, ни крестьянина и ни чиновника, ни торговца, ни промышленника, она имеет в виду... среднего читателя-грузина... такого среднего грузина, для которого всякая новая мысль, всякое новое сообщение о его родине — Грузии должно быть интересным и полезным[60].

Теоретически Сергей Месхи национальное, казалось бы ставил выше классового, но практически его патриотические идеи всегда наполнялись демократическим социальным содержанием. Его идеалом было основанное на свободном труде и всеобщем равенстве общество, созданное путем полной ликвидации крепостничества, от которого погибало «преимущественно крестьянство», однако оно представляло собой общенациональное несчастье, «главную болезнь и причину, препятствующую успехам всей страны». И после реформы 1864 г. «следы крепостничества» в Грузии не были уничтожены полностью. Формально свободное крестьянство фактически являлось сословием угнетенным, которое эксплуатировалось не только бывшими крепостниками, но и купцами, пришедшими в движение в связи с превращением денег в главный элемент производства и начавших «искать золото даже в простой красной земле»[61].

Сергей Месхи признавал, что капиталистические производственные отношения способствовали технико-экономическому развитию страны, но в то же время критиковал их эксплуататорский характер. В Грузии 60-х—70-х гг. XIX века он не видел крупного капиталистического производства; крупные буржуа и совершенно безземельный пролетариат также казались ему редкостным явлением. «У нас борются между собой преимущественно городской народ и деревенский народ», — говорил он. Однако Сергей Месхи знал, что купцы богатеют за счет эксплуатации простого народа, и считал необходимым освобождение своего народа «от деревенских пиявок, которых называют ростовщиками-купцами и которые сосут последние капли крови и сдирают шкуру с народа»[62].

В новых условиях пореформенного развития радикальный демократ предполагал, что путем установления общего благоденствия крестьяне приобретут землю и деньги, осуществится всеобщее просвещение, трудящиеся собственники превратятся в одно и то же время в производящих, потребляющих и сбывающих культурных хозяйственников, некапиталистическое развитие вновь вышедшего из феодализма общества в конечном счете приведет к созданию такого общества трудящихся, где «имущества и знания будут равно распределены, человеческое общество не будет разделено на два враждебных друг другу лагеря, не будет богатых и бедных», во главе же национального прогресса станет демократическая власть, единства общества и всестороннее развитие личности будут основой их свободы, равенства и счастья и будет царствовать не эксплуатация, насилие и угнетение, а труд, разум, любовь и единение. Сергей Месхи искренне верил в установление этого царства всеобщего благоденствия, мечтая о нем и порицая общество, в котором «вместе, в одно и то же время, в одном и том же человеке совмещались прекрасные принципы с подлыми делами»[63].

Однако наступление всеобщего благоденствия он видел в далеком будущем, немыслимом без революционного насилия, требующего жертв. Он приветствовал восставших против царизма и дворян грузинских крестьян, а также парижских коммунаров и болгарских патриотов. Угнетенный трудолюбивый народ, писал он, «показывает свою настоящую силу и желания сердца во время революции», несмотря на то, что после всех осуществленных революций «участь народа опять оказывается в руках врагов народа, реакционеров»[64]. Сергей Месхи считал «крайне нужной» пропаганду идей Великой французской буржуазной революции в Грузии. «Этот величайший и замечательнейший эпизод мировой истории, — писал он, — является тем источником, от которого происходят все наши ценнейшие принципы, убеждения и мысли». Однако, мечтая о народной революции, которая привела бы народ в движение против царизма, в конкретно-исторических условиях. В Грузии 60-х—70-х гг. XIX века он не видел революционной силы, которая призвала бы к восстанию малочисленный, экономически слабый и политически неподготовленный  грузинский народ, считая такой призыв авантюристическим. Даже самые массовые стихийные восстания грузинских крестьян он считал лишь средством подготовки народа к будущей революции[65]. В тогдашних условиях, по его мнению, было необходимо отстаивание нации от перерождения, ее подготовка, объединение, «составление программы», распространение «идей освобождения».

Сергей Месхи руководствовался известным материалистическим положением о том, что все зависит от обстоятельств, места и времени, что общественная жизнь постоянно и всесторонне изменяется и что задача выдающихся исторических, личностей состоит в познании общественных потребностей и в подготовке народа к его осуществлению. Вообще не имеющее границ историческое развитие общества представляется ему в виде борьбы между добром и злом, конкретными проявлениями которой он считает национальную борьбу угнетенных народов против своих угнетателей и социальную борьбу бедных против богатых. Основу этой борьбы он усматривает в противоположности общественных, в частности имущественных, интересов, однако противоположность эту считает причиной, препятствующей прогрессу человечества, предполагая, что средством всеобщего благоденствия должно быть просвещение. «Для нашего народа, как и вообще для всех, первейшее средство улучшения жизни — это просвещение», — говорит С. Месхи. Для образования, просвещения «низкого люда» своего времени он считал излишним как отвлеченную философию, так и чистую науку. По мнению С. Месхи, главнейшими средствами культурного и патриотическо-политического воспитания народа являются доступные ему знания по истории, политической экономии и литературе. Знание отечественной и всемирной истории должно вселять в народ надежду на лучшее будущее. Политэкономия должна обосновать необходимость такого общественно-политического строя, в котором «один человек не заедал бы труд другого, чтобы каждый пользовался результатом своего труда»[66]. Этой же задаче должна служить национальная литература, которая, подобно зеркалу, должна отражать «действительную жизнь грузинского народа», указывая ему «путь к будущему, лучшему образу жизни», быть «воспитателем и наставником народа, показывающим правильный путь»[67].

Нико Николадзе. Одним из основателей и руководителей радикально-демократического течения национально-освободительного движения в Грузии второй половины XIX века был Николай (Нико) Яковлевич Николадзе (1843 — 1928). Родился он в г. Кутаиси. С малых лет под руководством матери знакомился со старой и новой грузинской литературой и историей.

В 1861 г. Нико Николадзе поступил на юридический факультет Петербургского университета. 18-летний первокурсник, воспитанный на революционно-демократических идеях «Современника», принял активное участие в студенческих демонстрациях. Вместе с другими 282 участниками волнений, Нико Николадзе был арестован и на несколько месяцев заточен в Петропавловскую крепость.

После освобождения Нико Николадзе сблизился с Н. Г. Чернышевским. Он стал частым гостем его семьи и сотрудником «Современника», со страниц которого 20-летний публицист смело критиковал тогдашних западноевропейских ученых и давал оригинальную характеристику самого русского просветительства, революционного демократизма и утопического социализма.

После ареста Н. Г. Чернышевского Нико Николадзе, убедившись в невозможности «никакой революции» в России 60- гг., вернулся в Грузию, как он говорил, «вооруженный светлыми идеями»[68]. Позже он безуспешно пытался продолжить учебу в Казанском университете. В 1862 — 1864 гг. Нико Николадзе сотрудничает в «Искре», «Народном богатстве» и «Современнике». В 1864 г. он едет в Париж, где продолжает прерванную в Петербурге учебу и, наряду с механикой и технологией, критически изучает теории французских утопических социалистов и английских экономистов.

В 1865 г. Нико Николадзе познакомился с А. И. Герценом и начал сотрудничество в «Колоколе». С радикально-демократической критикой крепостничества и крестьянской реформы связывал основную идею русского просветительского и народнического социализма — признание преимущества «социалистической» общины перед буржуазным индивидуализмом. О реформе 1861 г. он писал: «Так как было невозможно оставление-крепостничества неизменным, русское правительство... завершило решение крестьянского вопроса тем, что переименовало крепостных крестьян и назвало их крестьянами, поселенными на землях дворян... Что же касается земли, ее отдали дворянству и она остается в его руках... Типографские чернила выдержали и не покраснели, когда выносили на дневной свет узаконение грабежа и разбоя, фальши и преступности»[69].

Национальное движение грузинского народа Нико Николадзе считал подчиненным социальному движению. Он строго критиковал политику национального угнетения и насильственного обрусения, проводимую царским самодержавием. «О чем должно заботиться правительство, о том, чтобы просвещать, или же о том, чтобы затемнять присоединенные нации?» — спрашивал он и отвечал: «Если в Закавказский край Россия внесла теперешнюю цивилизацию, это еще не означает, что там русские должны быть господами, а местные жители рабами»[70].


Ввиду идейного разногласия с А. И. Герценом, Нико Николадзе прекратил сотрудничество в «Колоколе» и для продолжения учебы переехал из Парижа в Женеву. В 1866 г., после неудачного выстрела Каракозова в Александра II, Нико Николадзе опубликовал в Женеве на русском языке брошюру «Правительство и молодое поколение», в которой подверг критике реакционную политику царизма, террористическую тактику народников, сформулировал радикально-демократическую и утопическо-социалистическую программу нового поколения. Его идеалом он объявил всеобщее благоденствие, основанное на труде и равенстве свободных трудящихся собственников и установленное путем экономического усиления и умственного развития народа, крестьянства[71]. Эти просветительско-демократические положения он развивал в статьях, напечатанных в журнале «Современность», издававшемся им в 1868 г. совместно с Л. Мечниковым. Нико Николадзе критиковал либерально-анархистскую идею «о невмешательстве государства в экономические дела и о неограниченной личной свободе отдельных членов общества». Он отвергал анархистскую теорию о возможности немедленного низвержения существующего строя. Противопоставляя взглядам анархистов и народников просветительскую революционно-демократическую концепцию Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова, Нико Николадзе считал нужным «обогащение» просветительского мировоззрения материалистическим позитивизмом[72].

Такова была просветителъско-демократическая программа Нико Николадзе, когда он к началу 1870 г. вернулся в Грузию и продолжил пропаганду своих радикально-социалистических идей на страницах газеты «Дроэба». Еще в бытность в Европе он прислал в эту газету несколько статей, а после возвращения на родину испрашивал у правительства разрешения издать в Тбилиси русскую газету. Однако цензурный комитет отказал ему как лицу, находящемуся под полицейским надзором. Под видом приложения к газете «Дроэба» Г. Церетели начал издавать журнал «Кребули». Одним из руководителей обоих органов радикально-демократического течения стал Нико Николадзе[73].

Главной задачей в пореформенной Грузии Нико Николадзе считал быстрое развитие торговли, промышленности и сельского хозяйства в форме ассоциаций и с помощью народных кредитных учреждений. Он мечтал о таком обществе, где царствуют «братство, единство, свобода, где все стараются помогать друг другу, дружески подавать руку, чтобы жизнь стала легче»[74]. После поражения Парижской коммуны во Франции в мировоззрении Нико Николадзе еще отчетливее проявляется стремление к «экономическому республиканству». По его мнению, «пробуждение народа должно быть начато с такими изменениями, чтобы народ принял свое отечество не мачехой, а заботливой и любимой матерью и чтобы каждое частное лицо видело в своем собрате не противника и врага, а верного сторонника и сотрудника». С искренним восхищением писал он о героизме парижских коммунаров, однако считал классовую войну внутри народа «величайшим несчастьем», от которого, по его мнению, в старое время ослабела Грузия, а в новое время гибнет Франция.[75].

В 1873 г. Нико Николадзе вновь во Франции. Здесь, совместно с Д. Микеладзе и П. Измайловым, он издает печатавшуюся на пектографе грузинскую социалистическую газету «Дроша» («Знамя»), на страницах которой разъясняет значение революционного насилия в обостренной борьбе между трудом и капиталом и ратует за обязательное объединение демократов на основе единой партийной дисциплины. «Не только в Европе, но и у нас очень своеобразно и отчетливо рисуются действия партий, партийная жизнь», — говорил приехавши из Европы в Грузию Н. Николадзе. Консервативной партией в Грузии он считал старее поколение и в его лице перечеркивал всю старую Грузию. Прогрессивной партией называл новое поколение — знаменосец лучшего будущего Грузии. Однако и в новом поколении он видел два: прежнее поселение, или шестидесятников, и «новую молодежь», или семидесятников. Новая молодежь, по мнению Нико Николадзе, должна осуществить задачу идейного поражения старого поколения, радикального практического преобразования старой жизни, всестороннего развития грузинского общества на научной основе и с этой целью объединения всех прогрессивных сил[76]. Так сформулировал Нико Никодадзе общественно-политическую программу «Меоре даси», радикально-демократического течения национально-освободительного движения в Грузии второй половины XIX века. Духом радикализма веет и от эстетической концепции, согласно которой «в литературе неприукрашенно и правильно должна быть отражена современная жизнь» и «идеал лучшей жизни и строя»[77].

При обосновании радикально-демократической общественной программы долгое время бок о бок с Н. Николадзе стояли Г. Церетели и С. Месхи, но организационно сплотить второе идейное течение («Меоре даси») и тем более объединить всех демократов вокруг этого течения  Нико Николадзе не смог, главным образом потому, что большинство грузинских просветителей-демократов, как гуманистов, так и радикалов, считали первейшей задачей борьбу за национальную свободу путем защиты и развития грузинского языка и культуры, а по мнению Н. Николадзе, национальное освобождение, народа невозможно, если он не освободится прежде всего социально-экономически. «Действительное объединение народа произойдет лишь тогда, когда выровняется его экономическая жизнь, когда народ экономически освободится и привыкнет к соединенному труду»[78], — говорил он.

В 1873 г. Н. Николадзе оставил газету «Дроэба» и начал сотрудничать в «Тифлисском вестнике», на страницах которого вел дискуссию с И. Чавчавадзе по вопросам устройства грузинского дворянского банка. По его мнению. И. Чавчавадзе являлся в то время представителем «буржуазного направления» и «узкого патриотизма», себя же он считал представителем «общественного», т. е. социалистического, направления.[79] В 1876 г. он еще раз вернулся в редакцию «Дроэба», обратившись к грузинской общественности с горячим патриотическим признанием. Целью всей моей деятельности в Грузии, России и Европе, писал Нико Николадзе, являлись «подготовка во имя тебя, служение и принесение пользы во имя тебя»[80].

В 1878 г. Нико Николадзе окончательно оставил «Дроэба» и основал газету «Обзор». В этом радикально-демократическом органе он смело критиковал существующий самодержавно-помещичий и буржуазный строй, продолжая считать главной задачей Грузии ее экономическое возрождение. В 1880 г. царское правительство закрыло газету «Обзор», а непокорного редактора выслало в Ставрополь. Будучи в ссылке, Н. Николадзе продолжал сотрудничать в петербургской газете «Голос». После получения разрешения на проживание в Петербурге в 1881 г. Нико Николадзе стал сотрудником журнала «Устой», а позднее руководителем отдела критики «Отечественных записок» М. Е. Салтыкова-Щедрина. Одной из причин закрытия царским правительством этого журнала являлась пропаганда в нем радикально-демократических идей Н. Николадзе и другими публицистами-демократами. Просветительская наивность явилась одной из причин того, что радикальный демократ Н. Николадзе принял на себя «странную и бесплодную» роль посредника в переговорах, проходивших в 1882 г. между царским правительством и революционерами-народниками. В результате этих переговоров «Народная воля» отказалась от террористических актов, а царь разрешил Н. Г. Чернышевскому переселиться из Вилюйска в Астрахань. Нико Николадзе на долгие годы оказался под строгим полицейским надзором.[81].

В 1887 — 1892 гг. Нико Николадзе редактировал тбилисскую либерально-демократическую газету «Новое обозрение», а в 1894 — 1897 гг. сотрудничал в газете «Кавказ» и в журнале «Моамбе» («Вестник»), продолжая защищать радикально-демократический патриотизм. В 1894 г. его избрали городским головой г. Поти, где он практически пытался осуществлять свою грандиозную экономическую программу до тех пор, пока царское правительство не изгнало непослушного городского голову и радикального просветителя и из Поти.

В период первой буржуазно-демократической революции в России Нико Николадзе снова и снова повторял старые просветительские лозунги о единстве, свободе, равенстве и братстве, пытаясь отстаивать интересы радикальной национальной демократии путем учреждения автономного самоуправления Грузии, укрепления городского и земского самоуправлений, всестороннего развития экономики и культуры. По его мнению, «Только это... дало бы нашей стране и всем входящим в нее нациям свободу, равенство и братство». При этом и революционная классовая борьба, и предреволюционное просветительское общедемократическое национальное движение казались радикальному демократу «очень отвлеченными» от жизни, и он пытался основать на «жизненном содержании» и на «новой научной философии» «общие формулы и теоретические принципы» как просветителей и социалистов XVIII — XIX веков, так и революционеров XX столетия.

Всегда выступая от имени всей нации, Н. Николадзе, как и все просветители и утописты, считал идеальным такое общество, в котором царствовали бы всеобщий труд, равенство, свобода и счастье. По его мнению, этому идеалу не отвечало не только отсталое общество Грузии второй половины XIX века, но и развитое капиталистическое общество Запада, являвшееся по сравнению с феодальным обществом прогрессивным, однако представлявшее собой арену непрекращающейся борьбы угнетенного большинства против господствующего меньшинства. Он верил в то, что общество, основанное на угнетении бедных богатыми в конце концов должно преобразоваться в общество, основанное на равенстве и свободе. Но гармоническое общество, говорил он, не может быть создано ни путем экономических реформ, ни путем политических революций до тех пор, пока существующее общество не будет преобразовано в нравственном и образовательном отношении, пока собственниками средств производства не станут образованные трудящиеся, которые вместе с просвещенным дворянством и буржуазией полностью сольются с трудовым народом. Для этого нужно не восстание, а воспитание народа и постепенный переход в царство общего благоденствия (социализм), где не будет ни социальной эксплуатации, ни возникшего на ее основе национального угнетения.   

Такова вкратце радикально-просветительская и утопическо-социалистическая концепция Н. Николадзе, Г. Церетели и С. Месхи, которая, несмотря на утопичность, воспитывала в революционном духе молодежь 60-х—70-х гг., начинавшую свою народническую деятельность в рядах освободительного движения.

Народническо-демократическое течение. В национально-и социально-освободительном движении Грузии с самого начала появились идеи социальной свободы, сформулированные в период подготовки и проведения крестьянской реформы просветителями-гуманистами и радикалами в целостную программу антикрепостнических стремлений всего народа, всего третьего сословия. В те времена основной частью третьего сословия являлось крестьянство, и антикрепостническая и патриотическая программа просветителей создавалась прежде всего для освобождения крестьянских масс. Однако большинство гуманистов и радикалов часто подчиняло требование социального освобождения крестьянства требованию освобождения всего народа. В то же время уже в 50-х—60-х гг. в социальном и национально-освободительном движении Грузии возникли идеи, которые отразили и требования, подразумевавшие национальное освобождение не всего народа, а социальное освобождение только угнетенного крестьянства. Это было идейное течение, которое окончательно оформилось к началу 70-х гг. и представители которого считали себя членами «социально-революционной» народнической партии, отрицая прогрессивную роль дворянства, а частично — буржуазии и интеллигенции. Грузинские народники («халхоснеби») связывали надежду на установление всеобщего благоденствия или социализма сначала с крестьянским восстанием, а в дальнейшем с просвещением и экономическим преуспеянием крестьянства. По существу народническое течение выражало бунтарские настроения безземельных, недовольных наличием пережитков крепостничества крестьян в их борьбе против богатых грузинских землевладельцев и царских чиновников. Оно требовало полного упразднения дворянской собственности, безвозмездной передачи крестьянам земли и демократизации политической власти с тем, чтобы единственными полноправными хозяевами нового общества были лишь деревенские трудящиеся собственники.

В начале своей деятельности грузинские народники выступали от имени одного крестьянства и главной задачей революционного движения считали его социальное освобождение. Такая постановка вопроса уже чувствуется в антикрепостнических взглядах непосредственного предшественника грузинских народников — Д. Чонкадзе. Эта идея более отчетливо была высказана некоторыми грузинскими просветителями (например, Н. Николадзе), а в 70-е гг. народники сделали ее руководством к своей деятельности.

После разгрома самодержавием народнических организаций, приблизительно со второй половины 80-х гг. большинство грузинских народников примкнуло к гуманистическому течению грузинского просветительства, главным пунктом программы которого было национальное освобождение всей грузинской нации путем усиления прежде всего ее трудящегося большинства совместно с просвещенным дворянством.

Объективно грузинское народничество и ранее являлось одним из течений национально-освободительного движения в _ Грузии, несмотря на то, что сами грузинские народники считали себя непосредственными представителями общерусской народнической, социально-революционной организации, ждали социального освобождения грузинского  крестьянства от крестьянской революции в России, поначалу не очень считаясь со специфическими задачами грузинского национально-освободительного движения и отрицательно относясь к идеалу восстановления самостоятельной грузинской государственности.

Правда, русские народники, в организации которых входили многие грузинские интеллигенты, оказывали практическую и идейную помощь своим соратникам в Грузии, однако грузинские народники  были воспитаны на  идеях не только крестьянского революционного  демократизма Н. Г. Чернышевского и П. И. Лаврова, но и национально-революционного патриотизма И. Г. Чавчавадзе, Я. С. Гогебашвили, Н. Я. Николадзе и других грузинских просветителей. Они боролись прежде всего за социальное равноправие крестьянства, но не отрицали и национального равноправия народов; своим идеалом они считали социализм, но усматривали прогрессивные черты и в капитализме. По их мнению, главным средством установления социалистического строя являлось крестьянское восстание, но они были противниками восстания грузинских крестьян вне связи с аналогичными выступлениями в России. Грузинские народники видели недостатки  русской общины, почти не переоценивали роль отдельных героев и тактику индивидуального террора; им не были чужды утопические идеи о всемогуществе просвещения и общности интересов различных классов угнетенной нации.

Словом, грузинское народничество было не только организацией русского социального движения, но и одним из течений грузинского национально- и социально-освободительного движения, которое, со своей стороны, можно считать и «народническим», поскольку и оно защищало общедемократические интересы основной части грузинского третьего сословия — крестьянства. Просветители-гуманисты и радикалы пытались защитить крестьянство, отстаивая нацию, а народники пытались защитить нацию, отстаивая крестьянство. Выдвинув на передний план социальный вопрос и начав, хоть и безуспешно, практическую революционную работу, народническо-демократическое течение, наряду с гуманистическо-демократическим и радикально-демократическим течениями национально-освободительного движения и его идеологии — национально-революционно-демократического просветительства, сыграло большую роль в пробуждении и революционном воспитании народных масс в Грузии второй половины XIX века.

Идейно-литературными органами грузинских народников главным образом были журналы «Мнатоби» («Светоч», 1869— 1872 гг.), «Имеди» («Надежда») и «Шрома» («Труд», 1881 — 1883 гг.), на страницах которых они пропагандировали идеи утопического крестьянского социализма.

Своеобразными выразителями народнических идей в грузинской общественной мысли являлись Д. Чонкадзе, А. Пурцеладзе, Н. Инашвили, Г. Маиашвили, С. Чрелашвили, Э. Бослевели и другие.

Даниэл Чонкадзе. Писатель-просветитель, непосредственный предшественник грузинских народников Даниэл Георгиевич Чонкадзе (1830—1860) родился в с. Квавили (нын. Душетский район Грузинской ССР). Начальное образование получил дома. Девяти лет его отдали во Владикавказское духовное училище. В 1845—1851 гг. он учился в Тбилисской духовной семинарии, после окончания которой в течение четырех лет преподавал осетинский язык во Владикавказском духовном училище. С этого же времени вел и научную работу в области филологии по поручению Российской Академии наук. В 1855 г. Д. Чонкадзе переселяется в Тбилиси и начинает работать преподавателем в духовной семинарии. С 1858 г. служит также в Грузинской синодальной конторе столоначальником. В это же время вокруг Д. Чонкадзе организовывается небольшой кружок тбилисских интеллигентов, сотрудников журнала «Цискари», изучающих и распространяющих просветительско-демократические идеи. Преждевременная смерть не дала ему возможности довести до конца дело развития и формирования в систему отдельных антикрепостнических идей. В его мировоззрении не выражены в завершенном виде ни идеи просветительства, ни тем более народничества, однако в своей известной повести «Сурамская крепость» он все же смог с достаточной полнотой запечатлеть такие значительные моменты кризиса крепостнических и развития новых общественных отношений, как нечеловеческое угнетение крепостных и неизбежность падения крепостничества, развитие торговли и классовую дифференциацию общества, стихийное стремление крестьян к свободе и их борьбу против помещиков, существование солидарности между господствующими сословиями, с одной стороны, и между угнетенными классами, с другой, нераздельное господство религии и эксплуататорский характер новых общественных отношений, первичность социального вопроса по отношению к национальному вопросу и др.

По характеристике Д. Чонкадзе, крепостничество предоставляет собой «общественную гадость», основанную на всестороннем угнетении крестьян, которую следует преобразовать, или уничтожить. Для жестокого помещика крепостной является лишь животным, в лучшем случае полезным товаром, у которого нет ни человеческих чувств, ни прав. Пока у нас не будет «личной свободы и средств на жизнь», «пока мы являемся крепостными помещиков, мы не сможем быть счастливыми», — говорит крестьянин из «Сурамской крепости»[82].

Даниэл Чонкадзе нарисовал реалистическую картину крестьянской борьбы против помещиков, несмотря на то, что у него отсутствует научное понимание ее. Он думает, что кроме угнетающих крестьян жестоких помещиков существуют и добрые помещики, освобождающие крестьян своей «доброй волей». В соответствии с этим уничтожение крепостничества, приобретение крестьянами «личной свободы и средств на жизнь» может осуществиться двумя путями: «с кровью или без крови». В обоих случаях Д. Чонкадзе стоит на стороне крепостных крестьян, но он верит в возможность мирного, «бескровного» освобождения крестьян, предпочитая мирный путь немирному. И ему не чужды наивный крестьянский демократизм и абстрактный гуманизм, от которых не были свободны самые радикальные мыслители его времени. Это и понятно, так как просветители-демократы, выступившие против крепостничества, рассматривали старое и новое общество как противоположность абстрактных зла и добра, а не как определенные классово-экономические явления, не зависящие от воли и желания людей. Вместе с тем, по представлению Д. Чонкадзе, основой действий людей и их взаимоотношений являются божественная воля и судьба. Он, как и все его персонажи, положительные и отрицательные, верит в бога, в божественное предопределение и существование загробного, потустороннего мира, по сравнению с которым этот мир не имеет высокой ценности[83].

Несмотря на идеалистический взгляд на мир, Д. Чонкадзе дал реалистическое понимание потребностей общественной жизни своей эпохи. Он понял неизбежность гибели феодализма и развития капитализма, заклеймил крепостничество, провозгласил основным средством экономического возрождения крестьянства вовлечение его в торговлю, увидел грабительский характер «несправедливых» купцов Обогащение путем торговли освобожденных «с кровью или без крови» от помещиков крестьян Д. Чонкадзе рассматривает как положительное явление. Он не считает большой бедой и то, что бывшие крестьяне, обратившиеся в купцов и овладевшие «крепостными и хозяйством» обедневших дворян, пытаются присвоить и правовые привилегии высшего сословия. Однако Д. Чонкадзе критически относится и осуждает развивающуюся буржуазию, измеряющую «мерилом денег и аршина все человеческое — любовь и ненависть, родное и иноземное, войну и мир». «Он любил только богатство и самоуважение, почести, — писал он о купце, — и добыванию их пожертвовал все добрые чувства сердца. Зачем ему любовь, если исполнится его мечта — он станет богатым, уважаемым и самостоятельным. За какую цену покупал он все это добро, об этом не удосуживался спросить. И вот, человек, мужчина, продает себя ради богатства, как какая-нибудь куртизанка»[84].

С большой симпатией относился Д. Чонкадзе к трудящемуся, несправедливо угнетенному крестьянству. Крестьянский вопрос он считал главным в общественной жизни Грузии своей эпохи. Он видел, что «пробуждалось и национальное чувство». В его повести упоминается и «судьба бедной Грузии». Но в «Сурамской крепости» патриотическая идея не находит своего развития, национальный вопрос в ней подчинен социальному, поэтому и переделана в повести на социальный лад высокоидейная историко-патриотическая легенда.

Подобное игнорирование национального вопроса не разделили просветители-гуманисты и радикалы, хотя они давали высокую оценку крестьянскому демократизму Д. Чонкадзе.

Н. Инашвили пропагандировал утопическо-социалистические взгляды А. Сен-Симона и Р. Оуэна в журнале «Мнатоби» («Светоч») в 1869—1871 гг. Он первым в истории грузинской общественной мысли дал определение понятия «социализма», объявив его сторонниками всех, кто боролся за равенство людей, в том числе женщин, равное распределение между ними добытых их общим трудом продуктов, и на этой основе за установление «всеобщего счастья»[85].

Антон Пурцеладзе. Один из основателей и видных теоретиков народнического идейного течения национально-и социально-освободительного движения Грузии Антон Николаевич Пурцеладзе (1843—1913) родился в с. Мерети (нын. Горийский район Грузинской ССР). Начальное образование он получил под руководством матери. В 11-летнем возрасте его зачислили в Орловский кадетский корпус. Многие педагоги этого военного училища были настроены либерально и сыграли значительную роль в формировании демократического мировоззрения Пурцеладзе. В 1854 г. А. Пурцеладзе получил травму — перелом ноги, и оставил офицерскую школу. После возвращения на родину он живет в деревне и путем самообразования усердно овладевает науками и литературой. В 1858 г. переселяется в Тбилиси и начинает служить в должности писаря. В 60-е гг. организовывает молодежный демократический кружок, формирует группу любителей сцены, начинает сотрудничать в журнале «Цискари», помотает Димитрию Кипиани в основании дворянского банка. В это время он глубже изучает литературу и историю Грузии, русские и западноевропейские просветительско-ревелюционно-демократические и утопическо-социалистические идеи. Наряду с творчеством Белинского, Чернышевского, Писарева и Лаврова, он хорошо изучит Сен-Симона, Фейербаха, Оуэна, Бокля, Дарвина, Дреппера, а с 80-х гг. — Карла Маркса.

Во время столкновения двух поколений в начале 60-х гг. Антон Пурцеладзе боролся против консерваторов с позиций нового поколения, одновременно критикуя его. В 1862—1863 гг. и 1866—1867 гг. он попытался преобразовать журнал «Цискари» («Заря») в демократический орган и противопоставить свою крайне нигилистическую и социалистическую позицию сначала гуманистическому, а потом и радикальному течениям, но безуспешно. Ему не удалось укрепить позиций в лагере старого поколения, а в лагере нового поколения его считали нежелательным гостем. В 1864 г. А. Пурцеладзе сотрудничал в газ. «Кавказ» и в журнале «Литературный листок». С 1867 г. служил следователем в суде в Зугдиди, а в 1869 г. вернулся в Тбилиси и вместе с Н. Авалишвили основал журнал народнического толка «Мнатоби» («Светоч»), на страницах которого вел острую полемику с представителями «Меоре даси» («Второй группы»).

Антон Пурцеладзе был «душой горийского народнического, кружка»[86] в 1873 г. В это время он служил юрисконсультом по вопросам государственного имущества и частным адвокатом, ему приходилось бывать в деревнях Картли, где он распространял народнические идеи среди крестьян и ремесленников. Раньше он использовал в этих же целях журнал «Мнатоби» («Светоч»), а с 1873 г. возглавил и другой журнал — «Гутнис деда» («Пахарь»), превратив его в орган бедного сельского населения и развернув на его страницах пропаганду народнической идеи «об общем владении землей».

В 1881 —1883 гг. А. Пурцеладзе активно сотрудничал в журнале «Имеди» («Надежда»), а потом в газете «Иверия» («Грузия»). С 80-х гг. служил оценщиком в дворянском банке. В 1905 г. его избрали председателем банка.

А. Пурцеладзе с воодушевлением встретил первую революцию в России и Грузии. «За свою жизнь я был свидетелем очень приятных явлений, — писал он, — первым было освобождение крестьян от крепостнического ига, а вторым — революция 1905 года».

Мировоззрение Антона Пурцеладзе является и просветительским, и народническим[87]. Он был воспитан на принципах естественно-материалистической философии и реалистическо-утилитаристической эстетики. С позиций русского народнического и западноевропейского утопического социализма этот радикальный защитник крестьянства осуждал как крепостничество, так и капитализм, как дворянство, так и буржуазию. Беспощадную критику грузинского феодализма он довел до сатирических выпадов против национального царского рода и назвал 800-летнее господство династии Багратионов, кроме правления двух царей, наряду с распущенностью крупных феодалов, причиной падения и гибели грузинской государственности. В феодальной Грузии он видел и примеры самоотверженной борьбы за родину, однако героями патриотических войн считал народ, а не феодалов, «Нашу родину защитило крестьянство и погубили ее феодалы»[88], — говорил он.

Причиной всех бедствий народа А. Пурцеладзе считал всестороннее угнетение крестьян помещиками. Возлагая надежду на полное уничтожение крепостного права и установление всеобщего благоденствия трудящихся после крестьянской реформы, он еще в 1862 г. в острой публицистической форме и с крайне радикальной смелостью выступил против, либералов и консерваторов. Чувствуя, что реформа не сможет полностью упразднить крепостничества, он с самого начала ратовал за «групповые, объединенные» выступления крестьян против помещиков. Убедившись, что идея не осуществлена и реформа ограбила бывших крепостных, А. Пурцеладзе писал: «После реформы остались без земли крепостные тех помещиков, которые сами имели мало земли... И другие крестьяне, которым дали наделы, остаются без земли, так как не могут покрыть долгов, взятых ими для выкупа наделов»[89]. Ввиду этого за реформой последовало не всеобщее благоденствие, а господство над безземельным, простым народом помещиков и буржуазии, владевших землей или деньгами. «Теперешний век принадлежит деньгам, — говорил А. Пурцеладзе, — люди, богатые ими и имеющие все права, установили такой порядок, который превзошел и рабство, и крепостничество; этот порядок означает господство имущества, или капитала»[90]. К капитализму А. Пурцеладзе относился бескомпромиссно, всесторонне критикуя и осуждая его. В то же время он горячо пропагандировал развитие в Грузии некапиталистическим путем промышленного и сельскохозяйственного производства,  считая экомическими, политическими и социальными основами такого развития общее владение землей и заводами, свободные крестьянские общины и рабочие ассоциации как основные производственные ячейки, обеспечивающие всеобщее равенство и благосостояние. В своих главных публицистических и художественных произведениях («Ушло то время»,  «Сурамская крепость» Даниэла Чонкадзе, «Грузинская  литература», «Человек ли он?!» — повесть М. Джимшеридзе», «Письма мясника Гаго к Апракуне», «Наша мечта», «Общее владение землей», «О нашей литературе и печати», «Сельские письма», «Георгий Саакадзе», «Человечество и народность», «Меч и индустрия», «Разбойники», «Маци Хвития») А. Пурцеладзе с революционно-демократической критикой крепостничества и капитализма соединяет открытую пропаганду социалистических идеалов. При этом он не всегда ограничивается лишь пропагандой: теоретически признавая неизбежность революционной борьбы, он практически участвует в революционно-народническом движении. Однако самыми реальными средствами преобразования современного ему общества он считал постепенное экономическое усиление и политическое воспитание народа. Преимущественно этой цели служила его идейно-литературная и практическо-политическая деятельность. По его мнению, «прогресс народа основан на науке, знаниях, опыте, понимании и утверждении идеи равенства, одним словом, на разуме, который зиждется на знаниях и опыте»[91]. Считая народ основной движущей силой истории, А. Пурцеладзе, однако, увязывал осуществление социалистических идеалов не с борьбой определенного класса, а с интеллигенцией, с просвещенным разумом всего общества. Высоко оценивая роль грузинской литературы и общественной мысли в преобразовании тогдашнего общества, он говорил, что «они только тем и занимались, чтобы умножить насколько возможно интеллигенцию, превратить, если возможно, всю нацию в интеллигенцию»[92].

А. Пурцеладзе не забывал и об экономическом факторе, развитие и преобразование которого считал краугольным камнем национальной, политической и умственной свободы. «Знания, сохранение национальности, политическая сила и свобода человеку нужны для экономического благополучия... Усиление всех этих факторов зависит от экономического положения наций»[93], — писал он. Народник-просветитель не понял ни истинной сущности экономики, ни реальных путей социалистической революции; он не смог осознать того парадоксального явления, что осуществление его программы объективно могло бы только способствовать быстрому развитию именно того капитализма, против которого субъективно он выступал. Несмотря на это, его демократические и утопические идеи оказывали большое влияние на молодежь 60-х—80-х гг., вслед за А. Пурцеладзе и его соратниками молодые «нигилисты» считали себя «бунтовщиками и после бунта ожидали республику». Они воспитывались на идеях отрицания всей тогдашней общественной жизни, пропаганду которых вел А. Пурцеладзе. «Наблюдая нашу жизнь, мы не найдем многого, чтобы не надо было отрицать и уничтожить. Что мы не можем не отрицать: общественный строй, религию, государственный строй, законы, экономический строй, обычай, семью, брак, учебу, искусство? Одним словом, вы не покажете ничего такого, чего не следовало бы отрицать и заменить?»[94].

В этих словах А. Пурцеладзе намечает целую программу, осуществить которую народники пытались сначала преимущественно политическими бунтами, а потом мирными экономическими средствами. Например, Георгий Маиашвили в 1882 г. утверждал, что единственной силой, определяющей характер национальной жизни общества, является, мол, экономический, строй, и поэтому вместо национально-политической борьбы нужно вести экономическую борьбу. Не все народники и просветители соглашались с этим положением, однако, особенно с 80-х гг., практически многие из них действительно считали, главным средством освобождения нации и ее трудящегося большинства улучшение экономического положения народных масс[95].

Эстате Бослевели-Мчедлидзе (1854—1885), наоборот, предполагал, что ни экономического благосостояния, ни национального освобождения нельзя добиться без политической борьбы и захвата политической власти, хотя и он не отрицал, что развитие общества зависит прежде всего от экономического прогресса. Такая постановка вопроса народником, воспитанным на идеях русского, грузинского и западноевропейского революционного просветительства, свидетельствовала о том, что Бослевели испытывал на себе влияние марксистских идей и, отходя от народничества, приближался к научному решению вопроса о соотношении экономики и политики. Однако, расставаясь с народническим социализмом, он не смог подняться, до пролетарского социализма[96].

C другой стороны, в конце 80-х гг. большинство народников признает просветительскую точку зрения о преимущественной роли национального вопроса в колониальной стране. Характерным в этом отношении является мировоззрение народника Степана Чрелашвили, который в 70-е гг. осуждал просветителей-гуманистов и радикалов за такую «превратную» постановку вопроса, а со второй половины 80-х гг. защищал и обосновывал те же «превратные» просветительские идеи.

Степан Чрелашвили. Видный представитель народнического течения национально-освободительного движения в Грузии второй половины XIX века Степан Федорович Чрелашвили (1856—1917) родился в с. Магаро (нын. Сигнагский район Грузинской ССР). Получив домашнее образование, он продолжил учебу в Сигнагском городском училище, после окончания которого, будучи студентом Тбилисской духовной семинарии, под влиянием Я. Гогебашвили и других прогрессивных педагогов, познакомился с идеями грузинских просветителей, русских и западноевропейских утопистов. В 1873 г. совместно с Д. Казели С. Чрелашвили руководил нелегальным кружком семинаристов, за что понес наказание. Вынужденный оставить семинарию, вернулся в родное село. В 1875 г. начал сотрудничать в «Дроэба». В 1876 г. слушал лекции в Петербургском Университете. Определенный период жил в Москве, где стал членом народнической организации. В 1878 г., будучи арестованным, С. Чрелашвили, три месяца провел в тюрьме. После освобождения продолжал нелегальную работу в Тбилиси. В 1881—1883 гг. был одним из руководителей журнала «Имеди». За участие в работе народнического кружка был выслан 1883 г. в Усть-Каменогорск. Возвратившись из ссылки в 1887 г. сотрудничал в «Иверии», «Кавказе» и «Возрождении». В 1894—1907 гг. служил секретарем тбилисского городского самоуправления. С. Чрелашвили с воодушевлением встретил революцию 1905 г.

Мировоззрение С. Чрелашвили объективно выражало сначала бунтарские настроения крестьянства, а в дальнейшем— имущих крестьян и просвещенных дворян, однако он всегда старался всеми средствами защитить трудовое большинство нации, начиная от пропаганды радикально-социалистических идей до террористических актов и «бунтов». В 1882г. он критиковал просветительские взгляды И. Чавчавадзе на общность сословий грузинского общества, отрицая первичность национального вопроса относительно социального. С 1888 г. С. Чрелашвили разделял просветительские взгляды о национальном единстве и классовой нераздельности «экономически усиленного и умственно просвещенного сельского народа». Совместно с И. Чавчавадзе он боролся против своих бывших соратников, как то: народника М. Джабадари и др.

С. Чрелашвили теоретически всегда выступал непримиримым противником остатков крепостничества, самодержавия и всех угнетателей крестьянства и нации. Он старался решить аграрный вопрос «если не полностью, то хотя бы наполовину» в пользу всех сословий, и прежде всего крестьянства. С. Чрелашвили осуждал как великодержавный «реакционный патриотизм», так и местный «узкий патриотизм», считая «прогрессивным патриотизмом» главным образом крестьянскую любовь к своему отечеству[97]. Он мечтал о том времени, когда осуществится справедливый принцип: все должно принадлежать тому, кем оно сделано. По мнению С. Чрелашвили, «каждый человек должен иметь равное право использовать природу своей страны так, чтобы привилегии одного не мешали благополучию другого, чтобы орудия труда принадлежали тому, кто трудится, при этом плоды труда полностью принадлежали трудящемуся, чтобы он мог использовать их так, как этого требует его собственная и общественная нужда»[98].

С. Чрелашвили полагал, что на таком всеобщем равенстве была построена община, «это высокое учреждение», которое «существовало у нас, на нашей родной земле, причем несколько десятков лет тому назад, а не за тридевять земель, где-то в не представляемой умом стране». В общинном строе С. Чрелашвили привлекают такие его черты, как равенство и самоуправление. Для преодоления технико-экономической отсталости общинного хозяйства он предлагает добывание денег путем торговли и развития промышленности внутри общины. На капитализм он смотрит глазами трудящегося бедного крестьянина, осуждая капиталистическое угнетение трудящихся, однако представляя «действительным идеалом всего народа» обогащение беднейшей его части путем вовлечения ее в торговлю[99].

Признав развитие капитализма в Грузии фактом, а рабочий вопрос — актуальным, С. Чрелашвили не понял ни действительной сущности капитализма как особой общественно-экономической формации ни значения классовой борьбы всемирно-исторической роли пролетариата. Тем не менее видный грузинский народник всегда симпатизировал пролетарскому мировоззрению, с должным уважением упоминая учение Карла Маркса и обходя молчанием критику грузинскими марксистами народнических и просветительских идей его времени. Начиная с 1894 г., когда первые грузинские марксисты «Месаме даси» начали  атаку против просветительско-народнической идеологии национально-освободительного движения, вплоть до начала XX века, С. Чрелашвили не напечатал на страницах прессы ни одной статьи. Только в 1902 г., когда уже чувствовалось дыхание назревающей революции, он снова стал выступать с публицистическими статьями. Теоретическая и практическая деятельность С. Чрелашвили, боровшегося и мечтавшего о свободе крестьянства и нации, в годы революции 1905—1907 гг. не пошла дальше старой, общедемократической точки зрения о просвещении и экономическом усилении народа. Хотя и в предшествовавший 1905 г. период она играла прогрессивную роль, поскольку объективно способствовала уничтожению остатков крепостничества, капиталистическому развитию страны и улучшению положения трудящихся, пробуждая их сознание, однако народническая программа, почти так же как и просветительская программа, основным содержанием и результатом которой являлась идеологическая подготовка к будущей буржуазной демократической революции, была в то же время и консервативной, поскольку в период непосредственной подготовки и проведения революции ограничивалась абстрактным, утопическим и либеральным требованием о всеобщем благоденствии нации, без различия классов[100].

Идейные наследники грузинских просветителей и народников — социал-федералисты (национал-демократы) и социал-демократы (представители первой грузинской марксистской организации — «Месаме даси»), отвергнув консервативную в условиях 90-х гг. XIX века сторону национальной и социальной программы предшествовавшего им социального и национально-освободительного движения, восприняли революционно-демократические и социалистические идеалы его программы, чтобы обосновать и осуществлять их «точнее, глубже и шире»[101].


В этом смысле деятели социально- и национально-освободительного движения Грузии во второй половине XIX века, национально-революционные просветители и социально-революционные народники, явились идейными предшественниками тех, которые позднее попытались осуществить мечту грузинского народа о национальной и социальной свободе.

 

 


[1] Николадзе Н. Я.  Освобождение  крестьян в Грузии.  — Соч.,  т. I. Под ред. Д. Гамезардашвили. Тбилиси, 1962, с. 259—265.

[2] Донадзе В.* Исторические взгляды Нико Николадзе.  Тбилиси, 1962.

[3] Всемирная история в  10 томах, т. V. Под ред.  Я. Зутиса и др. М., 1958,  с. 420—421, 498, 514—515,  555—570,  582, 632,  665.

[4] Энгельс Ф. Развитие социализма от утопии к науке.—Маркс К. и  Энгельс Ф.  Соч.  Изд.

2-е. т. 19, с. 189.

[5] Там же, с. 189—192.

[6] Ленин В.И. От какого наследства мы отказываемся. — Полн, собр. соч., т. 2, с. 520.

[7] Подробно см.: Гаприндашвили М.* Очерки истории грузинской общественной мысли, т. 1. Тбилиси, 1959, с. 346—372; т. II, 1976; т. III, 1988; Н. Г. Чернышевский в общественной мысли народов СССР. Под ред. В. Ф. Пустарнакова. М., 1984.

[8] Ленин В. И. От какого наследства мы отказываемся. — Полн. собр. соч., т. 2, с. 519—520, 540; его же. Письмо Потросову. — Там же, т. 46, с. 18—19; В. И. Ленин и русская общественно-политическая мысль XIX —начала XX в. Отв. ред. Ш. М. Левин. Л., 1969, с. 120—123, 142—159.

[9] Ср.: Шипанов  И.  Общественно-политические и философские  воззрения  русских  просветителей  второй  половины  XVIII  века. М., 1953;  Орлов,В. Русские просветители. М.,  1953;  Проблемы русского просвещения  в  литературе XVIII  века. М., 1961;  Проблемы  просвещения  в  мировой литературе, М., 1970; Советская  историческая энциклопедия,  т. II, 1968; Большая советская энциклопедия, т. 21, 1975;  О р б е л и  Р. Некоторые вопросы истории грузинского просвещения. — История, культура, языки народов Востока. Л., 1970, с. 109—115; Гаприндашвили М. Грузинское просветительство. Тбилиси, 1977; Антелава И. Г.* К вопросу о характере социально-экономического развития Грузии в XVIII веке. Тбилиси, 1977, с. 216—219, 223, 225; Моряков В. Я. Изучение русского просветительства XVIII — начала XIX века в советской историографии. — История СССР, 1986, № 2; Еймонтова Р. Г. К спорам о просветительстве. — Там же, 1988, № 6.

 

 

[10] Кипшидзе Г. И. Чавчавадзе. Тбилиси, 1914; Ингороква П. И. Чавчавадзе. Тбилиси, 1957; Джибладзе Г. И. Чавчавадзе. Тбилиси, 1966; Гагоидзе В. Мировоззрение И. Чавчавадзе. Тбилиси, 1962; Гаприндашвили М. Национальное и классовое в мировоззрении И. Г. Чавчавадзе. Тбилиси, 1987.

[11] См.: Ленин В. И. Две тактики социал-демократии в демократической революции.  — Полн. собр. соч., т. 9, с.  53.

[12] Чавчавадзе И. Г.* Призрак. — Полн. собр. соч., т. I, с.  12;  Записки путника. — Там же, т.  II, с. 28—30.

[13] Чавчавадзе  И.*  Избранные  стихи и  поэмы. М., 1949. — Избр. произ. М., 1950.

[14] Церетели А.* Пережитое. — Полн.  собр.  соч.,  т. 15.  Под  ред. Р.  Абзианидзе, И. Гришашвили,  А  Асатиани, П.  Ингороква,  Ш. Радиани, Тбилиси, 1950—1963, т. VII, с. 10.

[15] Церетели А.* Привет из Картли. — Там же. т. I, с. 70;  Капризный листок. — Там же, т. IX, с. 15—16.

[16] Асатиани Л. Жизнь Акакия  Церетели.  Тбилиси, 1940.

[17] Церетели А. Из писем Харлампия Могонака. — Полн. собр. соч., т. XI, с. 354; Пережитое. — Там же, т. VII, с. 100.

[18] Его же. Как приблизить народ. — Там же, т. XI, с. 403.

[19] Церетели А. Из писем Харлампия Могонака. — Там же, т. XI., с. 354.

[20] Его же. Молодежи! Желание. — Там же, т. III, с. 146, 158; Баграг Великий. — Там же, т. V, с. 10; Седина. — Там же, т. II; с. 175; Маленький Кахи. — Там же, т. VI., с. 100.

[21] Чавчавадзе  И. Г.  Письмо  к  Акакию  Церетели.  — Полн. собр. соч., т. X, 1961, с. 114; Внутреннее обозрение. — Там же, т. V, 1955, с. 186.

[22] Церетели А. Р. Без искры нет огня. —Полн, собр,  соч., т. XII,. с. 233 — 234; его же. Избранное. М., 1940; Стихотворения. Тбилиси, 1940.

[23] Гогебашвили Я. С.* Внутреннее обозрение — Соч. в  10 томах, т. I.  Под ред. Г. Тавзишвили, Д. Лорткипанидзе, 3. Кикнадзе, В. Каджая. Тбилиси, 1952—1965, с. 391.

[24] Его же. Кем мы были вчера? — Там же, с.  364;  Политиканство или учительство.  — Там  же,  т. IV, с. 472.

[25] Его же. Внутреннее обозрение. — Там же, т.  I,  с. 370—375, 391.

[26] Гогебашвили Я.  Маленькое  разъяснение.  — Там  же,  т. IV. с. 185—186.

[27] Его же. По поводу  фонда им.  И. Чавчавадзе, — Там  же,  с.  218; Примеры двух превратностей в народном просвещении. — Там же, с. 521.

[28] Гаприндашвили М.* Я. Гогебашвили.  Очерки  истории  грузинской общественной мысли, т.  I. Тбилиси, 1959, с. 436—469.

[29] Цит. по: Кикодзе Г.* Из истории грузинской литературы XIX века. — Избр.  соч., т.  III. Тбилиси, 1965,  с. 335.

[30] Кикодзе Г.* Из истории грузинской литературы XIX века. — Избр. соч., т. III. Тбилиси, 1965, с. 357.

[31] Абашидзе К.* Этюды из истории  грузинской  литературы. Под ред. Д. Гамезардашвили. Тбилиси, 1962, с. 357;  Котетишвили  В.*  История  грузинской  литературы. Под ред. Д. Гамезардашвили. Тбилиси, 1959, с. 554—555.

[32] Казбеги А. М.* Хевисбери  Гоча.  —  Избр. произ. Тбилиси, 1939, с. 737;  соч., т. 4. Тбилиси, 1949, с. 89.

[33] Его же. Элгуджа. — Там же, с. 44—45.

[34] Его же. Хевисбери Гоча. — Там же, с. 735.

[35] Казбеги А. М. Избр. произ., с. 735.

[36] Важа-Пшавела.* Космополитизм и патриотизм. — Полн. собр. соч. в 5 томах, т. V. Под ред. Э. Шарашенидзе. Тбилиси, 1961, с. 213—215.

[37] Его же. Невзгоды и радости Пшав-Хевсурети. — Там же, с. 226.

[38]Его же. Между прочим. — Там же, с. 255.

[39]Важа-Пшавела. О некоторых невзгодах и радостях нашей жизни . —Там же, с. 424—425.

[40]Его же. Вороны вокруг тени Ильи Чавчавадзе. — Там же с. 241 —243.

 

[41] Важа-Пшавела. Что такое свобода? Что называть свободой? — Там же. с. 413—419.

[42] Его же. Слово у могилы И. Чавчавадзе. — Там же, с. 231—232, 262, 427; см. также: Кикодзе Г. Избр. соч., т. III, с. 352.

[43] См.:Кутелия А.*  Важа-Пшавела. Тбилиси, 1947, с. 30; Квеселава М.* Фаустовские парадигмы, т. II. Тбилиси, 1961,  с. 109—111; Ломашвили Дж.* Общественно-политические взгляды Важа-Пшавела. Тбилиси, 1986.

[44] См.: Важа-Пшавела.* Поэмы. Тбилиси, 1951; его же. Избр. произ. Тбилиси, 1938.

[45] Xундадзе С. Г.*  Г.  Церетели.  Тбилиси, 1931; Гаприндашвили М.* Мировоззрение Г. Церетели. Тбилиси, 1955.

[46] Церетели Г.* Письмо к Э. Ниношвили. —  Ниношвили Э. Соч., т. III. Под. ред. С. Хундадзе. Тбилиси. 1930, с. 146—157.

[47] Церетели Г.* Канцлер Австрийской империи Баден.  — Квали, 1895, № 49.

[48] Его же*. Г-н Лали и «Иверия». — Квали, 1895. №6; его же. Исповедь Матусалы. — Полн. собр. соч., т. I. Под ред. С. Хундадзе, Тбилиси, 1931, с. 31.

[49] Церетели Г.  Обстановка в  настоящее время. —  Кребули, 1872, № 19;его же. Обстановка в нашем веке. — Квали, 1897, № 1.

[50] Его же. Общинное  положение  Млетского  сельского  общества. — Полн. собр. соч., т. 1, с. 61.

[51] Его же. Мы и наша «Дроэба». — Дроэба, 1879, № 16.

[52] Гаприндашвили М.* Грузинское просветительство. Тбилиси, 1966, с. 82—93.

[53] Церетели  Г.* Молешотт.  — Квали. 1893, №25.

[54] Его же. Несколько мыслей о нашей  жизни. — Полн. собр.  соч., т. I, с. 130.

[55] Гаприндашвили М.* Мировоззрение   Г. Церетели. Тбилиси, 1955, с. 251—271; Вахания В.* К пониманию «неприукрашенного реализма». Тбилиси, 1966, с. 3—47.

[56] Церетели Г.* Письма  путешественника.  —  Избр. Произ., т. I. Тбилиси,  1947,  с. 178; его же. Избр. произ., т. 1—2. Тбилиси, с. 190 — 195.

[57] Месхи С. С.*  Письмо к Ек. Меликишвили. — Письма. Под  ред. И. Боцвадзе. Тбилиси, 1950, с. 1 — 2.

[58] Церетели Г.*  Слово  на похоронах  С. Месхи — Дроэба, 1883, № 145.

[59] Месхи С. С.* Новое направление  нашего нового поколения. — Соч., т. I.  Под ред. И. Боцвадзе. Тбилиси, 1962, с. 271.

[60] Его же. Читатели «Дроэба». — Соч., т. II, с. 50.

[61] Месхи С. С. Произведения. Под ред. С. Пирцхалава. Тбилиси, 1903. с. 404—405.

[62] Там же, с. 149, 531

[63] Месхи С. С. Соч.,  т. I, с. 279—280; Письма, с. 60—62.

[64] Там же, с. 73, 197.

[65] Его же. Письма к Ек. Меликишвили. — Письма, с. 73, 103. 112;см., также: Гаприндашвили М.*  Очерки истории  грузинской  общественной мысли, т. I,  1959, с. 181—310.

[66] Месхи С. С. Письма к Ек. Меликишвили. — Там же, с. 62.

[67] Его же. Вторая книга «Сборника». — Дроэба, 1871, №10; его же. Приостановление. — Дроэба, 1880, № 134.

[68] Николадзе Н. Я.* Воспоминания  о 60-х годах. —  Избр. произ., т.I. Под ред. С. Хундадзе. Тбилиси, 1931, с. 144.

[69] Его же. Освобождение крестьян  в  Грузии. — Соч.,  т. I.  Под ред. Д. Гамезардашвили. Тбилиси, 1962, с. 268, 271.

[70] Его же. Из Грузии. — Там же, с. 310.

[71] Николадзе Н. Я. Правительство и молодое поколение. —  Там же, с. 317 — 364.

[72] Гаприндашвили М. Грузинское   просветительство. Тбилиси, 1966, с. 272 — 274.

[73] Гамезардашвили Д.* Нико Николадзе. — Николадзе Н. Я.* Соч., т. I, с. 32.

[74] Николадзе Н. Я.* Пешком и железной дорогой. — Соч., с. 496.

[75] Николадзе Н. Я. Парижская революция.  Из моей памятной книги. — Там же, с. 191, 311, 312.

[76] Его же. Новая молодежь.  —  Там же, т. 3, с. 219—221.

[77] Его же. Наша литература. «Рассказ нищего» — повесть Ильи Чавчавадзе. — Там же, с. 56, 64, 378—382.

[78] Николадзе Н. Я.  Произведения,  т. II, 1914, с. 118—119.

[79] Его же. Ответ г-ну И. Чавчавадзе. — Соч., т. 4. с.  419—421.

[80] Его же. Приветствия. — Там же, с. 361—364.  

[81] Его же.  Переговоры «Священной  дружины»  с  партией «Народной воли» в  1882 году, 1917, с. 4—5, 9—13.

[82] Чонкадзе Д. Г.* Сурамская  крепость. Под  ред. М.  Зандукели. Тбилиси, 1932, с. 21, 23—24, 35, 42.

[83] Там же, с. 38, 56, 279.

[84] Чонкадзе Д. Г.* Указ. соч., с. 57, 63, 66, 81, 282, 285.

[85] Хундадзе С.* К истории социализма в Грузии, т. II. Тбилиси, 1926, с. 135; Горгиладзе Л.* Из истории социализма, т. I. Тбилиси, 1967, с. 337.

[86] Мгалоблишвили С.* Воспоминания. Тбилиси, 1938, с. 35.

[87] Вахания В.* Мировоззрение Антона  Пурцеладзе.  Тбилиси, 1958.

[88] Пурцеладзе А.* Слава Багратионов. — Иверия, 1881, №8; см.; его же. О нашей литературе и печати. — Цискари, 1867, № 1; Язык. — Архив Литературного музея им. Г. Леонидзе, д. №5912 (49).

[89] Пурцеладзе А.* Сельские письма. — Гутнис деда, 1873, № 14.

[90] Пурцеладзе А.* Общее владение землей. Тбилиси, 1904, с. 9.

[91] Его же. Несколько слов о майском внутреннем обозрении «Иверии». — Имеди, 1882, №7—8.

[92] Его же. Язык. — Лит. музей, д. № 5912(49).

[93] Пурцеладзе А.* Несколько слов... — Имеди, 1882, №7—8.

[94] Его же. Человечество я нация. Тбилиси, 1906, с.  16.

[95] Маиашвили Г.* Письмо нашим общественным деятелям. — Иверия, 1882, №8.

[96] Хундадзе С.* К истории социализма в Грузии, т.II. Тбилиси, 1927, с. 131; Горгиладзе Л.* Из истории социализма, т.I. Тбилиси, 1967, с. 344—352; Маргиани Г.* Бослевели. Тбилиси, 1986.

[97] Чрелашвили С.* Политика. — Имеди, 1881, №2;его же. Разбитые мечты. — Имеди, 1882, №3; его же. Патриот. — Имеди, 1881, №10—12.

[98] Его же. Политика. Старое и новое поколение. — Иверия, 1888, № 229.

[99] Его же. Наш горский народ. — Иверия, 1891, №95; его же. Подлинный сын нашей жизни. — Имеди, 1881, №4.

[100] Характеристику практической (организационной) деятельности народнического движения см. в XII главе настоящей книги.

[101] Ленин В. И. Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве. — Полн. собр. соч., т. 1, с. 482.

 

НАРОДНИЧЕСКИЕ ОРГАНИЗАЦИИ В ГРУЗИИ

В 70-х—80-х гг.

 

Народничество, по В. И. Ленину, это система взглядов, которая характеризуется следующими тремя чертами: «1. Признание капитализма в России упадком, регрессом, 2. Признание самобытности русского экономического строя вообще и крестьянина с его общиной, артелью и т. п. в частности... 3. Игнорирование связи «интеллигенции» и юридико-политических учреждений страны с материальными интересами общественных классов»[1]. Народничество — «идеология (система взглядов) крестьянской демократии в России»; «крестьянская демократия — вот реальное содержание и общественное значение народничества»[2]. Именно то обстоятельство, что революционные народники представляли собой боевое ядро крестьянской демократии, дало В. И. Ленину основание сравнительно высоко оценить их практическую деятельность. Критикуя реакционные стороны народничества, В. И. Ленин высоко ценил революционных народников 70-х гг. наряду с Герценом, Белинским, Чернышевским, Добролюбовым. Черты русского народничества были характерны для этого течения и в Грузии, но с некоторым отличием. Грузинские народники, не будучи приверженцами капитализма, тем не менее полностью не отрицали его, рассматривая капитализм как более прогрессивный строй, нежели феодализм. Общине они придавали большое значение в деле построения будущего справедливого общества, но не допускали переоценки и идеализации ее роли. Специфика грузинских народников состояла также в том, что они уделяли сравнительно больше внимания национальному вопросу, террористическую тактику они отодвигали на задний план, не полностью отрицая ее. Наиболее успешной была их пропагандистская деятельность среди крестьянских масс и т. д.[3]

Возникновение народнических организаций в Грузии было обусловлено как влиянием русского революционного движения, так и местными условиями — наличием значительных пережитков феодально-крепостнических отношений в пореформенный период, вытекавшим из этого сравнительно медленным темпом развития торговли, промышленности, городов и городской жизни, тяжелыми условиями быта и труда сельской и городской бедноты, обострением на этой почве классовой борьбы, революционно-просветительским идейно-литературным движением «тергдалеулни» и их деятельностью.

Создание тайных организаций. Первая тайная народническая организация возникла в Грузии в 1873—1874 гг.[4] Особую роль в возникновении и развитии народнического движения сыграли молодые люди, получившие образование в высших учебных заведениях России и возвратившиеся на родину для практической деятельности. Оформление подпольных организаций связывается с приездом из Петербурга в Грузию студента Медико-хирургической академии Исидоре Кикодзе[5]. Именно в это время начинается интенсивная пропаганда народнических идей и организационное оформление народнических кружков.             

Деятельность народников протекала в Тбилиси, Кутаиси, Телави, Озургети и т. д. Наиболее многочисленной (200 человек) была тбилисская организация. В ней состояли Э. Иоселиани, Д. Тархнишвили, И. Бакрадзе, С. Чрелашвили, Д. Кезели, А. Каландадзе и др. Много видных деятелей объединял и горийский кружок, среди них можно назвать В. Деканозишвили, М. Кереселидзе, К. Пурцеладзе, А. Пурцеладзе, К. Павленишвили, С. Мгалоблишвили, Ш. Давиташвили и др.

Цели и задачи организации. Члены подпольных кружков ставили перед собой задачу свержения существовавшего в то время несправедливого социально-политического строя и установление порядков, основанных на свободе личности и равноправии. Цель сообщества состояла в том, чтобы «по полученному сигналу» организовать крестьянское восстание и уничтожить «служащих, духовенство и помещиков». Члены тайных кружков старались внушить всем уверенность, что «с уничтожением монархической власти все будут равно пользоваться одинаковым состоянием, избавятся от всяких натуральных и денежных повинностей, земля и плоды труда будут принадлежать самим трудящимся и никто не посмеет их у них отнять»[6].

О характере и содержании пропаганды, которую вел в народе и в воинских частях бывший слушатель Тбилисской духовной семинарии Александр Иоакимов, сообщил следствию некий Николай Алексеев. «Александр Иоакимов, встретившись со мной и Феодором Заманопуло, — показал он следователям, —при разговоре продекламировал стихи, в которых говорилось: «Возьмите топоры и пойдем на врага, всех попов, всех чиновных подлецов, все законы, все судейские дела мы сожжем дотла». При этом Иоакимов говорил о свободе, равенстве и братстве и рассказал, что во Франции революция и все восстали против правительства, и объяснил, каким образом парижане сражаются в этом случае. Кроме этого, он... говорил солдатам, зачем идти сражаться за царя... и т. д.»[7]

Средства и методы борьбы. Осуществление поставленной цели грузинские революционные народники представляли себе лишь путем насильственного переворота. Главной боевой силой они считали крестьянство. Оно должно было сыграть решающую роль в грядущей борьбе за социальное освобождение. Но крестьянство нуждалось в руководстве. Задача молодого поколения, передовой интеллигенции, по мнению народников, как раз в том и состояла, чтобы, используя различные средства пропаганды, подготовить сельское трудовое население к восстанию и свергнуть таким путем общественно-политический строй. Причем это восстание должно было начаться одновременно с выступлением русских крестьян. «Мы, местные революционеры, —пишет в своих воспоминаниях Ш.Давиташвили, — преследовали цель подготовить все население Кавказа, независимо от национальной принадлежности, к общему восстанию, начав его, как только пробьет час борьбы в России»[8].

Среди различных форм пропаганды (устная беседа, постановка спектаклей и т. д.) видное место занимало распространение антиправительственных прокламаций и нелегальной литературы. Документы первой категории составлялись, преимущественно, на месте, а подпольная литература провозилась и переводилась на грузинский язык. К числу последней принадлежит «История крестьянина», «Сказка о четырех братьях», «Хитрая механика», «Бог-то бог, да сам не будь плох» и др.[9] Все они содержали призыв к борьбе за землю и свободу, за установление полного равноправия среди людей.

Отношение крестьян к пропаганде народников. Как встретило грузинское крестьянство пропаганду народников, как оно восприняло их идеи? По данным современников, сельские труженики в большинстве случаев настороженно относились к деятельности и пропаганде народников. По свидетельству известного деятеля народнического движения С. Мгалоблишвили, его антиправительственные призывы, обращенные к крестьянам, вызвали отрицательную реакцию в их среде. «...Как можно быть вероломным к царю, — заявили ему в ответ односельчане, — ведь он богом избранное лицо, разве не он отменил вчера крепостное право? Правда, — продолжали они далее, — нет у нас земли, но что делать, как-нибудь выкупим ее. Нет, браток, изменить царю мы не можем!»[10]. То же самое подтверждает и Ш. Давиташвили: «Хотя наши слова о конфискации помещичьих земель и вызвали живейший интерес крестьян, но установить с ними тесный контакт нам так и не удалось»[11].

Широкие массы народа все же не были полностью безразличны к проповеди народников. Это подтверждает и Я. Мансветашвили. «Каждое наше слово, сказанное от души и с юношеским увлечением, — вспоминает он, — легко пробивало себе дорогу к сердцам и душам слушателей, и они начинали с доверием относиться к нам»[12].

Вполне согласно с этим свидетельством и донесение агента И. Иоселиани. В одном из его «рапортов» говорится об успехах, достигнутых членом подпольного кружка Платоном Габичвадзе среди жителей Рачи. Он, по словам документа, сумел расположить к себе крестьян селений Сорушо, Садмели и Хванчкара и подготовить их к восстанию[13]. То же самое можно сказать о гурийских крестьянах. И они с большим вниманием отнеслись, оказывается, к деятельности народников и заявили о своей готовности участвовать в антиправительственном движении. Аналогичную позицию занимали и жители Кахети. По сообщению сельских учителей Ростомашвили и Нацвлишвили, жители этой области сочувственно встретили пропагандистов и дали им свое согласие стать в ряды борцов за социальное освобождение[14].

Наконец, в пользу положения о небезуспешности народнической пропаганды, о ее роли в углублении классовой борьбы в пореформенной грузинской деревне можно привести одну выдержку из отчета кутаисского губернатора за 1876 г. «Из разговоров с крестьянами, — писал губернатор,— я пришел к полному убеждению, что они действовали под влиянием теории о праве поземельной собственности, проникшей к ним из чужой среды. Многие крестьяне высказывались по этому предмету не только в одинаковом смысле, но и в тождественных выражениях с распространителями социально-революционной пропаганды...» По мнению кутаисской губернской администрации, деятельность, народников не только оставила определенный след, но и ускорила выступления крестьян Мегрелии в 1874 и 1876 гг.[15]

Лавристы и бакунисты среди грузинских народников. Грузинские народники, как уже было отмечено выше, старались подготовить народ к восстанию. Они не думали, подобно бакунистам, что сельское трудовое население уже готово к выступлению и излишне вести в его среде пропагандистскую работу. Народ, по мнению Бакунина, не имел ни желания, ни времени для слушания проповеди новых идей. Грузинские же народники не разделяли подобного взгляда русских анархистов и организацию народного восстания не считали легкой задачей. Они верили, что поднять народ, бывший веками в рабстве, возможно только путем систематической пропагандистской и разъяснительной работы. Именно этим и объясняется то исключительное внимание, которое грузинские народники уделяли распространению  революционных идей. Перевод и размножение радикальной литературы, устройство печатного станка в селении Тквиави, попытка получения из-за границы более усовершенствованных машин для организации типографии и т. п. свидетельствуют о том, что подпольный центр планировал свою работу на сравнительно продолжительное время. Его руководители считали, что только хорошо подготовленное общее восстание, а не отдельные и случайные вспышки, может быть эффективным. Именно поэтому они не поддержали восстание крестьян 1876 г. в Мегрелии, в вызревании которого, можно сказать, их роль была значительна. «Оно пока что преждевременно, и отложите его начало», — писал Михаил Кипиани  народнику Апакидзе[16].

Необходимо вместе с тем отменить, что грузинские народники, придерживаясь лавристской тактики систематической и продолжительной пропаганды среди народа, все же не были типичными и последовательными лавристами. Правда, организацию единовременного выступления крестьян они не считали делом сегодняшнего дня, но и не откладывали ее на неопределенное время, рассматривая в качестве задачи, решение которой возможно лишь в результате продолжительной разъяснительной и подготовительной работы.

Среди грузинских и закавказских народников, как видно, были противники даже частичной пропаганды в народе. Они считали, что народ уже готов к революции и предлагали быстрее переходить от слов к делу. К числу последних принадлежал, например, упомянутый выше Александр Иоакимов. То же самое нужно сказать и о преподавателе Елисаветпольского реального училища П. Долинском, в письме которого к Михаилу Кипиани говорилось следующее: «Подготовка народа к восстанию посредством раздачи книг и пропаганды идет трудно... Следует сосредоточить деятельность на постоянной поддержке народных вспышек, пользоваться случаем для возбуждения... страстей и раздувать их по мере сил»[17].

Связь грузинских народников с русскими  подпольными кружками. Грузинские народники тесно были связаны с русскими и находившимися в России грузинскими деятелями ─ И. Джабадари, Г. Здачовичем-Маиашвили, М. Чикоидзе, А. Цицишвили, А. Гамкрелидзе.

Эти связи прежде всего выражались в снабжения кавказской молодежи пропагандистской литературой. По свидетельству Я. Иоселиани, открытие в 1874 г. во Владикавказе (ныне Орджоникидзе) библиотеки было достигнуто при непосредственном участии русских революционных кружков. Подобная помощь практиковалась и в дальнейшем. Видный представитель организации «москвичей» Георгий Зданович (Маиашвили) одному из своих грузинских друзей писал: «Посылаем книги и револьверы, разверните работу, истребите врагов»[18]. Согласно же докладу Христофорова, студент Петербургского университета Груховский, прибывший в Кутаиси в августе 1876 г., привез, по поручению пропагандистских, кружков, следующую запрещенную литературу: «История развития Интернационала», «Задачи революционной пропаганды в России», «Что нужно народу?», «К офицерам русской армии» и т. д.

Российский подпольный центр оказывал и материальную помощь. Студент Ратиев, например, привез из Москвы 40 руб. и через посредство Арсения Каландадзе передал их Эгнатэ Иоселиани. Наконец, по сведениям, собранным жандармерией, грузинскими народниками было принято решение «избрать из своей среды одно лицо, которое отправится в Москву с поручением занять от тамошнего кружка две тыс. рублей и на эти деньги привезти (печатный) станок».

В развертывании антиправительственной деятельности грузинских народников немаловажную роль играли приезжавшие в Грузию на короткое время русские революционеры. Один их них — студент Петербургского лесного института Виктор Данилов. Он, оказывается, в 1874 г. прибыл в Тбилиси и под видом подготовки учеников вел пропагандистскую работу. Скоро Данилов перебрался в селение Воронцовка (около Манглиси), которое было заселено духоборами. Он стал внушать жителям селения идеи, направленные против правительства, религии и частной собственности[19]. Однако деятельность Данилова продолжалась недолго: жандармерия выследила и арестовала русского народника. Через полтора года Данилова переправили в Россию и в 1877 г. судили по «Процессу 193-х». Он обвинялся в создании общества, цель которого состояла в насильственном свержении существующего строя[20].

В воспоминаниях Э. Иоселиани говорится о некоем Юрии Богдановиче, прибывшем в 1881 г. в Тбилиси с целью взрыва не названного в источнике объекта[21]. Подпольную пропагандистскую работу вел академик И. С. Швецов, приехавший в Грузию в 1876 г. Однако в том же 1876 г. он был арестован при обыске квартиры Эгнатэ Иоселиани[22].

Провал тайной организации. Жандармерия довольно продолжительное время следила за деятельностью подпольщиков и с помощью агентов Ягора Иоселиани, Габриела Бакрадзе и Симона Гоголадзе собирала о них материалы, на основании которых помощник начальника Тифлисского губернского жандармского управления штабс-капитан Христофоров в начале сентября 1876 г. составил и представил властям пространную докладную записку о практической деятельности организации. В октябре того же года произошли массовые аресты. В числе арестованных были: Этнатэ Иоселиани, Ягор Иоселиани, Мелитон Накашидзе, Арсен Каландадзе, Михаил Кипиани, Василий Самадашвили, Василий Деканозишвили, Роман Павленишвили, Леван Черкезишвили, Александр Макашвили, Варлаам Габичвадзе, Софром Мгалоблишвили и др. Всего—более 80 человек. Некорые из них, а именно Христинэ Рарок, Ардасианов, Сохиев Филиппов, Писарев, Прохоров и Попов были представителями из Владикавказа, и жандармерия арестовала их на основании найденной при обыске квартиры Э. Иоселиани переписки, доказывавшей связь руководителя грузинских народников с владикавказским кружком[23].

Судьба арестованных и привлеченных к следствию 82 человек сложилась следующим образом. Тридцать восемь заключенных были освобождены за недоказанностью обвинения. Так же поступили и в отношении агентов охранки Мелитона Накашидзе и Ягора Иоселиани. За смертью Романа Павленишвили и Василия Деканозишвили дело о них производством было прекращено.  Материалы о Сергее и Алексее  Шведовых и Алексее Ардасианове были пересланы  Петербургскому и Московскому жандармским управлениям, которые вели следствие о прежней их «преступной» деятельности. Дела скрывшихся Исидора Кикодзе, Константина Бакрадзе и Платона Габичвадзе отложили. Что же касается священника Георгия Кикодзе (отца Исидора), то его освободили от дальнейшей ответственности, уведомив при этом епархиальное начальство о необходимости строгого внушения священнику о том, что в его звании следовало «обращать больше внимания на поведение сына»[24].

Остальные 34 человека были приговорены к различным наказаниям. Благодаря стойкому поведению заключенных следственным органам не удалось доказать их виновность.

Возрождение народнических организаций в Грузии началось с 80-х гг. После поражения 1876 г., по справедливому замечанию С. Хундадзе, прошло немного времени, как народническая интеллигенция вновь развернула свою работу. В конце 70-х — начале 80-х гг. в Грузии появилось новое поколение народнически мыслящих людей, которые, с одной стороны, взялись за литературный труд, за литературное оформление своей идеологии и программы, а с другой стороны, задумали продолжить революционно-практическую деятельность, обратив особое внимание на учащуюся молодежь и рабочих ремесленников[25].

По свидетельству Ш. Давиташвили, именно после провала тайной организации и была предпринята первая попытка вести работу среди тбилисских рабочих и ремесленников. Пропагандистская работа продолжалась и в кругу железнодорожных рабочих. Избежавшие ареста народники, разумеется, не забыли и сельских жителей. Эту работу вели учителя. Наряду с занятиями в школах, они много времени уделяли пропаганде передовых идей среди крестьянского населения[26].

Народнические кружки в Тбилиси. Несмотря на мероприятия правительства, направленные на восстановление «порядка» и спокойствия в крае, общественно-политическое движение не только не утихло, но и приняло угрожающий размер, в особенности в 80-х гг. Тяжелое социально-экономическое и политическое положение трудового народа, героические дела русских народников, убийство Александра II в 1881 г., усиление реакции и национального гнета питали радикальное настроение и грузинской передовой интеллигенции.

Во многих местах страны возникли тайные кружки, членами которых были последователи народовольцев, разделившие их программу. Это течение, по признанию современников, пользовалось уважением среди грузинских народников[27].

Один из подпольных кружков был создан в Тбилиси в 16-м Мингрельском полку в августе-сентябре 1881 г., осенью следующего года выданный одним из его членов поручиком Анисимовым, который таким путем предполагал искупить свою вину, выразившуюся в растрате полковых денег. Членами кружка являлись: Манухин, И. Липпоман, Александр Антонов, Николай Алиханов, Арчил Цицишвили, Владимир Держановский, Митник, а также гражданские чины — Александр Элиозашвили, Павел Якимов, лесничий Виктор Меленчук, Александр Нанейшвили, Мариам Шарвашидзе, Степан Чрелашвили и др.   

В организации тайного общества активно участвовала известная революционерка Анна Прибылева-Корба, приехавшая в Тбилиси по поручению Исполнительного комитета «Народной воли» весной 1881 г. При посредничестве С. Чрелашвили она познакомилась с поручиком А. Антоновым и предложила ему создать тайный кружок. Антонов, принявший предложение, открылся близким друзьям, и скоро оформилось подпольное общество. Члены его по возможности собирались и обсуждали вопросы, связанные с практической деятельностью. На одном из таких собраний, в присутствии предателя Анисимова, рассматривались вопросы будущего устава организации и приема новых членов. Выступивший на собрании Александр Антонов между прочим заявил, что он связан с одной прибывшей из России барышней, от которой получает запрещенную литературу, в частности пламенные листы «Народной воли». В постановлении, принятом участниками собрания, подчеркивалась необходимость установить более тесный контакт с офицерами и солдатами полка с тем, чтобы внушить им ненависть к самодержавному строю и воспитать их в «социалистическом духе».

Присутствовавшая на втором собрании кружка Анна Прибылева-Корба выступила с речью, в которой, охарактеризовав пропагандистскую деятельность и дав ей положительную оценку, выразила сомнение по поводу весьма ограниченных материальных возможностей организации. Она обратилась к участникам собрания с просьбой собрать деньги, что было принято, с большой охотой.

Собранная сумма, по показаниям Анисимова, была использована для устройства типографии, руководство которой взял на себя человек «крайнего направления» Виктор Меленчук. Все необходимое для типографии было приобретено, но печатное дело все же не удалось наладить, так как в обществе стали распространяться слухи об открытии в ближайшем будущем типографии[28].

Организация, руководителем которой источники, наряду с Прибылевой-Корба, называют и члена Центрального комитета «Народной воли» Сергея Дегаева, ставшего потом предателем, преследовала целью свержение существовавшего социально-политического строя и установление нового.

Общество, как видно, практически почти ничего не сумело сделать, так как оно было выдано в момент его зарождения и организационного оформления[29]. В начале 1883 г. жандармерия арестовала многих подпольщиков, в том числе Манухина. Александра Антонова, Виктора Меленчука, Арчила Цицишвили, Вачнадзе, Степана Чрелашвили, Александра Нанейшвили, Эгнатэ Иоселиани, Мариам Шарвашидзе, Николая Алиханова и др. Некоторые из них отделались сравнительно легко, некоторые же, наоборот, понесли суровое наказание. В числе последних были М. Шарвашидзе, Э. Иоселиани, С. Чрелашвили и Александр Нанейшвили.

В марте 1882 г. к исполняющему обязанности тифлисского полицмейстера явился служащий 4-го стрелкового батальона, вольнонаемный Николай Трухачев и передал ему важные документы о революционной деятельности тбилисской молодежи. Он написал, в частности, донос на слушателя второго курса Александровского учительского института Давида Кадагидзе и его товарищей. Трухачев представил полиции листы «Народной воли», прокламацию «Русскому рабочему народу» и письма членов тайной организации «Камчатка» Ф. Султанова, Д. Кадагидзе, Н. Джакели, Э. Такайшвили, Б. Горгаслидзе и Тер-Погосова к некоему Александру Беридзе, украденные им у Д. Кадагидзе. Помимо перечисленных документов Трухачев дал полиции, много письменных и устных сведений о действиях означенных лиц. Он сообщил, что у Кадагидзе часто собираются товарищи, которые ведут длительные диспуты, прекращаемые с его появлением. Кадагидзе, по словам информатора, с восторгом встретил весть об убийстве Александра II и с величайшей похвалой отозвался об исполнителях этого акта — Перовской, Желябове и Кибальчиче. Возмущенный их казнью, Кадагидзе, забыв о необходимости соблюдения конспирации, в разговоре с Трухачевым сказал: «Подлость и мерзость поступать таким образом с такими людьми: не их, а тех, которые их судили, следовало бы повесить». По мнению Кадагидзе, существовавший в то время строй был совершенно негодным, антинародным, заслуживающим свержения. Новые общественные отношения должны строиться на социалистических началах.

Арестованный 8 марта 1882 г. Д. Кадагидзе обвинялся в распространении запрещенной литературы, в антиправительственной пропаганде, в созыве подпольных собраний, в одобрении цареубийства и т. д. Следствие требовало ответа на все эти обвинения. Д. Кадагидзе наотрез отказался от предъявленных обвинений[30]. На высоте оказались и другие члены кружка. И они не признали ни одного пункта обвинительного заключения. Это и обусловило относительную мягкость наказания. «Я полагал бы полезным, — писал прокурор, — не давать этому делу хода в судебном порядке; воспитанников Александровского учительского института Давида Николаева Кадагидзе и Фараджа бек Султанова, выдержав под арестом две недели, отдать затем под надзор полиции на один год»[31].

В марте 1883 г. жандармерия произвела новые массовые аресты и выслала многих борцов за социальное освобождение в отдаленные губернии России. Но эти жестокие меры, видимо, не дали желаемых результатов. Правительству так и не удалось восстановить «порядок». В числе нарушителей покоя был опять Александровский учительский институт. Его ученики при помощи своих передовых педагогов составили и в ноябре 1883 г. распространили в городе прокламацию «От учащихся к обществу». Описав жуткие условия жизни и учебы в институте, (начальство которого стремилось воспитать верноподданных граждан), авторы воззвания писали, что если общество не заступится за них и не оградит от произвола деспотов, то тогда они возьмутся за дело своего освобождения. И пусть, заявляли они, величавые образы Перовской и Засулич, Рысакова и Желябова «будут нам путеводными звездами на пути чести и свободы»[32].

В связи с этим воззванием карательные органы арестовали двух слушателей института — Михаила Буслаева и Василия Плохотникова, обыскали квартиру ученицы восьмого класса тифлисской женской гимназии Авдотьи Карпуховой и поставили под надзор учительницу училища св. Нины Политаеву. При обыске у Буслаева нашли тетради, заполненные различными текстами, свидетельствующими о «вредном направлении» их автора. Вот одно место из изъятого документа: «Первым деятелем при Екатерине II был Радищев, а вторым — Новиков, председатель масонских лож, основатель частной типографии, узник Петропавловской крепости. Воспитатель Александра I Лагарп был республиканцем. Основанный в 1818 г. «Союз Благоденствия» впоследствии, в 20-х гг., перерос в декабризм. В 1861 г. М. Михайлова сослали на каторгу, где он умер в 1867 г. В 1863 г. был убит А. Потебня, в лице которого партия «Земля и воля» понесла огромную потерю. Отправили в Сибирь Каракозова и товарищей Страдена, Юрасова, Николаева и Худякова. После Нечаева, в 1869 г. появился учитель Сергей Нечаев, а потом — Долгушин и слесарь Малиновский. В 1861г. начали печатание «Великоруса». А.Герцен и Н.Огарев издавали в Лондоне «Колокол» и «Полярную звезду». Они считали, что народу необходима свобода слова, совести и действия. Чернышевский без компрометирующих документов был осужден на 14 лет[33].

В записках Буслаева, по словам жандарма Пекарского, много внимания было уделено рассуждению о православном христианстве, его разоблачению. Автор говорил также о развитии социалистических идей, начиная с XVI века.

Найденные во время обыска материалы были достаточно красноречивы, но властям этого было мало, так как преследовалась более конкретная цель — установить личность автора прокламации и обстановку написания. Допрос Буслаева не дал ничего — последний категорически опроверг свое участие в этом деле. Не принес желаемых результатов и допрос Плохотникова, который, как видно, успел уничтожить все вещественные доказательства своей подпольной деятельности.

Итак, охранка не сумела доказать арестованным предъявленные обвинения. Тем не менее она глубоко была уверена в «преступной» деятельности Буслаева, Плохотникова и других слушателей Учительского института. Поэтому Тифлисское губернское жандармское управление ходатайствовало о выселении из Грузии в административном порядке Михаила Буслаева и Василия Плохотникова. Однако это предложение не получило поддержки губернатора, по мнению которого осуждение людей без доказательства предъявленных обвинений могло вызвать большое неудовольствие среди молодого поколения и вместо пользы принести вред[34].

Народовольческие кружки в Гори. Вторым центром народнического движения в 80-х гг. был г. Гори. Антиправительственная деятельность в этом городе особенно развернулась с 1881 г., когда из ссылки на родину возвратился Михаил Кипиани. Он с семьей поселился в Гори и стал преподавателем грузинского языка в местной семинарии. Одна группа горийских народников, в составе С. Мгалоблишвили, Н. Мгалоблишвили, Алало Тулашвили, Ш. Давиташвили, Ш. Гулисашвили, С. Магалашвили, М. Иванишвили, Демурия и др., вела преимущественно легальную, по существу очень полезную работу. Их члены, по свидетельству современников, устраивали спектакли, литературные вечера, выступали в защиту интересов крестьян, возбуждали ходатайства об открытии тех или иных учреждений и т. д. По инициативе этой группы был, например, поднят вопрос о введении института присяжных заседателей, об обложении повинностями зажиточной части населения с целью использования поступившей суммы на нужды народного образования, о полном или частичном освобождении хизанов и т. д.

В г. Гори действовала и конспиративная группа народников. Ее возглавляли М. Кипиани, Е. Шарвашидзе (супруга Кипиани), К. Гварамадзе (учитель), Л. Григолашвили (учитель), Ш.Давиташвили, И. Мачавариани[35]. Группа была связана с русскими народовольцами, пользовавшимися, как сказано выше, большим уважением среди грузинских народников. Подпольный кружок установил контакты с воинской частью, расположенной в сел. Хидистави. Командный состав этой части, по словам С. Мгалоблишвили, сочувствовал революционному движению[36] .

С целью усиления финансовых возможностей организации конспиративный комитет, с согласия народовольческого центра России, решил похитить деньги из горийского казначейства, но осуществить намерение не удалось. Жандармерия, своевременно поставленная в известность информатором, сорвала операцию.

Карательные органы напали на след. Начались аресты, судебные процессы. Руководитель горийских народников был выслан в Семипалатинск сроком на три года.

После разгрома организации в 1883 г. деятельность горийских народников ослабла. И это произошло не только потому, что власти арестовали и выслали руководителей подпольных кружков, но и потому, что свирепствовавшая во всей империи реакция очень осложнила работу молодого поколения. В Гори и уезде установился настолько жестокий режим, что, по свидетельству очевидцев, даже простая встреча знакомых считалась рискованной. В такой ситуации, конечно, противоправительственная деятельность значительно осложнилась, хотя и не прекратилась. Избежавшие ареста горийские народники снова составили кружок, в который, по данным жандармского управления от 28 июня 1884 г., входили: С. Мгалоблишвили, Л. Кереселидзе, Ш. Шиукашвили, Л. Григолашвили, Н. Ломоури, А. Пурцеладзе, К. Гварамадзе, Н. Бериашвили и др. Кружок объединял людей различных взглядов и убеждений. В нем, наряду с С. Мгалоблишвили, который два года тому назад числится в группе легально действовавших народников, были и такие видные преставители народовольцев и их конспиративного комитета, как А. Григолашвили и К. Гварамадзе. К сожалению, трудно установить, на какой почве произошло их объединение, но ясно то, что кружок далек был от либеральных иллюзий, и что он стоял на позициях борьбы против существовавшего строя. Это подтверждает вышеупомянутый доклад Тифлисского губернского жандармского управления. В нем об одном из руководителей кружка, Антоне Кереселидзе, сказано, что он ярый противник самодержавия и пламенный республиканец. Секретарь горийского уездного управления Бычков, читаем там, близкий товарищ Антона Кереселидзе, заявил, что он, Кереселидзе, при каждой встрече непременно заводил разговор о монархическом строе России и рисовал его в черных красках. Одновременно он восхвалял республиканскую систему. Тот же Бычков назвал случай непочтительного отношения его к императорской особе. Во время обеда с товарищами в горийской гостинице «Варшава» Кереселидзе отказался выпить предложенный Бычковым тост за здоровье государя. Более того, на замечание Бычкова, почему он воздержался от тоста, Кереселидзе позволил себе высказать нецензурные слова в адрес императора.

Согласно данным охранки, на квартире Кереселидзе, кроме вышеперечисленных лиц, собирались и другие представители передовой молодежи, читавшие запрещенную литературу. То же самое происходило, оказывается, и в доме С. Мгалоблишвили. У него, по словам доносчика, «собирались целые группы.... после полуночи и оставались до утра, безо всяких естественных поводов».

Жандармерия ходатайствовала о выдворении из г. Гори ненадежных людей, в частности Кереселидзе и Мгалоблишвили, как людей порочных в политическом отношении[37].

Народовольцы в Кахети. Народовольческие идеи были популярны и в Кахети. Источники называют Симона Майсурадзе, проповедовавшего в мае 1881 г. социалистические идеи и восстановившего крестьян против помещиков. Он убеждал сельских тружеников, что скоро наступит время, когда ныне взимаемые подати будут упразднены, а земли — равномерно распределены. Майсурадзе не скрывал своей ненависти к самодержавному строю, к императору. В феврале 1880 г. на обеде, устроенном в доме соседа, он отказался выпить за здоровье государя-императора и предложил тост в честь конституции. Майcурадзе к тому же сказал присутствовавшим, что он состоит в переписке с социалистами, посылает им деньги и что 3 или 5 марта 1880 г. произойдет взрыв в Зимнем дворце.

Обвинения, предъявленные Майсурадзе, подтвердили свидетели. Свидетель Александр Андроникашвили показал, например, что обвиняемый действительно говорил о предстоящем взрыве в Зимнем дворце. Такое же показание дал и второй свидетель — Симон Абашидзе. Что же касается Копадзе и учителя Полиевкта Карбелашвили, то они поддержали Майсурадзе, показав, что на упомянутом обеде им ничего подобного не было сказано[38].  

Сам Майсурадзе, категорически отказался от предъявленных обвинений. При этом он добавил, что дело было состряпано против него старостой и князьями Андроникашвили и Абашидзе, недовольными действиями Майсурадзе в связи с его опекой каких-то имений.

Обвиняемый легко отделался. Нельзя думать, что Майсурадзе в Кахети был единственным народником. Он, очевидно, имел своих единомышленников, которые вместе с ним и под его руководством вели пропагандистскую работу. Не исключена возможность, что учитель Константин Багашвили, которого охранка заподозрила в составлении 10 февраля 1880 г. в Сигнаги молодежной прокламации, был членом именно кружка Майсурадзе.

 

 


[1] ЛенинВ.И. Перлы народнического прожектерства—Полн.собр.соч.,т.2,с.481.

[2] ЛенинВ.И. Экономическое содержание народничества и критика его в книге г.Струве.—

 Полн. собр.соч.,т.1,с.347—535.

[3] См.: Швелидзе3.*Из истории революционно-народнического движения в Закавказье. Тбилиси,1964,с.43—46.

[4] Мгалоблишвили С.* Воспоминания. Тбилиси, 1936, с. 71.

[5] ЦГИАГ, ф. 153, д. 35. л. 29.

 

[6] Записка, составленная из собранных сведений о социально-революционном обществе, образовавшемся в пределах Закавказского края. ─ ЦГИАГ, ф. 153, д. 35, л. 29─ 41; ИВ, т. 29—30, с 40—52.

[7] ЦГИАГ, ф. 153, д. 2504, л. 13—14.

[8] Давиташвили Ш.* Народническое движение в Грузии, с. 40.

[9] Антелава И. Г.* Очерки из истории общественно-политического движения и общественной мысли Грузии в XIX веке. Тбилиси, 1974, с. 41.

[10] Мгалоблишвили С. Воспоминания, с. 83.

[11] Давиташвили Ш. Народническое движение в Грузии, с. 30.

[12] Мансветашвили Я. Воспоминания, с. 3—4.

[13] ЦГИАГ, ф. 153, д. 34, л. 318.

[14] Там же, л. 38—39.

[15] ЦГИАГ, ф.,5, д. 3974, л. 1—8; ЦГИАМ, ф. III, отд. 3 экс., д. 33, л.6.

[16] Мегрелишвили Г. И. Указ. соч., т. 11, с. 504.

[17] ЦГИАГ, ф. 7, оп. 3, д. 2506, с. 16.

[18] Мегрелишвили Г. И, Указ. соч., т. I, с. 465.

[19] Ш в е л и д з е 3. Революционно-народническое движение в Грузии. с. 74.

[20] Иоселиани Э. Из прошлого. — Литературный музей Грузии, ф. Э. Иоселиани, д. 2855/31.

[21] Швелидзе 3. Указ. раб., с. 74.

[22] Иоселиани Э. Указ. раб.

[23] Давиташвили Ш. Народническое движение в Грузии, с. 55—56.

[24] ЦГИАГ, ф. 7, оп. 3, д. 2506, л. 114—119.

[25] Хундадзе С. И.* К истории социализма в Грузии, т. II. Тбилиси, 1928, с. 47; см. также: Мегрелишвили Г. Указ. соч., т. II, с. 5; Гозалишвили Ш.* Революционно-народническое движение в Грузии. Тбилиси, 1960, с. 169—170.

[26] Давиташвили Ш. Народническое движение в Грузии, с. 60—65, 79.

[27] Там же, с. 86—87.

[28] ЦГИАГ, ф. 153. д. 64, л. 13—15.

[29] Там же, л. 22—23.

[30] Там же, ф. 39, д. 137, л. 6—9.

[31] Там же, л. 14.

[32] Там же, ф. 153, д. 72, л. 5.

[33] ЦГИАГ, ф. 153, д. 71, л. 40—41.

[34] Там же, л. 44, 48—49.

[35] Давиташвили Ш. Народническое движение в Грузии, с. 75, 82—83, 86.

[36] Мгалоблишвили С. Воспоминания, с. 93.

[37] ЦГИАГ, ф. 153, д. 76, л. 4—7.

[38] ЦГИАГ, ф. 7, оп. 3, д. 2745, л. 89.

 

§ 1. УСИЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕАКЦИИ

 

Революционная ситуация, сложившаяся в 1879—1881 гг. в России, была обусловлена наличием в стране пережитков крепостничества и развитием новых капиталистических отношений.

Обострение классовой борьбы и усиление колониального угнетения «инородцев» определяли то общедемократическое движение, которое было направлено против помещичье-буржуазного строя и которое выразилось в активизации действий народническо-революционной и других политических партий. Бессилие самодержавия и «кризис верхов», со всей очевидностью обнаружившиеся на рубеже 70-х—80-х гг., толкали правительство на сплочение вокруг себя всех реакционных элементов. В силу сложившихся исторических условий революционная ситуация и на этот раз не переросла в революцию: чтобы выйти из положения, царизм использовал свое излюбленное средство—приступил к проведению реформ. Члены правительства, в том числе министры, и даже сам царь изыскивали всякие средства для упрочения своего положения.

В целях установления порядка в стране правительством было принято решение об учреждении т. н. «Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия» во главе с графом М. Т. Лорис-Меликовым.

Той же цели служил и разработанный графом Лорис-Меликовым либеральный проект создания временных думских комиссий, который в начале 1880 г. был представлен им на рассмотрение императору Александру II. В этой связи следует отметить, что группа заискивавших перед всесильным царским, министром либеральных чиновников не только не могла нахвалиться проектом Лорис-Меликова, но даже называла его конституцией. И хотя эти господа явно преувеличивали значение проекта, тем не менее, как указывал В. И. Ленин, при известных условиях осуществление лорис-меликовского проекта могло явиться шагом к созданию конституции. Однако, как известно, на самом деле этого не произошло. После убийства Александра II народовольцами 1 марта 1881 г. в России началась эпоха «черной реакции». Реакционеры отвергли и либеральный проект Лорис-Меликова, который вместе со своими ближайшими сподручными был вынужден уйти в отставку.

Новый император Александр III предоставлял высшие государственные посты лишь самым крайним реакционерам. Признанным вдохновителем реакции стал один из воспитателей Александра III, в бытность его цесаревичем, обер-прокурор синода Победоносцев. Совместно с графом Д. Толстым, Н. Игнатьевым, А. Пазухиным, М. Катковым и иже с ними Победоносцев начал рьяно осуществлять курс, направленный на укрепление устоев самодержавия.

Таким образом, со вступлением Александра III на российский престол в стране началась эпоха политической реакции, которая не прекращалась на протяжении всего периода его царствования (1881 — 1894). Реакция выразилась прежде всего в разгроме национально-освободительного движения, в усилении колониального гнета, а также в попытке восстановить феодальную сословность, подвергшуюся серьезным сотрясениям в результате проведенной крестьянской реформы. Возглавлял начавшуюся в стране политическую реакцию сам император Александр III.

В апреле 1881 г. был официально опубликован составленный Победоносцевым т. н. Манифест, отвергавший буржуазные реформы и восстанавливавший обветшалые самодержавные формы государственного управления.

Для разгрома и полного искоренения революционных и либерально-прогрессивных элементов, а также для осуществления репрессивных мер против «неблагонадежных» были реорганизованы государственные охранительные и карательные органы, заменен весь их личный состав.

В мае 1881 г. вместе с назначением Д. Толстого министром внутренних дел был положен конец конституционным колебаниям. В России, говоря словами В. И. Ленина, «наступила пора... разнузданной, невероятно бессмысленной и зверской реакции». М. Катков — один из идеологов реакции, приветствовал назначение Д. Толстого специально написанной по этому поводу статьей.

Третий отдел императорской канцелярии был упразднен, но вместо него в системе Министерства внутренних дел был сформирован департамент полиции, а также местные политические управления. Отныне и местные органы власти имели право на арест, лишение имущества или наложение высоких денежных штрафов на т. н. «неблагонадежных лиц». Полиция и жандармерия были наделены правом, по своему усмотрению подвергать аресту и ссылке на каторгу неугодных им лиц.

Вскоре начальнику сыскных органов полиции Судейкину удалось через посредство известного шпиона Дегаева выследить местопребывание исполнительного комитета «Народной воли», а затем и арестовать почти всех его членов.

Гонению подвергалась прогрессивно-демократическая печать, усилился цензурный гнет. В 1882 г. были введены т. н. «временные правила» и «карательная цензура», согласно которым воспрещались разоблачения в печати каких-либо отрицательных сторон царизма и дворянства. Были закрыты либеральные и радикальные органы печати: «Голос», «Дело», «Отечественные записки» и т. д.  

Оплотом реакционных сил, идеологическим вдохновителем и рупором их взглядов становится газета «Московские ведомости». Именно редактора этой газеты М. Н. Каткова называли сторожевым псом самодержавия (впрочем, он сам себя так назвал раньше других). В тех же целях (оказания всемерной помощи реакционным силам) была создана в 1881 г. т. н. «Священная дружина», возглавляемая политическими авантюристами Воронцовым-Дашковым и Шуваловым. Посредством шантажа и провокаций они якобы обнаруживали факты проявления свободомыслия, прибегая при этом к наиболее зверским и недостойным методам выслеживания и преследования прогрессивных сил. Эти же действия поощрял и одержимый манией преследования, смертельно запуганный судьбой своего отца Александр III.

Подобными методами царизму удалось предотвратить революционный взрыв в конце 70-х — начале 80-х гг. XIX века: реформы 60-х гг. были объявлены «роковой ошибкой», а выстрел 1 марта 1881 г. — «непосредственным следствием демократических уступок». Теперь правительство пыталось наверстать упущенное и целым рядом новых законодательных актов несколько исправить «ошибки», в результате которых было подорвано могущество помещиков. Вслед за этим царизм приступил к непосредственному проведению контрреформ. Например, в деревне была введена должность земского начальника, которая целиком и полностью свела на нет местные крестьянские самоуправления, т. к. на эту должность назначались лишь лица дворянского происхождения. Это мероприятие в некоторой степени восстанавливало в правах былой помещичий произвол. Усиливается строгий надзор правительственных органов над деятельностью земских учреждений, над институтом присяжных заседателей. Реакционная пресса объявила суд присяжных «судом улицы» и открыла против него травлю[1].

В области просвещения издаются новые правила, усиливающие сословный принцип в деле народного образования. Увеличилось количество школ, подведомственных Синоду. С 1884 г. упраздняется автономия университетов. В 1885 г. правительство подтверждает «Жалованную грамоту» Екатерины II, дарованную российскому дворянству в 1785 г., и шумно отмечает ее столетний юбилей. Александр III писал: «Для благоденствия государства нашего сочли мы нужным сохранить, как прежде, так и сейчас, за российским дворянством главенствующее положение в военном командовании, местном самоуправлении и в суде».

В 1885 г. был основан «Дворянский поземельный государственный банк», который ставил себе целью сохранение дворянского землевладения и оказание ему всемерного содействия в восстановлении хозяйственного потенциала дворян-помещиков. Этот банк в первый же год своего существования выдал дворянству ссуду в размере 69 млн руб., а спустя три года целиком списал с него долг в 10,5 млн руб.

Однако вышеуказанные, как и другие меры не могли остановить экономическую деградацию и оскудение грузинского дворянства, постепенно превратившегося в злокачественный общественный нарост[2].

Рубеж 70-х—80-х гг. XIX в. характеризовался в Грузии активизацией крестьянских восстаний, а также национально-освободительного и народнического революционных движений. В условиях тяжелого колониального гнета царизма гвоздем общественно-политического движения Грузии становятся крестьянские восстания, прокатившиеся по всей грузинской земле в этот короткий исторический промежуток времени. Это было восстание крестьян в Сванети в 1875—1876 гг., в Мегрелии в 1876г., в Сигнагском уезде, Кахети, в 1878 г. и в Гурии в 1881—1882 гг. Отмеченные, как и другие, крестьянские выступления, стихийные и неорганизованные, были обречены на поражение.

Под влиянием народовольцев и революционно настроенных элементов антиправительственные выступления и настроения усиливаются по всей Грузии.

День ото дня все более и более нарастает недовольство народа. Например, 10 октября 1879 г. мировые судьи Сигнагского уезда Гиго Гарсиашвили и Гиго Зурабишвили публично оскорбили императора[3], а староста села Ахашени Абрам Мебагишвили, публично сорвав с себя старостинскую цепь, изверг целый поток бранных слов в адрес императора[4]. В июне 1880 г. сигнагский гражданин Артем Нубаев был очевидцем приклеенных к городской стене и разбросанных на улицах листовок в прокламаций[5].

В донесении Тифлисского жандармского управления говорилось, что в ночь на 5 ноября 1881 г. на улицах города в огромном количестве были распространены антиправительственные прокламации, которые появились затем и в Кутаиси, и в других городах Грузии.

В то время как рабочий класс еще не успел сложиться в ведущую революционную силу грузинского общества, интересы крестьянства выражали революционные просветители-демократы, «тергдалеулни» — выдающиеся деятели грузинского национально-освободительного движения, а также народники. Выступая поборником инсургентов на суде, они использовали судебные процессы над восставшими крестьянами в качестве трибуны не только для оправдания крестьян в их справедливой, освободительной борьбе против царского режима, и не только для разоблачения антинародной колониальной политики царского правительства и его приспешников, но и для пропаганды своих прогрессивных, демократических идей[6].

 


[1] Ленин В. И. Случайные заметки. — Полн. собр. соч., т. 4,  с. 406.

[2] Иверия, 1884, №3

[3] ЦГИА ГССР, ф. 7, д. 2601.

[4] Там же, д. 2698.

[5] Там же, д. 2646.

[6] Иоселиани А. П. Илья Чавчавадзе и вопросы истории Грузии. Тбилиси. 1951.


§ 2. ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХОВНОМ УПРАВЛЕНИИ КАВКАЗОМ,

 УСЛИЛЕНИЕ КОЛОНИАЛЬНОГО ГНЕТА

 

Упразднение наместничества. Реакция 80-х гг. была направлена против всех революционных и прогрессивных сил вообще и против входивших в империю угнетенных наций в частности. Царизм, обвиняя нерусские народы в сепаратизме, стремился на самом деле к их насильственному обрусению, для того он прибегал к переселению на национальные окраины колонистов, к лишению нерусских народов права говорить на родном языке и т. д. Реакционные русификаторские элементы стремились к полной ликвидации незначительных автономных прав, которыми еще обладали Финляндия и Польша, в отношении же Кавказа они не желали более терпеть и той мизерной административной автономии, которой пользовался край во время существования наместничества. Царизм сеял неприязнь и вражду между угнетенными народами, натравливал друг на друга мусульман и христиан, устраивал еврейские погромы. Царизм объявил великорусов избранным народом, призванным объединить вокруг себя и возглавить весь славянский мир. Малые же народы, входившие в империю, рассматривались им как представители неполноценных рас. В отношении последних царизм и вовсе не считал нужным «соблюдать приличия». Поэтому он бесцеремонно проводил административно-территориальные преобразования с тем, чтобы предать забвению даже название некогда сильных политических образований, имевших многовековую историю и живших в прошлом самостоятельной государственной жизнью. Этим объясняется то, что в 1884 г. «Царство Польское» стало именоваться «Привислянским краем». Национальные названия Украины и Белоруссии исчезли, их территории, превратившиеся в простые, губернии, были подчинены централизованной системе управления. В январе 1882 г. была изменена система управления Грузией и Закавказьем. Была упразднена должность наместника царя на Кавказе, а вместо него была введена должность главноуправляющего. Это означало, что Кавказ терял и ту, весьма куцую административную автономию, которой он пользовался со времен графа М. Воронцова; отныне снова была восстановлена должность генерал-губернатора. Губернатор наделялся правом объявлять по своему усмотрению т. н. «военное положение» и использовать вооруженные силы «для водворения порядка» в крае. Закавказские губернии были непосредственно подчинены Петербургу, а главноуправляющий Кавказом осуществлял лишь надзор за выполнением распоряжений, идущих сверху. Преследуя целью этих преобразований в высшем управлении Кавказом усиление русификаторской и колониальной политики царизма вообще, правительство во главе вновь сформированной на месте власти поставило крайних реакционеров. Наместник царя на Кавказе Михаил Николаевич Романов в течение своей 18-летней деятельности на Кавказе фактически продолжал курс, взятый М. Воронцовым, который считался с национально-культурными и экономическими особенностями края. Теперь и этот курс, как вовсе неприемлемый для нового режима, был отвергнут вместе с управлением наместничества. Великого князя Михаила отозвали в Петербург. На новую должность главноуправляющего Кавказом назначили известного царского слугу Дондукова-Корсакова, выполнявшего свои обязанности до 1890 г. Его сменил Шереметев. В 1896 г. главноуправляющим стал Голицын. Эти верные царские сатрапы были оголтелыми колонизаторами и заядлыми реакционерами, а равно и русификаторами. Главой грузинской церкви (ее экзархом) назначается архиепископ Павел, а попечителем Кавказского учебного округа—некто Яновский, оба реакционера и русификатора. В сфере культуры, образования, религии и прессы вводится строжайший контроль и жесточайшая цензура. Грузинские книги и периодическая пресса стали подвергаться гонениям, т. к. через их посредство в народе распространялись национально-освободительные и демократические идеи. Преследование жандармерией и другими охранительными учреждениями грузинского народа, его передовых сыновей стало обычным явлением. За выдающимися представителями национально-освободительного движения Грузии, самоотверженно защищавшими и грузинский язык и многовековую культуру своего народа, устанавливается полицейский надзор, их подвергают всяческим преследованиям, издевательству и репрессиям.

Злодейское убийство в ссылке выдающегося грузинского писателя и общественного деятеля Димитрия Кипиани было типичным проявлением кровавой реакции царизма.

Царские чиновники распространяли клеветнические измышления о том, будто народы Закавказья (в том числе и грузины), ввиду отсталости своего развития, не были подготовлены к проведению судебной и земской реформ. Таким образом, население Грузии, как и всего Закавказья, лишенное права земского самоуправления и нового суда, по-прежнему продолжало подчиняться произволу уездного начальника и околоточного.



§ 3. НАСТУПЛЕНИЕ РЕАКЦИОННЫХ СИЛ НА ГРУЗИНСКУЮ

 НАЦИОНАЛЬНУЮ КУЛЬТУРУ

 

Национальное угнетение, которому подвергался грузинский народ в 80-х гг. XIX в., не было, разумеется, явлением, характеризующим царизм лишь в рассматриваемую эпоху. И все же никогда ранее, за все время своего 80-летнего господства в Грузии, царизм не подвергал грузинский народ таким гонениям и дискриминации, столь необузданному произволу и преследованиям, ничем не прикрытому национальному гнету, как в эпоху разгула черной реакции.

Реакционеры не только ополчились против прогрессивных, демократических и революционных сил, но и прибегали и чрезвычайным мерам для искоренения национального самосознания грузинского народа, для уничтожения его самобытной культуры и истории, его литературного языка, для расчленения единства грузинской нации для противопоставления друг другу различных краев Грузии, для отторжения от матери-родины таких ее неотъемлемых составных частей, как Аджара, Сванети, Мегрелия, Абхазия.

Усиление великодержавно-шовинистической идеологии и проведение русификаторской политики нашло яркое выражение в мероприятиях, направленных против национальных и культурно-просветительских учреждений, и в особенности против национальной школы.

Попечитель Кавказского учебного округа Яновский, составив в 1881 г. новый учебный план, издал в то же время циркуляр, согласно которому в школах всех типов должно было быть введено обучение в начальных же классах на русском языке. Преподавание родного языка в грузинских школах было объявлено необязательным и обучение посредством грузинского языка было прекращено вообще. Всюду, как в школах, так и во всех общественных и государственных учреждениях официальным языком безраздельно становился русский. К тому же обучение грузинских детей русскому языку не считалось необходимым проводить с помощью родного языка. Грузинскому языку как необязательному предмету отводилось незначительное количество часов в первом и во втором классах, и то в конце учебного дня, когда учащиеся были умственно и физически утомлены.

В 1885 г. был издан очередной циркуляр Яновского, в силу которого грузинский был окончательно изъят из школьной программы. Обучение родному языку было официально объявлено делом семьи, и то постольку, поскольку знание грузинского языка могло обеспечить изучение русского языка. В действительности же Яновский начисто отрицал значение родного языка в деле сознательного усвоения, учащимися русского. Стараниями этого мракобеса многие грузинские дети вообще остались вне школьных стен. Однако ухищрения Яновского не остались неразгаданными для демократической Грузии. Развернув подлинную всеобщую борьбу против «просветительной» политики царского ассимилятора, грузинские демократы разоблачали, антипедагогическую сущность системы Яновского, которая ставила в весьма бедственное положение не только грузинских детей, не знавших русского языка, но и самих русских педагогов, не владевших грузинским языком. Последние были вынуждены искать выход из создавшегося положения во внедрении т. н. «немого метода» обучения. Злополучный «метод» (детище Яновского) не только ставил самих педагогов в тяжелейшее положение, но и безжалостно уродовал в то же время мышление и душу подрастающего поколения. Современник этих событий, тбилисский художник-демократ Шмерлинг в карикатуре для газеты «Цнобис пурцели» («Листок известий»), не пропущенной цензурой, едко высмеял пресловутый «метод», заставлявший педагогов то ползать на четвереньках, то лаять по-собачьи, то всякими движениями рук, ног и всего тела (переводить непонятные слова на родной язык строго запрещалось!) объяснять учащимся такие явления, как лай собаки, кувырканье, раздевание, наглядно показывать, что такое ложиться спать, выливать воду, повеситься и т. д., и т. п. Все это ставило педагогов в унизительное и смешное положение, роняя их достоинство в глазах учащихся и лишая их уважения со стороны своих же учеников.

«Немой метод» к тому же сопровождался изгнанием из школ педагогов-грузин. В 1883 г. была издана инструкция министра просвещения Делянова, согласно которой подозреваемые в сепаратизме грузины и армяне не допускались на государственную службу.

Яновский рьяно исполнял эту инструкцию правительства. Большая часть лучших педагогов грузинской и армянской национальности осталась вне школы, их места были заняты сторонниками реакционной политики самодержавия.

После изгнания из грузинских народных школ грузинского языка верные прислужники реакции предложили ввести обучение в школах Мегрелии, Сванети и Аджары на... мегрельском, сванском и турецком (?) языках, вместо грузинского и обучать детей (в том числе и грузинских) через посредство этих языков русскому. Мегрелов и сванов царизм объявил отдельными народами. Грузин-мусульман, только что вернувшихся в лоно матери-родины и избавившихся от многоковекового ненавистного для них турецкого ига, царские сатрапы объявили... турками (?!). Они требовали выселения грузин-мусульман из родных мест и переселения их в Турцию. С этой целью царские чиновники при содействии моллов и беков усиленно подталкивали местное население к махаджирству. Административное управление воссоединившихся с Грузией исконных грузинских земель Аджары и Ардагана царизм устраивал... по образцу закавказских тюркских народов. При этом царские власти, всячески противодействуя восстановлению грузинских учреждений во вновь присоединенном крае и сближению местного населения с грузинским, почти не препятствовали развитию здесь... других национальных учреждений.

Все эти мероприятия царизма противопоставлялись процессу глубокого социально-экономического и культурного подъема и консолидации национальных сил грузинского народа, находившему свое выражение в расширении национально-освободительного движения. Чем сильнее социально-экономическое развитие Грузии ускоряло слияние составных частей грузинского народа и его отдельных земель, всемерно содействуя упрочению единства культуры этих частей, консолидации и формированию грузинского народа в буржуазную нацию, с тем большей яростью царское правительство стремилось противодействовать этому естественноисторическому процессу, пытаясь искусственными мерами приостановить его осуществление. Царизм ставил себе целью расколоть нарождавшуюся грузинскую буржуазную нацию откровенным противопоставлением друг другу и составных частей нации, с тем чтобы ускорить дело ассимиляции грузин.

Илья Чавчавадзе с возмущением говорил о тех недостойных средствах и методах, к которым прибегало, например, правление учительской семинарии с целью «доказать», что «грузины вовсе не грузины», а затем на основании этого, с позволения сказать, «тезиса» полностью изъять из учебного процесса все грузинское.

Поскольку большинство принятых в упомянутое учебное заведение воспитанников составляли грузины, то дирекция объявила (с целью устранения грузинского языка как средства преподавания), что в семинарии учатся якобы представители двенадцати национальностей и что поэтому обучать их всех на их родном языке просто невозможно. Как в действительности обстояли дела, об этом подробно писал в ту пору Илья Чавчавадзе: «Среди них (т. е. учащихся) русских — шесть человек, грузин-картлийцев — тринадцать, имеретинцев — двенадцать, армян — шесть, поляков — два человека, ингилойцев — два, гурийцев — два, пшавов — два, удинцев — один человек... Таким образом, имеретинец, гуриец, пшав, ингилоец — все они нарочно не признаются семинарским начальством истинными грузинами... Оттого и получается, что грузин это не грузин. Хитро придумано, ничего не скажешь. А нам-то каково? Что же нам теперь остается делать, может, хвалу воздать клеветникам и смеяться или рыдать?»

Более того. Упомянутые мракобесы и шовинисты из вражды к грузинскому языку пошли на явное правонарушение: они исказили даже семинарский устав, лишив тем самым грузинских детей, зачисленных в подготовительный класс, в т. н. просеминарию, возможности учиться на родном языке. Вместо преподавания грузинского языка учитель просеминарии, некий Натиев, упражнялся в написании грузинских слов... русскими буквами. «Но так как в русской азбуке не хватает целых пятнадцати графических знаков для обозначения наших звуков, то поэтому храбрый Натиев стал самовольно придумывать... новые буквы! Бедные вы мои, горемычные ребята! Мало вам на своем веку приходится изучать разные азбуки, а теперь вам еще и этот Натиев морочит голову своими вздорными изобретениями?», — с возмущением писал Илья Григорьевич.

Противопоставление друг другу составных частей грузинской нации и объявление их негрузинскими в период, когда в грузинской действительности завершался наконец многовековой процесс консолидации грузинского народа в буржуазную нацию, означало попытку повернуть колесо истории вспять и вести войну с ветряными мельницами. Но реакция не отступала. Она упорно боролась против грузинской самобытности и ее твердыни: языка, истории, грузинской письменности —одной из древнейших в мире. Ведь попытка введения натиевской «азбуки», направленная против грузинской письменности, имела целью ее уничтожение. В 1888—1889 гг. были поспешно предприняты также практические попытки создания для мегрельского и сванского языков «азбуки» и издания на этих языках учебников для начальных школ! Именно таким путем и пытался царизм расчленить грузинскую нацию, чтобы заставить полностью русифицировать ее[1]*.

Реакционеры развязали борьбу против грузинских исторических источников. Пренебрежительно относясь к этим источникам и сознательно преуменьшая их ценность и значение, фальсифицируя многовековую историю грузинского народа, они вместе с тем не только издевались над грузинскими национальными реликвиями (напр., над обагренным кровью не одного поколения грузинских патриотов национальным знаменем), но и подстрекали армянских буржуазных националистов к фальсификации исторического прошлого грузинского народа, сея тем самым вражду между ближайшими соседями. Реакционеры неуважительно отзывались о выдающихся исторических деятелях Грузии, клеветали на гениальное творение Шота Руставели и т. д. Измышляя и распространяя версию о якобы старении грузинской нации, они выдвигали «теорию» бесперспективности ее развития. Вся эта кампания лжи и фальсификации сопровождалась к тому же и выселением грузин с родных земель.

В целях более быстрой русификации грузинского народа, царизм прибегал к использованию метода колонизации страны. В 80-х гг. XIX века этот метод наряду с другими мероприятиями, осуществляемыми реакцией в Грузии и на Кавказе, вообще получил всеобщее признание ее вдохновителей, не жалевших средств на их осуществление.

Грузинский народ и его лучшие представители, сознавая огромную опасность, нависшую над отчизной ввиду разгула распоясавшейся реакции, грудью встали на защиту ее кровных интересов.7 Русификаторской политике царизма была объявлена беспощадная война. Главным оружием борьбы патриотов против реакции была их демократическая печать, которая, несмотря на жестокий цензурный произвол, умела между строк доносить до читателя самые сокровенные свои мысли, и культурно-просветительные общества, через посредство которых и осуществлялась защита национальных интересов грузинского народа.

 


*В 1885 г. было запрещено преподавание грузинского языка в школах Мегрелии. Отныне преподавание русского языка должно было происходить здесь если не «немым методом», то во всяком случае через посредство... мегрельского языка. С этой целью стала даже разрабатываться на основе русского алфавита специальная мегрельская письменность. Подыскался и охотник осуществить коварный замысел царизма — небезызвестный авантюрист (он ловко фабриковал в эпоху падения крепостного права подложные документы на помещичьи землевладения!) некий Ашордия. Им и был состряпан в 1889 г. пресловутый мегрельский алфавит (на основе русского). Тут же начали было переводить на мегрельский язык церковные книги, но и эти переводы оказались столь ничтожными и слабыми, что они не в состоянии были принести какую-нибудь пользу местному населению. Вскоре эта опасная авантюра была единодушно осуждена и отвергнута и на собрании духовенства Мегрелии. Таким образом, попытка введения богослужения на мегрельском языке потерпела, как и следовало ожидать, полный крах. Все ухищрения Ашордия и иже с ним пошли прахом, не принеся им ожидаемых успехов в карьере. Такая же участь постигла и попытку другого мракобеса Левицкого, составившего было в 1892 г. учебник русского языка для мегрельских школ на основе... специально разработанного с этой целью Академией наук мегрельского «алфавита», который на самом-то деле почти ничем не отличался от русского.

К подобным же методам прибегало  царское учебное ведомство и в деле просвещения грузин-сванов.

 

7 Иоселиани А. П.* Проблемы истории Грузии и «тергдалеулни». Тбилиси, 1972.


§ 4. БОРЬБА ПРОТИВ РУСИФИКАТОРСКОЙ ПОЛИТИКИ

ЦАРИЗМА В ОБЛАСТИ ОБРАЗОВАНИЯ И ЦЕРКВИ

 

Реакция 80-х гг. вызвала гневный протест грузинского народа и сплочение всех его прогрессивных сил на освободительную борьбу.

Во главе общественного мнения, направленного против реакционной политики царизма, стояли грузинская прогрессивная печать и знаменосцы национально-освободительного движения.

На страницах газет «Дроэба» («Современность»), «Иверия», «Обзор», «Шрома» («Труд»), журнала «Имеди» («Надежда») печатались революционные статьи, содержащие национально-освободительные идеи. Они обличали темные дела реакционеров и их русификаторскую политику. Несмотря на различие во взглядах, в борьбе за защиту национальной культуры грузинские деятели сплачивались под знаменем единого национально-освободительного движения. Сотрудничавшие в журнале «Имеди» («Надежда») деятели после его закрытия перешли в газету «Иверия». Так же поступали и некоторые другие представители мелкобуржуазного направления, считавшие себя «защитниками интересов рабочего народа».

Против реакции царизма выступили грузинские национальные силы, представители культурно-просветительских учреждений, какими являлись Общество по распространению грамотности среди грузин, Грузинский театр, Грузинское драматическое общество, Поземельный банк и др. Против реакционных сил борются лучшие сыны грузинского народа, знаменосцы национально-освободительного движения: И. Чавчавадзе, А. Церетели, Д. Кипиани, Я. Гогебашвили, С. Месхи, Н. Николадзе и др.

Несмотря на строжайшую цензуру, против ее произвола смело возвышает голос местная печать. Первую бомбу в лагерь противника метнул С. Месхи. Газета «Дроэба», которую он редактировал, поместила в 1880 г. «Открытое письмо», адресованное попечителю Кавказского учебного округа Яновскому. В нем, в частности, было сказано: «Ваши первые шаги и действия в наших краях как будто обнадеживали нас в том, что все должны учиться на родном языке, что каждый человек должен быть подготовлен к деятельности в своей стране. Но, к нашему великому удивлению, в последнее время до нас доходят иные слухи, ваши действия приносят иные плоды. Примеров много. Приведем лишь два.

На состоявшемся в сентябре собрании учителей сельских школ Кутаисской губернии Вы письменно, т. е. вполне официально, предлагали директорам этих школ принять меры, чтобы учительское собрание вынесло постановление о необходимости начать изучение русского языка в сельских школах с первого же года обучения... Второй факт, к сожалению, еще более наглядно свидетельствует об этом: в предыдущем (253) номере газ. «Дроэба» («Современность») печаталась Ваша речь перед учителями ахалсенаксой школы, в которой Вы строго осудили учителей этой школы за то, что с учащимися, поступившими в школу в сентябре текущего года, они начали проводить занятия не на русском, а на грузинском языке. Вы изволили сказать, что замечаете в действиях грузин иные цели, нежели педагогические! Что грузины — против русского языка!»[1] Далее, С, Месхи разъясняет Яновскому, что «наш народ имеет историю более двухтысячелетней давности... что каждая пядь родной земли... каждое стихотворение на родном языке стоили тысяч и десятков тысяч жизней лучших его сынов... Правительство никогда не стремилось к уничтожению родного языка, веры и нации доверившегося ему народа... А вы хотите вдруг лишить этот народ его родного языка... Никто не имеет права обращаться с такими словами к грузинскому народу... Желания грузин идентичны желаниям всех народов: сохранить свой родной язык, отечество, веру... Вы же хотите лишить грузин грузинского языка. Вот, об этом мы хотели Вам сказать, господин Яновский. Надеюсь, что в будущем нам не придется слышать необоснованную клевету в адрес грузинского народа»[2].

В общественно-политическую борьбу Грузии активно включается и Димитрий Кипиани. «Открытое письмо» он назвал «призывным воплем несправедливо ущемленного чувства».

С чувством глубокого волнения обращается он к Яновскому с вопросом: понял ли он, к чему ведут его проповеди? «Чингиз-хан, Темурленг, шах Аббас, Надир-шах не сумели сломить воли нашего народа, а Вы добиваетсь именно этого? Мы по своей доброй воле доверились России, которой мы безгранично преданы. Нет, господа, не ошибается г-н Яновский, а дважды грешит против истины. Во-первых, он грешит против России, т. к. пытается лишить ее любви и преданности грузинского народа, а во-вторых, грешит против науки... которая велит первый год обучения с детьми проводить на родном языке, а уже потом на чужеземном»[3].

Д. Кипиани вынудил Яновского выступить со специальной статьей в газете «Кавказ» и сделать попытку лично оправдаться перед широкой общественностью[4]. Яновский пытался было бросить, тень на приведенные Димитрием Кипиани доказательства и факты русификации, а мероприятия, направленные на изъятие из школьной программы грузинского языка, изобразить как «самодеятельность» подчиненных ему инспекторов и директоров школ. Но и в этой статье Яновский вынужден был повторить, что он считает педагогически оправданным введение в школах для грузинских детей изучение русского языка с первого же года обучения и что он уже приступил к осуществлению этой задачи.

Деятелей грузинской культуры, разумеется, не могло удовлетворить письмо Яновского. В газете «Дроэба» И. Чавчавадзе поместил обширную заметку «По поводу письма господина Яновского», в которой говорилось: «Мы весьма рады тому, что господин Яновский убедительно отрицает все то, что действительно не к лицу образованному человеку. То, что он публично отрекся от всех недостойных своих бедствий и слов, которыми его, кстати, попрекали некоторые местные педагоги и чиновники, уже означает нашу победу. Это — к добру»[5].

И. Чавчавадзе, разумеется, этим не ограничивается. Он обосновывает непедагогичность и беспочвенность положений Яновского, согласно которым обучение русскому языку для грузинских детей предполагалось начать в первых же классах.

Вздорным «принципам» Яновского И. Чавчавадзе противопоставляет взгляды признанных во всем мире педагогов, ставя во главу угла обучение на родном языке. Рассматривая научные взгляды выдающегося русского педагога Ушинского, касающиеся значения обучения детей на родном языке, И. Чавчавадзе говорит: «Если принять во внимание такого выдающегося педагога, как Ушинский, равного которому в русской науке не было до сих пор, то мы убедимся в явных просчетах господина Яновского, убедимся в сути его заблуждений вообще»[6]. И. Чавчавадзе комментирует недооценку Яновским значения родной речи. Он пишет: «Наше бескомпромиссное требование дать широкий простор родной речи в школах вытекает не только из любви к ней, но и потому, что без родной речи невозможно развивать мышление учащегося. В противном случае школа явится не средством раскрытия мышления, а, наоборот, средством угнетения, отупения, помрачения мышления. Разве это может быть желательно для кого-нибудь?».

Что же касается значения благородного желания грузинского народа изучать русский язык в качестве государственного языка, И. Чавчавадзе всесторонне приветствует и поддерживает это стремление. Мы хотим изучать русский язык, пишет И. Чавчавадзе, и даже очень хотим, не только потому, что он нам нужен в качестве государственного языка, но и потому, что его литература способна дать мыслящему человеку подлинную духовную пищу. Этот язык—наше оружие везде и во всем, коль скоро мы выйдем за пределы нашей отчизны. Но обучение русскому языку должно протекать таким образом, чтобы учащиеся получали настоящие знания, хотя бы такие, чтобы человек мог их использовать в жизни. По мнению И. Чавчавадзе, обучение иностранному языку вообще должно осуществляться через посредство родного языка.

Деятельность Яновского была подвергнута резкой критике Я. Гогебашвили. Он использовал против Яновского царский рескрипт 1864 г. относительно права обучения на родном языке. В указанном акте говорится, что в общеобразовательных, особенно начальных школах обучение должно производиться на родном языке большинства данной местности. Я. Гогебашвили обвинил кавказских чиновников в нарушении «высочайшей воли». На этом основании он потребовал восстановить грузинский язык в школах не только как предмет обучения, но и как средство обучения[7].

Я. Гогебашвили вскрыл антипедагогичные основы концепции русификаторов. Запрещение преподавания грузинского, а также азербайджанского и армянского языков в школах реакционерами в области народного образования мотивировалось тем, что якобы у грузин, а также у азербайджанцев и армян нет собственной литературы, что в Грузии живут люди, говорящие на двенадцати различных языках: в школах некоторых деревень учатся дети разных национальностей, которые совершенно не понимают друг друга, и что в таких условиях совершенно «дико требовать от народного учителя, чтобы он мог изъясняться с учениками». Я. Гогебашвили доказывает всю несостоятельность такого суждения, поставив вопрос ребром: «Как могла у вас возникнуть мысль о пригодности «немых учителей народных школ»? О таких учителях, которые не смогут сказать учащимся хотя бы одного понятного им слова?»[8].

Проблеме разработки принципов начального образования в народных школах на основе правильного сочетания педагогических национальных начал служили составленные Я. Гогебашвили пособия «Родная речь», «Окно в природу» и «Русское слово». Его книги воздвигли неприступную крепость для защиты национальной культуры во второй половине XIX в., они во многом способствовали ограждению грузинского языка от вырождения.

Прогрессивные русские педагоги не разделяли идеи изгнания грузинского языка из грузинских школ и других антипедагогических мероприятий. Они требовали, чтобы русские педагоги сами изучали бы грузинский язык, литературу, обычаи народа и т. п. Одно время к их числу принадлежал директор Кутаисской гимназии Ал. Стоянов, который в отчете попечителю учебного округа смело писал в 1880 г.: «Преподавание грузинского языка должно быть поставлено на должном уровне... У меня имеется особое мнение до этому вопросу, которое я готов всюду защищать. Грузинский язык — родной язык учащихся. Первоначальное образование должно производиться на родном языке, последующее образование должно продолжаться на основе родной речи. Поэтому, в начальных классах должны преподавать учителя-грузины или же только владеющие грузинским языком русские педагоги. Дети проживающих в Грузии русских людей кончают гимназии, высшие учебные заведения, служат в Грузии и не знают ни языка грузин, ни их обычаев. Английские чиновники, которые строили железную дорогу Поти—Тбилиси, в течение 5—6 месяцев овладели грузинским языком, тогда как русские, несмотря на то, что живут в Грузии более полувека, подчас не знают ни одного грузинского слова. Считаю необходимым введение обязательного обучения грузинскому языку... а в старших классах — изучение грузинской литературы»[9].

Позиция Стоянова была официально осуждена. Вскоре он был освобожден от занимаемой должности и переведен в Батуми, где он отрекся от своих прогрессивных взглядов, приняв активное участие в осуществлении реакционного курса, в обрасти народного образования в Закавказье вообще и в Грузии в частности.

Начиная с 80-х гг. вместе с грузинской школой гонению подвергается и грузинская православная церковь. Ярым проводником шовинизма и колонизаторской политики царизма выступил экзарх Грузии Павел. «Новый экзарх, — писал в 1883 г. Я. Гогебашвили, — столь явно проявил свою национальную обособленность и. продемонстрировал такое количество фактов явного неуважения в отношении элементарных прав грузин, что вызвал всеобщее недоумение и недовольство».

В целях русификации грузинской церкви экзарх Павел запретил преподавание в Тифлисской духовной семинарии грузинской светской и духовной литературы. Из духовного училища были уволены преподаватели-грузины. Были изгнаны попечители грузинских духовных училищ в Тбилиси, Телави и Мегрелии. «Положение остальных попечителей также пошатнулось, и все готово к их увольнению», — писал Якоб Гогебашвили. В Тбилисской семинарии из 16 наставников осталось лишь два грузина, «их держали в виде исключения, они были тише воды, ниже травы, немые свидетели поругания всего грузинского»[10].

Защищая грузинскую церковь от нападок реакционеров, деятели национально-освободительного движения имели целью не защиту тех или иных религиозных догм, а сохранение в неприкосновенности грузинского языка, литературы и культуры. Например, Я. С. Гогебашвили требовал восстановления в церквах и церковно-приходских школах грузинского языка, основания кафедры грузиноведения, которая обеспечила бы дело изучения грамматики грузинского языка, духовной и светской литературы, географии Грузии, церковной и гражданской истории на высоком научном уровне.

В годы реакции «тергдалеулни» особенно чутко оберегали и развивали в народе чувство высокого патриотизма, справедливо считая, что поскольку это чувство весьма хрупко, то его надо воспитывать в людях. «Ошибаются те, кто думают, что любовь к родине рождается вместе с человеком и поэтому нет нужды заботиться об ее воспитании»[11], — писал великий грузинский педагог Я. С. Гогебашвили.

 


[1] Дроэба, 1880, № 254.

[2] Там же.

[3] Там же, № 262.

[4] Кавказ, 1880, № 248.

[5] Чавчавадзе И. Г.* Соч., т.  II. Под ред. П.Ингороква. Тбилиси, 1941, с. 551; Дроэба, 1881, №33.

[6] Чавчавадзе И. Г.* Соч.,  т. 11,  с. 554.

[7] Гогебашвили Я. С.* Соч., т. I, с. 200.

[8] Там же, с. 73.

[9] ЦГИАГ, ф. 415, д. 21, л. 97.

[10] Гогебашвили Я. С.* Соч., т. I, с. 455.

[11] Там же, с. 370.


§ 5. ГРУЗИНСКИЕ КУЛЬТУРНО-ПРОСВЕТИТЕЛЬНЫЕ И

ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ОБЩЕСТВА И УЧРЕЖДЕНИЯ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

 

Реакционной политике царизма руководители национально-освободительного движения в Грузии противопоставили ряд мероприятий, имевших целью повышение самосознания и активности народа. Они расширяют поле своей деятельности на благо народа, создавая общества и учреждения общенационального масштаба, призванные объединить и пробудить народ к активной общественно-политической, хозяйственной и культурной деятельности. Такими органами были Общество по распространению грамотности среди грузин, Грузинское драматическое общество, общество содействия нуждающимся ученикам и др.

Задачам развития национальной культуры и материального обеспечения экономических нужд нарождавшегося в ту пору народного хозяйства служила и деятельность поземельных банков. При активном участии грузинской прогрессивной демократической интеллигенции создавались различные кооперативные объединения, боровшиеся против скупщиков и ростовщиков.

Руководители национально-освободительного движения, стремились путем организации идейно-просветительных учреждений и хозяйственных кооперативных предприятий добиться охраны национальной культуры и защиты трудового крестьянства от несправедливого грабежа. «Хотя наше общество называется Обществом по распространению грамотности, было бы ошибкой предполагать, будто его основатели имеют в виду лишь обучение народа грамоте. В действительности грузинские патриотические деятели горячо желали создать прежде всего такую школу, которая могла бы стать очагом культуры, т. е. умножать просветительные учреждения, способные обеспечить развивающееся народное хозяйство Грузии высококвалифицированными национальными кадрами», — говорится в уставе Общества.

Общество по распространению грамотности среди грузин. В борьбе против реакции руководящей и вдохновляющей силой, организующей народ, и в частности передовую грузинскую интеллигенцию, являлось Общество по распространению грамотности среди грузин, основанное в 1879 г.[1].

15 мая 1879 г. на первом общем собрании Общества и членов-учредителей, председателем его правления был избран Дим. Кипиани, а членами правления — И. Чавчавадзе (товарищ председателя), Н. Цхведадзе, Я. Гогебашвили, И. Мачабели, Ал. Сараджишвили (секретарь) и Раф. Эристави (кассир).

Устав Общества намечал решение весьма важных задач: распространение грамотности по всему Закавказью в местах проживания грузинского населения, открытие народных школ с целью просвещения широких масс, оказание помощи действующим школам, библиотекам и т. д., выявление фольклорных и нумизматических материалов, древних исторических и литературных памятников, издание учебных пособий, популярных книг и т. д.

Общество обязывалось обеспечить открываемые школы, необходимым контингентом высококвалифицированных педагогов, организовать педагогические курсы, издавать необходимые для грузинского общества газеты и журналы демократического содержания, основать склады для необходимых учебных пособий и учебных принадлежностей и т. д. Для осуществления этих задач правление Общества надеялось использовать денежные средства, собранные в 1879—1880 гг.

В целях упрочения своей материальной базы Общество часто устраивало литературные вечера, концерты, лотереи собирало пожертвования, устанавливало опекунский надзор, ибо само распоряжалось денежными средствами и имуществом, оставленными ему по завещанию. Однако самым главным и значительным в многообразной деятельности Общества все же являлась постоянная забота об увеличении числа грузинских школ и оказание им всесторонней помощи.

Несмотря на упорное противодействие царской администрации, Общество все же сумело в 80-х — 90-х гг. XIX в. открыть не одну грузинскую школу. Например, 14 октября 1880 г. при содействии Общества в торжественной обстановке была основана первая грузинская начальная школа. Вскоре на средства, выделенные Тифлисским и Кутаисским поземельными банками, была открыта грузинская школа и в Кутаиси. В 1884 г. по инициативе Общества в местечке Старый Сенаки было открыто параллельное отделение кутаисской грузинской школы. Это произошло в то время, когда в школах Мегрелии под давлением Яновского было запрещено преподавание грузинского языка, а церковные книги переводились на мегрельский язык и т. д. Вышеупомянутые действия Общества имели огромное значение. В октябре 1885 г. сенакскую школу в торжественной обстановке перевели в новое здание. Массовый характер торжества вылился в манифестацию против реакции царизма.

Предметом особой заботы Общества по распространению грамотности явилось открытие грузинской школы в Аджаре, высвободившейся к тому времени из-под турецкого ига. Осуществлению этой задачи власти чинили всяческие препятствия. Дело открытия школы возглавил И. Чавчавадзе. По поручению правления Общества Димитрий Бакрадзе в ноябре 1880г. основал в Батуми грузинскую школу. Учителем в школу был приглашен Ал. Нанейшвили. В марте 1881 г. состоялось торжественное открытие школы.

В 1882—1884 гг. Общество открыло школы в Цинарехи, Хелтубани, Тианети, в 1888 г. — в Гомарети. Общество намеревалось открыть школы также в Мцхета и Дигоми, но из-за препятствия местных чиновников осуществить задуманное не удалось.

10 октября 1888 г. стараниями Общества удалось открыть грузинскую школу во Владикавказе. Под руководством Михаила Кипиани и Иосифа Боцвадзе школа добилась большого успеха.

В школах, основанных Обществом по распространению грамотности, наряду с грузинским, большое внимание уделялось изучению русского языка, составлению учебников и т. д. Всеобщее признание получил учебник русского языка «Русское слово», составленный Я. С. Гогебашвили. Министерство просвещения признало его лучшим учебником русского языка для нерусских детей.

Общество особое внимание уделяло изданию учебников Я. Гогебашвили «Родное слово», «Окно в природу», в которых освещались важнейшие вопросы истории, этнографии и географии Грузии и т. д. Эти учебники прививали многим поколениям грузинской молодежи любовь к родине.

Велика заслуга Общества в деле собирания, охраны и передачи потомству уникальных рукописей, разбросанных по разным церквам и частным собраниям. С этой целью при Обществе была организована библиотека. Многие изъявили готовность пожертвовать Обществу имеющиеся у них богатые коллекции рукописей и древних печатных книг. Нико Дадиани принес в дар Обществу 169 уникальных рукописей и 10 печатных книг, Иванэ Месхи —55 рукописей и т. д. Только в 1883 г. Обществом было собрано около 400 рукописей. В 1885 г. Общество приобрело у библиофила 3. Чичинадзе большое количество древних и современных рукописных книг. Значительное количество рукописных книг пожертвовали Обществу М. Сараджишвили, Л. Исарлишвили, К. Багратиони, А. Цулукидзе, К. Лорткипанидзе и др. Книгохранилище Общества по распространению грамотности среди грузин превратилось в подлинную сокровищницу грузинской культуры. Большой вклад в дело описания, изучения, каталогизации рукописей и книг Общества внесли деятели грузинской культуры и науки Ф. Жордания, Э. Такайшвили, Д. Каричашвили, Н. Мтварелишвили.

Общество занималось собиранием экспонатов для нарождавшихся национальных музеев. Большие заслуги в этом деле принадлежат Д. Бакрадзе, Р. Эристави и П. Карбелашвили. Много труда вложило Общество в дело собирания фольклорного материала. Большим энтузиастом этого дела был А. Церетели.

Общество и его члены самоотверженно боролись за охрану памятников культуры и других национальных ценностей. Общеизвестно, что благодаря смелости грузинских деятелей удалось спасти от расхищения хранившиеся в наших церквах и монастырях многовековые сокровища национальной культуры. С. Месхи, Н. Николадзе, А. Церетели уличили военного губернатора Кутаиси графа Левашова в ограблении церквей и монастырей Грузии, вынудив правительство изгнать Левашова с Кавказа[2].

Грузинское драматическое общество. В 1879 г. было основано еще одно национальное учреждение — Грузинское драматическое общество, которое явилось важным фактором возрождения грузинской народной самодеятельности, театрального искусства, драматургии и утверждения национального самосознания.

Первый вариант устава драматического общества принадлежит Н. Николадзе. Общество возглавило основанную в 1879 г. грузинскими любителями сцены постоянную труппу, в которую входили видные мастера грузинской сцены: М. Сафарова, В. Абашидзе, Л. Месхишвили, Н. Габуния, К. Кипиани, К. Месхи и др. Общество сумело привлечь к театральной культуре любителей литературы и искусства, заинтересовать театром талантливую молодежь, обогатить театральный репертуар новыми оригинальными пьесами, шедеврами европейской и русской драматургии.

И. Мачабели, Д. Кипиани, П. Мирианашвили и др., в совершенстве владевшие не только русским, английским, французским, немецким, но и классическими языками, переводили на грузинский язык произведения Шекспира, Мольера, Гюго, Вальдо, Гёте, Эсхила, Эврипида, а также лучшие образцы русской драматургии.

Через 20 лет после закрытия восстановленного Георгием Эристави грузинского театра выдающиеся деятели национально-освободительного движения вновь сумели создать новый прогрессивно-демократический грузинский театр, который они считали защитником жизненных интересов грузинского народа. Один из основоположников общества, председатель его правления И. Чавчавадзе считал, что «театр—та же школа, которая через посредство живых литературных образов беседует с сердцами миллионов людей, апеллируя к их рассудку и чувствам: сила его воздействия на его умы, мысли и чаяния людей не сравнима ни с чем, в этом — его высокое назначение; театр — самое радостное явление в жизни нации, это луч света и источник надежды иа лучшее будущее; сцена должна воспитывать народ, развивать его лучшие духовные качества.

Театр — это то место, где наша речь звучит публично и действует публично. Театру свойственно много других положительных качеств, но и этих достаточно, чтобы ратовать за него».

Подвергавшийся гонениям со стороны царских реакционеров грузинский язык ютился в крестьянской хижине, в немногочисленных грузинских школах да в грузинском театре. Недруги же стремились изгнать его даже из этих последних его приютов.

Окрепший тем временем (не без помощи драматического Общества) грузинский театр постепенно приобрел важное значение в культурной жизни народа. В этом немалая заслуга сына выдающегося грузинского драматурга Георгия Эристави — Давида Георгиевича, который был и актером, и режиссером, и превосходным декламатором.

Если на долю Георгия Эристави выпало восстановление грузинского театра, то его сыну Давиду Эристави посчастливилось осуществить в нем глубокие преобразования. При переводе на грузинский язык пьесы французского драматурга Сарду «Родина» Д. Эристави удалось так удачно сопоставить содержание пьесы с грузинской исторической действительностью, что грузинский зритель воспринял пьесу как оригинальное произведение, узнав в ней трагическое прошлое своей родины. Вот как описывает писательница Е. Габашвили впечатление, произведенное на нее постановкой спектакля на грузинской сцене: «И третьего действия, в котором готовые к бою герои в одном из залов Метехского замка дают клятву перед знаменем погибнуть за родину... или победить, я не могу забыть и поныне. Это была удивительная, чудодейственная минута; зрители как один человек вскочили на ноги и, полные благоговения, готовы были преклонить колени перед национальным знаменем»[3].

Влияние, оказанное спектаклем «Родина» на грузинского зрителя, стало причиной нового разгула местных реакционных кругов и покровительствовавшей им центральной прессы против грузинского театра. Злопыхатели не остановились даже перед поруганием национальной святыни грузинского народа — его знамени. «Это знамя советуем вам впредь не показывать вовсе на сцене, советуем продать его цирку Годфруа для покрытия расходов, произведенных театром», — писали «Московские ведомости», возглавляемые ярым шовинистом и черносотенцем Катковым. Демократическая грузинская же газета «Дроэба» дала следующую оценку спектакля: «Было произнесено слово, которое поразило сердце каждого грузина. Настал момент всем объединиться на некоторое время, думать одну думу, жить одной заботой; нас отныне волновали не какие-нибудь частные вопросы, а один единственный общественный, всеобщий вопрос. Мы получили возможность довериться друг другу и убедиться в том, что не один или два человека болели за родину, а весь наш народ»[4].

Это был в сущности ответ реакционерам. Он выражал мнение всей грузинской общественности, но, по-видимому, этого все же было недостаточно, и против Каткова выступил Илья Чавчавадзе. «Грузинское знамя, — гневно писал он, — в течение 2000 лет с честью несли прошлые поколения грузин, покрывших его славой и величием; они омыли его своей кровью и передали его чистым и незапятнанным в руки России... Сегодня его осмелился поднять на смех какой-то столичный писака; варвар и тот не позволил бы себе глумиться над всем народом... Ну и молодцы же, Катков и его сподручные, что позволили себе то, чего не допустил бы даже варвар»[5].

Против Каткова и возглавляемой им реакционной прессы выступил и Акакий Церетели: «Мы уверены, — писал он с гневом, — что на всех здравомыслящих и честных русских людей эта статья произвела самое отвратительное впечатление. Автор корреспонденции, зло издеваясь над сегодняшним днем грузин, не останавливается даже перед осквернением праха их предков». Далее великий грузинский поэт и патриот особо подчеркнул историческое значение грузинского национального знамени. «Это самое знамя, с честью служащее России, — напоминает он воинствующим реакционерам, — в настоящее время не раз удостаивалось высочайших наград и знаков отличия»[6]. В другом месте Ак. Церетели говорит про местных «катковцев», что «они на нас клевещут с открытой наглостью и бесстыдством, заранее зная, что нам-то уже никто не разрешит дать им должную отповедь; в противном случае мы ведь без труда бы разъяснили им, кто они на самом деле, и коль скоро им не нравится у нас, мы указали бы им, куда им следует убираться вон»[7].

21 ноября 1880 г. грузинский театр осуществил постановку драматической поэмы Акакия Церетели «Патара Кахи» («Малый Кахи»), на премьере которой присутствовала вся грузинская передовая общественность. Публика была в восторге и от патриотического содержания пьесы, и от мужества ее героев, и от рыцарской доблести и преданности отчизне, — качествами, которыми были наделены действующие лица пьесы. Устами малого Кахи Акакий Церетели пламенно взывал к народу: «Конец рабству, конец терпению, настал час возмездия, народу суждено иль погибнуть на поле брани, иль добить ненавистного врага. Зачем рабу его постылая жизнь? Во имя чего зажигать ему свою «святую лампаду»? Лучше человеку умереть, чем иметь все блага, но пребывать в рабстве». В 1885 г. по инициативе Акакия Церетели стал издаваться орган театральной общественности Грузии журнал «Театр» (1885—1890), который стал ведущим органом эстетического воспитания масс на основе демократических идеалов.

В 1896 г. завершилось строительство здания т. н. Казенного театра (нынешний Тбилисский академический театр оперы и балета им. 3. Палиашвили).

Влияние грузинского театра на народ росло чрезвычайно быстро. Он пользовался популярностью у городских и сельских жителей.

Поземельные банки и защита национальной культуры. Руководители национально-освободительного движения считали поземельные банки органами самодеятельности народа, средством возрождения национальной культуры. Часть дохода, полученного банками, использовалась для развития школ и других культурно-просветительных учреждений. Тифлисский поземельный банк ссудил Грузинскому драматическому обществу 206 000 руб., Обществу по распространению грамотности среди грузин—11 000 руб., Обществу помощи нуждающимся студентам высших учебных заведений — 77 225 руб. Для нужд Тифлисской дворянской гимназии Тифлисский банк ассигновал 1 304 883 руб., а на строительство здания гимназии — еще дополнительно 100 980 руб. Значительную сумму тратил на такие же цели и Кутаисский поземельный банк.

За 30 лет своей деятельности Тифлисский поземельный банк выделил на культурно-просветительные и другие благотворительные цели 1 944 136 руб. Кутаисский же поземельный банк на аналогичные цели израсходовал 1 058 000 руб.[8]

 


[1] Хундадзе Т. И.* Общество по распространению грамотности среди грузин. Тбилиси, 1960.

[2] См.: Чиковани Л. Ф. Неизвестный псевдоним Ак. Церетели. — Литературная Грузия, 1966, №6.

[3] Клдэ,  1913. №7.

[4] Дроэба, 1882, №20.

[5] Там же, № 40.

[6] Церетели А. Р.* Собр. соч., т. XV, с. 446—447.

[7] Там же.

[8] См.:Закавказье, 1910, 15 октября.






§ 6. ПРОГРЕССИВНАЯ ГРУЗИНСКАЯ ПЕЧАТЬ И ЦАРСКАЯ ЦЕНЗУРА

 

Грузинская прогрессивная демократическая печать в послереформенный период являлась наиболее действенной движущей и организующей силой национального самосознания, его острейшим оружием.

В 80-х гг. грузинская демократическая пресса твердо продолжала отстаивать идеи национально-освободительного движения, обличая с революционно-демократических позиций реакционную политику царизма. Царская цензура являлась мощным бастионом реакции. Она беспощадно преследовала любое живое слово, прогрессивную идею. Непрерывные гонения царской цензуры отравляли жизнь грузинским деятелям, лишали их возможности говорить всю правду в адрес угнетателей народа. «Всю мою жизнь во сне или наяву, — писал А. Церетели, — более всего меня преследовал страх перед чем-то чудовищным, и он последует за мной даже в могилу. Я говорю о цензуре».

Газета «Иверия» давала следующую характеристику тогдашней цензуре: «Если заглянуть в глубину своего нутра, то в нем, подобно морю, волнуется и кипит желчь и житейского зла. Но что поделаешь? В такую жару, когда солнце нещадно жалит, жжет вселенную, не удивительно, что сухой язык прилипает к гортани, слово лишается крыльев и своей былой разящей силы.

Наше литературное поприще может превратиться в совершенно выжженную пустыню от этой омерзительной засухи»[1].

Несмотря на такую удушливую обстановку, грузинская пресса, действовавшая с поразительной эластичностью и принципиальной последовательностью, а также использовавшая т. н. эзоповский язык, смело критиковала колониальную политику царизма.

В 80-х гг. было запрещено употребление слова «Грузия». 5 июня 1885 г. Кавказский цензурный комитет внес поправки в короткое географическое и этнографическое описание Грузии в книге Я. С. Гогебашвили «Окно в природу». В угоду цензуре было изъято слово «Грузия» и вместо него вписано «Тифлисская и Кутаисская губернии», или «Имеретия, Карталиния и Кахетия». 25 мая и 29 июня того же года Я. Гогебашвили дважды опротестовал подобные действия цензуры.

Преследуемая цензурой грузинская демократическая пресса не только изыскивала возможность высказать всю правду при помощи аллегорий и иносказаний, но и ухищрялась перехитрить и ввести в заблуждение цензоров, проводя свои взгляды. Лучшим доказательством этого служит стихотворение А. Церетели «Весна».

6 марта 1881 г. начальник жандармского управления Кутаисской губ. докладывал государственному департаменту полиции по поводу стихотворения А. Церетели «Весна», напечатанному в №45 газеты «Дроэба». «Это стихотворение, — сказано в докладе, — с увлечением читают все сословия местного населения. Вместо того, чтобы гулять на бульваре, они собираются группами и обсуждают его. Автор этого стихотворения не предвещает им весны не из-за холодной и снежной погоды, стоящей сейчас, не по причине несчастного случая, имеющего место» (имеется в виду убийство императора Александра II).

Совершенно ясно, что Акакий Церетели, перехитрив цензуру, поздравил народ с убийством императора. Таких примеров, когда писателям и общественным деятелям удавалось усыпить бдительность цензоров, было немало. Царская цензура беспощадно преследовала прогрессивно-демократическую грузинскую и русскую прессу. В годы реакции были запрещены газеты «Дроэба» и «Шрома», изъят журнал «Имеди» («Надежда»). Такая же участь постигла и местную русскую демократическую газету «Обзор», редактор которой Н. Я. Николадзе был выслан из Грузии.

В 1885 г. по распоряжению Министерства внутренних дел была запрещена газета «Дроэба». В течение нескольких месяцев, грузинский читатель оставался без газеты на родном языке. Все попытки грузинских деятелей основать новые органы вместо запрещенных журналов и газет не имели успеха. Безуспешной оказалась, например, попытка Ак. Церетели основать в 1882 г. еженедельник «Гза» («Дорога»). Власти припомнили ему, что в период сотрудничества в газете «Шрома» он в своих литературных произведениях умудрялся проводить антиправительственные взгляды[2].

Еще раньше, а именно, в 1880 г., когда была запрещена газета «Обзор», Н. Николадзе просил разрешения издавать на грузинском языке еженедельник «Кандели» («Светильник»). Но и его просьба не была уважена, ибо властям было хорошо известно, что, в бытность его редакторства в газете «Обзор», он порой публиковал материалы, не проверенные цензурой, а иногда и вовсе запрещенные ею.

Преданным слугой царской цензуры был орган местной власти «Кавказ». В угоду реакционным кругам «Кавказ» доказывал, что по своей природе грузины не заслуживают реформ и недостойны их. Аналогичные реакционные взгляды проводил на своих страницах в 1886 г. журнал «Вестник Европы». В 1889 г. клеветнические статьи против грузинского народа опубликовал шовинистический «Современный вестник», который «доказывал» потерю грузинским народом какой бы то ни было связи с общечеловеческой культурой, передовой мыслью и т. д. Должную отповедь всем фальсификаторам истории Грузии, клеветникам на грузинский народ и его культуру дали вожди национально-освободительного движения в Грузии Илья Чавчавадзе и Акакий Церетели.

 


[1] Иверия, 1885, №1.

[2] ЦГИА ГССР, ф. 480, д. 71, л. 4.



§ 7. НОВОЕ НАСТУПЛЕНИЕ РЕАКЦИИ. УБИЙСТВО ДИМИТРИЯ КИПИАНИ. ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ

 

Представители либерального дворянства в 80-х гг. также примкнули к национально-освободительному движению. Такая коалиция либерального дворянства и демократизма имела свои особые социально-экономические и политические причины. Она, в частности, была вызвана дальнейшим углублением кризиса помещичьего хозяйства, явившегося следствием развития капитализма и окончательного освоения Кавказа царской Россией.

Вся деятельность Димитрия Кипиани, его смелая борьба против реакции 80-х гг. была в сущности выражением позиций грузинского либерального дворянства.

Выдающийся представитель грузинского дворянского либерализма, видный чиновник и крупный общественный деятель Д. Кипиани начал свою сознательную жизнь с участия в заговоре 1832 г., а кончил ее гибелью в ссылке за свою смелую и открытую борьбу против колониальной политики царизма, ибо в условиях российской действительности оказалось невозможным сочетание преданности царскому престолу с борьбой за национальные интересы своего народа. Д. Кипиани был высокопринципиальным человеком. «Он никогда не соглашался на словах, если не был согласен и в душе, и никогда не отрицал на деле того, чему поклонялся в душе», — говорил о нем И. Чавчавадзе.

Во время реакции 80-х гг. Д. Кипиани, решительно примкнув к «тергдалеулни», смело выступил против реакционеров. Он был пламенным защитником грузинского языка от посягательств ассимиляторов. Д. Кипиани категорически требовал отмены циркуляра Яновского от 1881 г. Он считал совершенно недопустимым использование в школах искусственно состряпанных мегрельских и сванских учебников и алфавитов, запрещение преподавания грузинского языка в Мегрелли и Сванети[1].

В 1885 г. Западную Грузию (сначала Батуми, а затем Кутаиси) посетил бывший царский наместник на Кавказе, великий князь Михаил Николаевич.

5 октября 1885 г. в Кутаиси состоялся банкет в честь бывшего наместника. Грузинское дворянство не преминуло высказать свою озабоченность по поводу недоверия, выражаемого новой администрацией к грузинскому народу, подвергающемуся с его стороны всяческим гонениям и притеснениям. На банкете с речью, которая впоследствии была изложена письменно и в качестве мнения «всей» грузинской общественности представлена вел. кн. Михаилу во время аудиенции в Боржоми 11 октября 1885 г., выступил и Д. Кипиани.

Он наивно верил в то, что Михаил Романов доложит о состоянии дел императору и последний заставит Дондукова-Корсакова отказаться от политики преследований грузинского народа. Как и следовало ожидать, М. Романов заверил Д. Кипиани в том, что Александр III, как и его предшественник, проникнут доверием к грузинскому народу.

Д. Кипиани еще более уверовал в то, что гонения и преследования исходят «лично» от Дондукова-Корсакова и что высочайшая власть призовет последнего к соблюдению законности. По возвращении из Боржоми в Кутаиси Д. Кипиани, с разрешения вел. кн. Михаила, созвал губернское дворянство, которому сообщил, что политика Дондукова-Корсакова вовсе якобы не соответствовала указаниям и предначертаниям высшей власти. Действия представителей грузинского дворянства, в том числе Д. Кипиани, вызвали недовольство краевой администрации[2]. От Д. Кипиани было потребовано письменное объяснение в том, на каком основании составил он «незаконное» обвинение против главноуправляющего и кто его уполномочил встретиться и беседовать с вел. князем. «Прошу сообщить мне, — писал кутаисский военный губернатор Смекалов 31 октября 1885 г. Д. Кипиани, — были ли у Вас полномочия кутаисского губернского дворянства сделать от его имени известное заявление и какие у Вас были основания заявить, будто впредь кутаисское дворянство будет лишено возможности продвигаться на государственной службе».

Д. Кипиани ответил Смекалову: «Будучи предводителем дворянства, я обратился с заявлением непосредственно к августейшему члену императорской семьи, дабы выяснить, соответствовало ли желаниям и воле государя поведение местных властей, обращающихся с нами далеко не с тем благорасположением, к какому мы привыкли в течение 80 лет, как и изъявлено монаршей к нам благосклонностью; я искал высочайшей справедливости, и, найдя ее, я вполне удовлетворен»[3].

8 января 1886 г. Д. Кипиани представил Дондукову-Корсакову обширную докладную записку, в которой он обличал всю реакционную антигрузинскую политику, проводимую местной администрацией. «Могу доложить, — писал Д. Кипиани главноуправляющему, — об одном новом неопровержимом факте, свидетельствующем о гонении на грузинский язык. Еще во времена святых апостолов грузинский язык был церковным и культурным языком в Мегрелии, где все поголовно владеют им. В настоящее же время там насаждают новую культуру, причем мегрельскому языку обучают... посредством чужого языка. Если так продолжать, можно создать новые культуры аджарцев, пшавов и хевсуров, ингило-горцев и др. Принесет ли это пользу тому правительству, которое, приняв под свое покровительство многострадальную Грузию, заслужило тем самым огромную ее признательность?»[4]

Однако еще до подачи докладной записки действия Д. Кипиани были признаны «неуместными» царем Александром III, который распорядился объявить ему «сответствующее порицание»[5]. Д. Кипиани на сей раз, как говорится, легко отделался.

Высшая кавказская администрация только и ждала подходящего случая, чтобы принять репрессивные меры против одного из выдающихся деятелей национально-освободительного движения в Грузии. Вскоре такой случай не преминул представиться. 24 мая 1886 г. исключенный из духовной семинарии Иосиф Лагиашвили убил ректора семинарии реакционера Чудецкого. Лагиашвили был арестован и осужден на 20 лет каторжных работ. Реакция использовала убийство Чудецкого в качестве нового наступления против грузинского народа. Царские чиновники рассматривали поступок Лагиашвили как выражение существующей якобы враждебности и сепаратизма грузин против России, как угрозу русской власти в Грузии. Жертвой нового раунда бесчинства реакции стал Д. Кипиани.

На похоронах Чудецкого экзарх Грузии Павел проклял грузинский народ, породивший «разбойника» Лагиашвили. 8 июня 1886 г. Д. Кипиани обратился к экзарху Павлу с письмом-протестом, в котором выразил мнение оскорбленной и крайне возмущенной этим фактом общественности Грузии. «Ваше преосвященство, — писал Кипиани, — явите милость и простите мне великое прегрешение мое, если я, увлеченный страшными слухам, грешу перед Вами. Но говорят, что Вы прокляли страну, куда Вы призваны пастором, и которая поэтому вправе ждать от Вас лишь любви и милости... Если все это правда, Ваше достоинство может спасти лишь изгнание проклявшего из проклятой им страны». Письмо Д. Кипиани вызвало большой переполох в стане мракобесов. Экзарх попытался было оправдаться, а влиятельные чиновники — верные лакеи царизма, сочли Д. Кипиани весьма опасным для правительства лицом.

6 августа 1886 г. по распоряжению императора Александра III Д. Кипиани был отстранен от должности предводителя дворянства Кутаисской губ. и сослан в Ставрополь, где и был предательски убит царскими агентами. 26 октября 1887 г. прах Д. Кипиани с большими почестями был предан земле в пантеоне грузинских деятелей на горе Мтацминда. Его захоронение превратилось в мощную демонстрацию протеста против самодержавия. Современники окрестили Д. Кипиани именем «Самопожертвователь».

Политическая реакция 80-х гг. не сумела подавить национально-освободительного движения в Грузии. В неравной борьбе против царских сатрапов еще более окрепли те общественные силы нации, которые самоотверженно защищали насущные интересы грузинского народа, в том числе грузинский язык и самобытную культуру.

 


[1] См.: Дроэба, 1881, №254; 1882, №33, 50, 57; Кавказ, 1880, №348.

[2] ЦГИАГ, ф. 12, д. 457; см.: Саисторио моамбе, т. 3. Тбилиси, 1947. Публикация Ш. Чхетия.

[3] ЦГИАГ, ф. кутаис. воен. губ., д. II, л. 1—2.

[4] Там же, л. 4—6.

[5] Там же, ф. 1239, д. 457, л. 2.



§ 1. ПОЛОЖЕНИЕ РАБОЧЕГО КЛАССА

 

В 60-х—70-х гг. XIX в. из среды пролетаризированных крестьян и экспроприированных ремесленников образовался рабочий класс Грузии. Его предшественниками были крепостные крестьяне-отходники, уходившие в город либо с разрешения господ, либо тайком от них. Средства к существованию они добывали продажей своей рабочей силы. Из полученной за поденный труд заработной платы рабочий выплачивал помещику оброк, но чаще всего отходник скрывался от своего барина, вовсе прекращая с ним всякое общение. Такой отходник не был еще, разумеется, свободным горожанином, но все же своим появлением он способствовал созданию в Грузии первых рабочих кадров. В 40-х гг. XIX в. только в одном Тбилиси уже насчитывалось несколько тысяч таких беглых крестьян-отходников, превратившихся в городских рабочих. Крестьянская реформа, в сущности обезземелившая освобожденных от крепостного ига крестьян, сразу же изменила положение на рынке рабочей силы, который отныне стал получать свой товар без каких-либо помех.

Внедрение механизации труда в производство создавало кадры промышленных рабочих. В 70-х гг. к пролетаризированным крестьянам, которые превращались в промышленных рабочих, время от времени прибавлялись экспроприированные ремесленники, которые, не выдержав конкуренции фабрикантов, вынуждены были бросать свое, пришедшее в упадок, предприятие.

Никто из этих рабочих даже не подозревал, что он уже варится в огромном промышленном котле, из которого никому не суждено было выбраться, ибо рано или поздно промышленное производство в корне меняло образ жизни бывших мелких производителей-собственников, превращая их в промышленных пролетариев, городских рабочих.

Условия труда. В только что народившемся фабричном производстве в Тбилиси, как и вообще в Грузии, не было элементарных условий труда, необходимых для сохранения физической силы рабочих. «Никто, конечно, не будет спорить, — писал один царский чиновник в 1874 г. о положении рабочих на фабрике Мирзоева, — что без малого 14 часов денного труда, хотя бы и с полуторачасовым промежутком для отдыха, несколько много для рабочих, в особенности же для малолетних, работающих стоя и при неослабной, бесперебойной напряженности внимания. Если труд такого рода вреден сам по себе продолжительностью, то степень его вредности усиливается еще и обстановкой самой фабрики: оглушительная трескотня ткацких механических станков, шум бесчисленных колес, вращающихся цилиндриков, больших валов и т. п. Тонкая волосяная пыль воздуха, прочитанная какими-то неприятными маслянистыми испарениями, и его высокая температура (в феврале месяце рабочие верхнего отделения фабрики работали босиком и в одних сорочках на плечах, и, несмотря на это, сильно потели) — все это такая обстановка, от которой да сохранят обстоятельства всякого человека непривычного, а рабочий ведь привычен ко всяким невзгодам...»[1]

Автор письма вовсе не намеревался возвышать голоса протеста против существовавших в ту пору в Тбилиси фабрично-заводских порядков, но это не мешало ему представить читателю реальную картину невыносимого положения рабочих на фабрично-заводских предприятиях города, и в частности на фабрике Мирзоева. Рабочим приходилось ежедневно проводить по 14 часов в невообразимой грязи и жаре. Автор письма отмечает, что ему пришлось провести на фабрике не более 3/4 час., после чего он ощутил маленькое головокружение и боль в висках. «Дурные последствия продолжительной работы на фабрике в состоянии выразиться именно в форме головных болей и легочных страданий»[2], — заключает автор.

Невыносимое положение наблюдалось на тбилисских табачных и кожевенных фабриках, где из-за отсутствия вентиляции в цехах стояла густая завеса от испарявшейся сыромятной кожи. Даже на оборудованной по европейскому образцу фабрике Адельханова не были устранены эти антисанитарные условия.

В 1898 г. на обувной фабрике Адельханова работало 700 человек рабочих. В ее шести цехах было очень грязно, пыльно, тесно и т. д. Не существовало и вентиляции[3].

Положение не изменилось и в 90-х гг., о чем свидетельствуют официальные правительственные данные. К этому вредному явлению технической неоснащенности фабрик и антисанитарии, добавлялась еще и продолжительность трудового процесса (15—16 час.), которая изнуряла рабочих и физически изнашивала их[4].

Совершенно неудовлетворительными были условия труда на предприятиях по эксплуатации чиатурского марганца, промышленники «черного камня не укрепляли тоннелей, а если и укрепляли, то ненадежно»[5].

Чиатурская железная дорога не изменила по существу положения т. н. «чалвадаров» (возчиков руды на подводах). На трудовую деятельность рудокопов в некоторой степени положительно повлияла электрификация шахт. Легко себе представить, сколь опасным было для рабочих плохо организованное производство, как часто должны были происходить несчастные случаи[6]. Производственные травмы, по данным газеты «Иверия», были «весьма часты» как в железнодорожных мастерских, так и на сравнительно «лучше устроенных фабриках и заводах, где ручной труд заменяли машины и новейшие орудия»[7].

Рабочее время, заработная плата. Техническая отсталость предприятий — отсутствие соответствующего оборудования, противоаварийных средств, а также приспособлений, необходимых для защиты жизни и здоровья рабочих, усугублялась чрезмерной продолжительностью рабочего времени и низкой заработной платой. Так, например, рабочим фабрики Мирзоева приходилось трудиться по 14 часов в день с небольшим перерывом на обед. Вначале они получали зарплату ежемесячно, через год фабрикант ввел сдельную систему и стал рассчитываться с рабочими еженедельно. Машинисты, текстильщики и др. специалисты фабрики получали в день от 30 до 60 коп.

70-х гг. табачная фабрика Энфиянджянца считалась лучшей в городе. Трудовой день предприятия в зимний период начинался в 8 ч. утра и длился до 8 ч. 30 минут вечера с перерывом на 1 час. На некоторых фабриках рабочий день продолжался до 10 часов вечера. Кстати, на всех табачных фабриках Тбилиси рабочий день был не менее 12 часов. Введение сдельной оплаты труда фактически вынуждало тружеников оставаться на фабриках до часу ночи, с тем, чтобы подготовить к новому рабочему дню необходимые заготовки[8].

На фабрике Энфиянджянца рабочие подразделялись на 5 различных групп: приказчики, сортировщики, крошчики, упаковщики, папиросники; в результате сдельной оплаты только приказчики да рабочие, сортировавшие табачные листы, могли заработать себе в день больше 1 руб. Обыкновенно при 12-часовом рабочем дне приказчики-отборщики табачного листа получали в месяц по 16 руб., крошчики — 25 руб., упаковщики — 8 руб., папиросники — 12 руб. В среднем на каждого рабочего приходилось по 15 руб. 20 коп. в месяц, в день — 50 коп. Рабочий-папиросник фабрики мог изготовить в день не более 100 штук папирос[9]. В среднем же на долю каждого рабочего приходилось 500—600 папирос. За 1000 штук папирос рабочему выплачивали по 30 коп. (тот, кто мог сделать 2000 папирос, получал 60 коп.). В среднем каждый рабочий получал в день от 15 до 20 коп.

На других фабриках положение было не лучше. В 80— 90-х гг. рабочий на фабрике Бозарджянца получал от сдельной работы не более 1 руб. 25 коп. Это в том случае, если он приносил из дома на работу готовые гильзы. За тысячу папирос рабочий получал 50 коп. Но это был адский труд, если учесть, что рабочий, проработавший на фабрике 15—16 час. в течение дня, вынужден был еще и ночью заготовлять на следующий день папиросные гильзы.

Таким образом, из-за введения предпринимателем системы сдельной оплаты рабочие были вынуждены максимально сокращать себе время своего отдыха, проводя ночи напролет в труде. Необходимо отметить и то, что рабочий привлекал к этой ночной работе по изготовлению гильз членов своей семьи — жену и детей, так что в его дневной зарплате, не превышавшей 1 руб. 25 коп., участвовала вся семья. Но деньги, заработанные таким образом, распределялись не только на рабочего и его семью; квалифицированный папиросник, работавший на фабрике сдельно, имел в помощниках еще и несовершеннолетнего сподручника, труд и этой подсобной рабочей силы оплачивался из тех же 1 руб. 25 коп., которые получал взрослый рабочий в день.

О тяжелом положении семей рабочих, ввиду невыносимых условий сдельной оплаты, свидетельствуют воспоминания старых рабочих, переживших все ужасы тогдашнего фабрично-заводского труда. «В ту пору [т. е. в 80-х гг. прошлого века],— говорит один из них, — на фабрике была введена хозяином сдельная оплата. Вот и приносил брат работу домой, заставляя нас, членов семьи, работать ночи напролет. Мы готовили гильзы. В полночь, когда сон одолевал нас, брат подгонял нас палкой. Больше всех доставалось моей сестре, которая, не в силах бороться против одолевавшего ее сна, прикурнет, бывало, тут же, на тахте, но брат сгонял бедную девчушку с тахты палкой, не давая ей спать и орал при этом на нее изо всех сил. Но и его нельзя было винить — ведь если ночью не заготовить было весь необходимый материал на завтра, то что бы он сумел выработать на следующий день?»[10]

Тяжелым было положение малолетних подсобных рабочих на других предприятиях. Так, например, тот же рабочий, рассказывая о себе, говорит, что его в возрасте 9 лет отдали на табачную фабрику Джимшерова, где в его обязанности входила закрутка бандеролей. За это ему платили 7 коп. в день. Работа начиналась в 7 ч. утра и продолжалась вплоть до 10 часов вечера[11].

В 70-х гг. XIX в. в тбилисских типографиях наборщики и печатники получали в среднем по 27 руб. в месяц, а остальные по 9 руб.[12] Рядовой рабочий получал в среднем 30 коп. в день. Но если вспомнить, что эта средняя цифра получена из расчета от 7 до 12 руб. в месяц, то выходит, что дневной заработок обыкновенного рабочего составлял 23 коп. Более того, дети, которые работали в типографии наравне со взрослыми, получали в месяц от 2 до 4 руб., что в среднем составляет 3 руб., а в день— 10 коп. Но для малолетних рабочих обыкновенная зарплата не превышала 7 коп. В типографиях самую высокую зарплату получали наборщики и печатники, а в механических мастерских — слесари, токари и кузнецы. Зарплата этим рабочим назначалась не в зависимости от вырабатываемой ими продукции и их квалификации, а по усмотрению хозяина предприятия.

В механической мастерской Рукса мастера нередко получали в месяц 15 руб. Поэтому они предпочитали сдельную оплату месячной.

Рабочие чиатурских рудников делились на вырубщиков, носильщиков, перекатчиков и сортировщиков. Первые вырубали руду кирками, вторые таскали ее корзинами на себе или перекатывали ее на тачках из шахт, третьи сортировали и очищали руду. Рабочими марганцевой промышленности считались также грузчики и возчики на подводах — «чалвадары». На предприятиях чиатурского «черного камня» с самого же начала преобладающей стала система сдельной оплаты труда. Рабочий день длился 16—18 часов. Судя по зарплате, на первом месте были вырубщики, которые оплачивались выше всех. Их дневная выработка имела тенденцию роста: с 1 руб. она поднялась до 1 руб. 25 коп., а носильщиков-перекатчиков — от 70 коп. и до 1 руб., сортировщики же получали — 50—80 коп. Большую часть сортировщиков составляли женщины и дети. Оплата женщин не превышала 40 коп., а дети (от 12 до 15 лет) получали от 10 до 40 коп.[13] Предприниматели поручали погрузку вагонов марганцем грузчикам. Погрузка одного вагона (765 пуд.) стоила 60—90 коп.

Еще хуже было положение «чалвадаров». Им приходилось возить грузы по узким и крутым горным дорогам. Но и в этих условиях за перевозку 1 пуда руды на расстоянии 5 километров «чалвадары» получали лишь по 2 коп. В один конец лошадь одолевала лишь 10 пуд. марганца, но и возница мог в день сделать только 4—5 оборотов. В итоге он мог заработать себе всего лишь 80 коп. или 1 руб.

В 90-х гг. в Чиатура на предприятиях по добыче «черного камня» распространился особый порядок сдельной оплаты: промышленники договаривались с группой рабочих о доставке на железнодорожную платформу очищенной руды. За пуд доставленной на железнодорожную платформу руды промышленник выплачивал рабочим по 3—3,5 коп. Так вошел в практику «попудный» способ оплаты и появились т. н. «пудовщики». Этот способ вызвал ухудшение положения рабочих, которые получали жалованье лишь после сдачи руды по весу на платформе. За утерю руды отвечал «пудовщик». Промышленнику не было дела до того, что руда могла быть смыта ливнем во время ненастья, или что груженная рудой лошадь могла свалиться в пропасть и т. д.

В 1897 г. «Иверия» писала о тяжелом положении чиатурских рабочих следующее: «Рабочий, который с утра до вечера трудится, не покладая рук, сплошь покрытый черной марганцевой пылью и на глубине шестидесяти (а то и больше ста) саженей, не получает в день и 50 коп»[14]

В каменноугольных шахтах Ткибули и в конце 90-х гг. рабочий день не был еще нормирован. «Нашими главными орудиями труда, — вспоминали впоследствии рабочие, — были в ту пору кирки да лопата. Для нас не было установленного рабочего времени. Выходили мы на работу спозаранку и работали до захода солнца»[15]. Эти рабочие жили в окрестных селах, вблизи от рудников, и по окончании работы поздно ночью уходили в свои дома. В непогоду они укрывались в своих временных бараках. Они не отрывались от своего хозяйства, и нужда заставляла их работать за низкую плату. В рассматриваемую пору (1897 г.) такие рабочие получали по 70 коп. В день. Добыча «черного камня» примитивными орудиями, разумеется, не была производительной. Поэтому в целях получения дополнительной прибыли промышленники организовывали соревнования.

В доставке из шахт на поверхность каменного угля и в очистке участвовали и дети, которые получали 30—40 коп. день[16].

Для строительства железной дороги в Закавказье, и в первую очередь в Грузии, понадобилось большое количество рабочей силы. Среди строителей дороги было много крестьян, которые выполняли тяжелую работу. Подхлестываемые нуждой, они соглашались работать за самую низкую плату. Вот что писал о положении рабочих, занятых на строительстве железнодорожного полотна в Грузии, наблюдатель газеты «Квали»: «Почти ежедневно можно встретить здесь (между Поти и Риони) кучу людей, состоящих из 10—15 человек с котомками на плечах, умоляющих подрядчиков дать им работу. Последние, пользуясь их многочисленностью, отвечают, что у них нет недостатка в рабочих, но если пришельцев устаивает работать по сходной цене», то они готовы платить им по 60 коп. в день, а не по 1 руб., как это делалось в отношении постоянных рабочих. «Так по вине подрядчиков, а также все прибывавших новых толп безработных, дневной заработок их падает все ниже и ниже, и таким образом постоянные рабочие получают лишь но 40—50 коп. в день. За эту цену, — продолжает он далее, — они работают с половины пятого утра и до семи часов вечера (с перерывом на обед — один час). К этому нужно добавить, что они возвращаются не ранее половины девятого — в девять часов вечера (рабочий поезд часто задерживается по разным причинам), затем они еще должны приготовить себе ужин и завтрак на следующий день; так что возиться им приходится до 12 — 1 часа ночи, а в 4 часа утра они должны быть готовы, чтобы ехать на работу. Таким разом, они трудятся с четырех часов утра до 12 часов ночи, т. е. 20 часов»[17].

В 80-е гг. по всему Закавказью падала заработная плата рабочих. Это подметили даже официальные круги. Оппозиционно настроенные представители последних начали публично обсуждать вопрос о положении рабочих. Так, газета «Кавказ» опубликовала данные обследования, проведенные в г. Батуми: «Само собой понятно, — писала газета, — что чрезмерный наплыв ищущих работы, при разношерстности их племенного состава, как нельзя более на руку гос. нанимателям. Мало того, что превышение предложения рук над спросом на них, вызывая усиленную конкуренцию на рабочем рынке, влечет за собой сокращение заработной платы и удлинение рабочего дня, разноязычие нанимающихся ослабляет между ними солидарность и тем уменьшает силу их мирного сопротивления работодателям»[18].

В 90-х гг. прошлого века рабочие-бурильщики на заводах Ротшильда получали за 12-часовой рабочий день (при 1,5-часовом обеденном перерыве) по 1 руб., но и эта зарплата не выплачивалась рабочему сполна. На заводах была распространена система вычетов и штрафов; на заводах Ротшильда из зарплаты рабочих удерживали от 7 до 10% полагаемой суммы в стоимость бракованной продукции, штрафовали за прогулы, за нарушение порядка, за порчу станков, материала. Управляющий заводом вносил в расчетную книжку рабочих заведомо преуменьшенные данные о выполненной ими работе. Бывали случаи, когда в результате таких расчетов рабочие ежедневно теряли 7% полагаемой им зарплаты[19].

Возницы на фургонах работали с 6 часов утра и до б часов вечера. В непогоду работа в порту прекращалась, а на заводах продолжалась в любую погоду. Если заводские рабочие получали от 70 коп. до 1 руб. в день, то возницы за каждый конец получали от 25 до 30 коп., включая сюда и стоимость содержания лошади и самого фургона.

На заводах и фабриках промышленных центров Грузии широко использовался труд детей и женщин. Еще в 1874 г. официозный орган -- газета «Кавказ» отмечала отрицательное влияние фабрично-заводского труда на подрастающее поколение. Рост машинного производства еще более расширил применение детского труда на фабриках и заводах. «Возраст работающих на фабрике детей начинается с 8 лет. Возраст большинства работающих — от 9 до 11 лет; можно встретить и таких, которые скажут, что работают уже 4—5 лет; с виду им, этим детям, не более 8 лет, а на самом деле 13—14 лет; большинство из них лишено живости; вид у них сникший, увядший; лица пожелтевшие, глаза впалые, уши просвечивают, уста запавшие, ноги и руки загорелые; можно встретить и увечных, большей частью лишенных двух-трех пальцев на той или иной руке (по вине машин)», — говорится в одной из корреспонденций тех лет[20].

В ту пору не было никакого страхования рабочих от несчастного случая. Рабочий, получивший травму во время работы на предприятии, мог только в судебном порядке искать денежной компенсации за увечье или потерю трудоспособности. К тому же он должен был доказать, что причиной несчастного случая является именно машина.

Во время болезни рабочие не только не получали зарплаты, но и были лишены какой бы то ни было медицинской помощи. «Семья рабочего (его жена, дети, родственники) не существует для фабриканта. Рабочий либо лечится за свой счет, либо вовсе не лечится», — пишет один из наблюдателей[21]. Даже на крупных заводских предприятиях не было никакой медицинской помощи. Врачи, изредка наведывавшиеся на фабрики и заводы, обходились довольно грубо с рабочими[22].

До 1902 г. ни в одном из промышленных центров Кавказа, стало быть, и в Грузии, не существовало фабрично-заводской инспекции. Заводская администрация самовольно наказывала рабочих. Рукоприкладство было весьма в ходу.

Одним из главных требований бастовавших рабочих железнодорожных мастерских в августе 1900 г. было, как это явствует из петиции, предъявленной ими заводской администрации, отмена физических наказаний. Рабочие писали: «Народ, который изнемогает под тяжестью адского, изнурительного труда в мастерских, получая взамен лишь по 60 коп. в день, подчас подвергается еще и побоям со стороны бригадиров — этих лакеев заводской администрации»[23].

Крайне тяжелым было положение подручных мастера и учеников. По сообщению официальных документов, подручные мастера жили в холодной, сырой мастерской, спали на голом полу, голодали и т. д. «Чаще всего, — говорится в одном из документов, — мастера превращают своих учеников в домашнюю прислугу, в результате чего они и вовсе забывают то немногое, чему успели выучиться в промежутках между пинками да подзатыльниками»[24].

Жилищные условия рабочих. Питание. Жилищные условия рабочих были совершенно невыносимыми. Рабочее население промышленных центров Грузии было лишено не только обыкновенного жилья, но и просто крова над головой. В ткибульских каменноугольных предприятиях рабочим были предоставлены наскоро сколоченные хибарки, лишенные самых элементарных условий гигиены и вдобавок не отапливаемые.

Рабочие чиатурских промыслов также не имели нормального жилья; зачастую они ночевали под открытым небом. О жилищных условиях рабочих Чиатура «Искра» писала: «На чиатурских марганцевых промыслах ни у кого не имеется для рабочих жилых помещений, хотя бы в малой степени удовлетворяющих требованию гигиены. У большинства промышленников помещений не имеется и вовсе. Имеющиеся же помещения — это нарочно выстроенные деревянные бараки (сырые, темные и грязные) со щелями и зимою до того холодные, что никакой рабочий не решается провести в них ночь»[25].

Так же обстояли дела и в 80-х—90-х гг. прошлого века. Из числа промышленных рабочих Батуми многим не удавалось найти себе квартиру. Большинство семей рабочих ютилось в тесных, темных комнатах. Бедность вынуждала рабочих снимать жилье в предместьях г. Батуми, где им приходилось жить в крайне антисанитарных условиях. За маленькую, темную с прогнившим полом комнатку, площадью не более 12 квадратных аршин, рабочие были вынуждены платить от 4 до 6 рублей. В такой комнате ютилось до семи человек[26]. Имеются и другие сведения о тяжелых жилищных условиях батумских рабочих[27].

В целях экономии средств в одной нанимаемой комнате часто проживали... даже по нескольку семей. Незавидным было положение и одиноких рабочих. Большинство из них спало на голых раскладушках или прямо на грязном и пыльном полу[28].

Не менее удручающими были жилищные условия рабочих тбилисских фабрик и заводов: они жили в подвалах, в грязных городских предместьях, за железнодорожным полотном — в Нахаловке, в Харпухи, на окраинах Авлабара...[29]

Плохо было поставлено питание рабочих. Известно, что в 80-х—90-х гг. рабочие чиатурской горнорудной промышленности и батумских предприятий поддерживали свое существование хлебом и водой[30]. Открытые при некоторых заводах и фабриках столовые не могли обеспечить рабочих высококалорийным и дешевым питанием[31].

Отсутствие элементарных жилищно-бытовых условий толкало многих тружеников к посещению питейных заведений, в которых они оставляли свои последние гроши[32].

Безжалостно обирали рабочих и заводские столовые, санитарные условия которых не отвечали самым элементарным требованиям. В этом отношении весьма примечательны воспоминания старых рабочих: «Бозарджяиц,— рассказывает один из них, — некоторым образом пригвоздил нас к фабрике, тут же, во дворе открыв столовую. На бойне ему почти даром давали печенку и кишки. Из этой печенки нам готовили грязный вонючий завтрак, разумеется, дорогой, плату вычитывали из жалованья»[33]. «Это была не столовая, а сущее безобразие, — рассказывает другой рабочий, — темная, сырая комната, рядом с ней помещались подряд четыре уборные. Никто не заботился о чистоте и опрятности в этих уборных. Можно теперь представить себе, что за воздух был в нашей столовой. Обеды готовились из вонючего мяса; это было скорее нечто похожее на уголья, которое невозможно было есть. За эти вот «обеды» мы и расплачивались оловянными марками, которые покупали в конторе; в противном случае нам угрожала опасность остаться голодными на весь день. В этой столовой рабочие оставляли больше половины своего недельного заработка»[34].

 


[1] Жуков П. Несколько слов о рабочем вопросе по отношению к нашему краю. — Кавказ, 1874, № 49, с.2.

[2] Там же.

[3] Партархив Груз. филиала НМЛ, ф. 8, оп. 2, ч. 1, д. 5, л. 6—7.

[4] Там же.

[5] Там же, ф. 34, д. 27.

[6] Квали, 1898, №33.

[7] Иверия, 1890, №179.

[8] Жуков П. Указ. раб.

[9] Жуков П. Указ. раб.

[10] Партархив Груз. филиала ИМЛ, ф. 8, оп. 2, ч. 1, д. 301, л. 172.

[11] Там же.

[12] Кавказ, 1874, №49.

[13] Квантре Кс. История рабочего движения в Чиатурских горных рудниках. Тбилиси. 1926, с. 38.

[14] Иверия, 1897, №98.

[15] Квантре Кс. Указ. соч., с. 25.

[16] Там же.

[17] Квали, 1898, №35.

[18] Кавказ, 1898, №38.

[19] Партархив Груз. филиала ИМЛ, ф. 37, д. 121.

[20] Квали, 1898, №41.

[21] Партархив Груз. филиала ИМЛ, ф. 37. д. 121, л. 24.

[22] Там же, ф. 37, д. 61.

[23] Там же.

[24] Квали, 1898, № 41.

[25] Искра, 1904, №65.

[26] Партархив Груз. филиала ИМЛ, ф. 34, д. 121.

[27] Сегаль М. Жилища рабочих в г. Батуме и меры к оздоровлению их. — Черноморский вестник, 1902, №№119—123, 125.

[28] Там же.

[29] Партархив Груз. филиала ИМЛ, ф. 37, д. 127, л. 35.

[30] Квали, 1898, №33.

[31] Кавказ, 1898, №38.

[32] Сегаль М. Указ. раб. — Черноморский вестник, 1902, №120, 456

[33] Партархив Груз. филиала ИМЛ, ф. 8, оп. 2, ч. 1, д. 30, л. 174.

[34] Там же.


§ 2. РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В 70-х—90-х гг.

 

С развитием фабрично-заводской промышленности, в результате углубления противоречий между трудом и капиталом, в Грузии начинается борьба рабочих за улучшение своего положения, зарождается стачечное движение.

Первые проявления недовольства рабочих, вплоть до отказа от работы, имели место еще в дореформенный период, в связи с задержкой зарплаты (на шелкомотальной «фабрике» в Тбилиси) или же с тяжелыми условиями труда (на стекольном «заводе» Эристави в Горийском уезде). Однако эти выступления носили спорадический характер и охватывали малое число рабочих.

Первые значительные выступления рабочих Грузии имели место уже с конца 60-х — начала 70-х гг. на текстильной фабрике Мирзоева в Тбилиси. Причиной тому первоначально послужили несчастные случаи из-за несоблюдения техники безопасности на вновь организованном предприятии (1869 г.), а затем и экономическое притеснение рабочих — нарушение предпринимателем договора с рабочими, снижение сдельной оплаты за продукцию[1]. По этим причинам на фабрике Мирзоева в 1872 г. вспыхнула забастовка. По поводу этой забастовки газета «Дроэба» писала: «Первого апреля, вечером, во время раздачи денег на фабрике объявили, что за каждую штуку ткани рабочим сбавят по 10 копеек. Это означало, что вместо 40—60 коп. они получат по 30—50 коп. (Раньше же они за штуку ткани получали от 40 до 60 коп.). В тот день рабочие смолчали. 3 апреля утром рабочие собрались и сообща покинули фабрику, не слушаясь советов приказчиков. Все говорили одно и то же: «Не будем работать, за кусок хлеба заработаем и в другом месте»[2].

На фабрике Мирзоева в 1872 г. работало 500 рабочих. Прекращение работы из-за уменьшения зарплаты было, по-видимому, следствием заранее обдуманного соглашения. По всей вероятности, рабочие в течение двух дней вели переговоры с фабричной администрацией, предъявляя ей свои требования по поводу восстановления их прежней зарплаты, и 3 апреля, получив отказ от управляющего фабрикой, рабочие в массовом порядке покинули ее. Работа прекратилась в течение нескольких недель.

Забастовка рабочих потерпела поражение. Рабочие не добились восстановления прежней зарплаты.

19 января 1877 г. газета «Тифлисский вестник» писала по поводу событий на фабрике Мирзоева: «Вчера, 17 января на фабрике Мирзоева прекратилась работа, т. к. рабочие не смогли получить обещанную прибавку — на каждую штуку (31 аршин) бязи — по пятаку»[3]. В мае 1877 г. газ. «Иверия» писала: «...Мирзоев привез из России 120 человек рабочих. Через 1—2 месяца эти рабочие попали в такие условия, что вынуждены были уехать обратно. Не получив, однако, у Мирзоева денег на обратный путь, они обратились к управляющему канцелярией наместника Кавказа, который и отправил их за свой счет, а затем, разумеется, заставил фабриканта возместить все эти расходы»[4].

На фабрике Мирзоева царила большая текучесть рабочей силы. Поэтому затруднялся контакт между рабочими. Возникавшие время от времени стихийные стачки рабочих на этой фабрике кончались поражением последних. Необходимо принять во внимание, что для погашения забастовки фабрикант не прибегал к помощи местного правительства или полиции. Это объясняется тем, что на низкой стадии развития рабочего движения рабочие не были объединены в организации, они были лишены возможности всеобщей интенсивной борьбы и их легко было уговорить обещаниями прибавить жалованье и удовлетворить другие их требования. «Господин Мирзоев, — писала газета «Дроэба», — часто говорит рабочим, что он основал эту фабрику для нужд бедняков, давая им возможность заработать себе на хлеб... И его приказчики постоянно внушают рабочим мысль о том, что фабрика их кормит»[5]. «Таким образом наставлял и управляющий фабрикой, когда они, бросив работу, требовали восстановления зарплаты», — пишет обозреватель грузинской газеты[6]. Рабочие поначалу верили во все эти внушения и послушно возвращались на работу, если им вместо требуемых 20 коп. добавляли лишь... 5 коп.

В сентябре 1877 г. в Тбилиси забастовали рабочие и ученики фабрики Зейцера. Ученики предъявили хозяину фабрики следующие требования: 3. Каждому ученику давать в счет стоимости одежды 2 руб. 50 коп. в месяц. 2. Каждому ученику давать в день на хлеб от 20 до 30 коп. 3. Запретить работу в воскресные и праздничные дни. 4. Разрешить ученикам в свободное время читать журналы и газеты. Забастовка продолжалась 3 недели и закончилась победой рабочих. Фабрикант был вынужден удовлетворить все требования рабочих.

В подготовке и проведении забастовки большую роль сыграл союз рабочих и ремесленников. Активные и передовые представители союза сумели повлиять на учеников и придать их требованиям определенное направление[7].

В феврале 1878 г. на фабрике Зейцера вспыхнула новая, более значительная забастовка. «В этот год Зейцер получил много заказов, как правительственных, так и от частных лиц. Особенно торопились выполнить правительственные заказы: в это время Россия воевала с Турцией. Фабрикант старался заставить рабочих дольше работать, дабы ускорить выполнение заказов военных. Поэтому он прибавил к рабочему времени еще час. В итоге рабочим приходилось вместо 15 часов работать в сутки 16 часов, при той же зарплате. Вместе с тем, рабочим вместо 5 ч. утра приходилось начинать работу в 4 ч. утра и кончать в 8 ч. вечера. Отдыхать полагалось один час. Это был для рабочих непосильный труд. Именно из-за этих невыносимых условий труда и началась 15 февраля 1878 г. забастовка на предприятиях Зейцера»[8]. В забастовке принимали участие все рабочие фабрики. Руководил ею союз рабочих и ремесленников. Фабриканту были предъявлены следующие требования:

1. Оставить в силе рабочий день с 5 час. утра и до 8 час. вечера с перерывом на завтрак (полчаса) и на обед (1,5 часа). 2. Увеличить зарплату до 1 руб. 50 коп. в день. 3. Прибавить 20% работающим сдельно. 4. Ввести учет работы в расчетных книжках.

На сей раз фабрикант обратился за помощью к полиции. Четверо рабочих, руководителей забастовки, были арестованы. Однако сломить волю забастовщиков не удалось. Фабрикант был вынужден уступить и удовлетворить почти все требования рабочих. Рабочее время было сокращено до 14 час., арестованные рабочие освобождены, хотя и уволены с фабрики. Таким образом, забастовка закончилась победой рабочих. Она оказала влияние на рабочих других фабрик и заводов.

В 70-х гг. засвидетельствовано семь выступлений рабочих на пяти промышленных предприятиях г. Тбилиси (на текстильной фабрике Мирзоева в 1872 и 1877 гг., на столярном предприятии Зейцера в 1878 гг., на механическом заводе Рукса, в каретной мастерской Котрини и столярной мастерской Энали в 1878 г.).

Вне Тбилиси выступления рабочих имели место в железнодорожном депо в Хашури (в начале 70-х гг.), на строительстве Поти-Тифлисской железнодорожной линии летом 1876 г.[9] Волнение строительных рабочих на железной дороге было вызвано тяжелыми бытовыми условиями и задержкой зарплаты со стороны подрядчиков на 3 месяца.

Выступления рабочих конца 60-х — начала 70-х гг. носили характер стихийного протеста, в выступлениях же второй половины 70-х гг. наблюдается больше организованности.

Со второй половины 70-х гг. происходит переход к стачкам как основной форме проявления протеста рабочих, хотя стачечное движение пока не носило систематического характера и возникало стихийно.

Характер рабочих выступлений в период зарождения рабочего движения во многом зависел от состава рабочих и степени их сознательности.

В 80-х гг. бастовали рабочие Тифлисских главных мастерских Закавказской железной дороги — одного из крупнейших предприятий и очагов рабочего движения в Грузии и во всем Закавказье. Первоначально в забастовочном движении преимущественно участвовали русские рабочие, составлявшие тогда большинство в мастерских, а впоследствии в борьбу включаются и местные рабочие, удельный вес которых постепенно рос. Первое выступление рабочих в мастерских произошло в 1886 г., однако оно не вылилось в забастовку. В 1887 г. в мастерских произошли две забастовки (в феврале-марте и в июне). В 1889 г. забастовка рабочих мастерских происходила 12— 18 октября.

Причиной февральской забастовки в железнодорожных мастерских явилось увеличение рабочего дня и общее недовольство рабочих господствовавшими там беспорядками и самоуправством администрации.

Согласно заведенному в Тифлисских железнодорожных мастерских порядку, по субботам работа кончалась в 5 час., а в остальные дни в 5 час. 30 мин. С 14 февраля 1887 г. администрация попыталась изменить существующий порядок и обязать всех работать до половины шестого и в субботние дни. Рабочие не подчинились постановлению администрации; не помогли угрозы и подкуп мастеровых. 14 и 21 февраля 1887 г. рабочий день по-прежнему закончился в 5 час. вечера. На настоятельные требования администрации не бросать самовольно работу и признать новый порядок рабочие ответили забастовкой. Утром 28 февраля тысяча рабочих покинула свои рабочие места и направилась к зданию железнодорожного управления. Полиция была не в силах задержать возмущенных рабочих, соблюдавших полный порядок[10].

Представители бастующих рабочих предъявили железнодорожному управлению требования, состоящие из девяти пунктов: 1. Рабочий день по субботам прекращать в 5 ч. 2. День выдачи зарплаты засчитывать рабочим за полный рабочий день, а не за половину рабочего дня. 3. Ввести в действие единый, утвержденный железнодорожным управлением, тариф оплаты сдельной работы для всех цехов. 4. Не допускать применения принудительных мер при сдельной оплате. 5. Не штрафовать рабочих за опоздание. 6. Запретить применение штрафов в отношении других незначительных происшествий. 7. Оказать помощь рабочим Хашурских железнодорожных мастерских, переведенным в Тифлис. 8. Итоги этих требований вывесить в Тифлисских железнодорожных мастерских в качестве справки, а сами итоги ускорить. 9. Сегодняшний день — 28 февраля зачесть в качестве рабочего дня.

Администрация мастерских уже успела принять меры, и в то время, когда управление знакомилось с требованиями бастующих рабочих, появились полиция и жандармерия с отрядом казаков[11]. Они попытались убедить рабочих вернуться на завод и приступить к работе, но представителям власти не удалось добиться цели. Рабочие крепко стояли на своем. 3 марта все рабочие хотя и приступили к работе, но в мастерские они не направились и стояли во дворе. Вскоре там появились губернатор, начальник жандармского управления и др. Забастовщикам были даны обещания, что оплата всех видов сдельных работ впредь будет производиться по твердому тарифу, который будет получен в ближайшие дни из Петербурга. Однако это увещевание не подействовало на рабочих, которые, не приступая к работе, продолжали собираться во дворе группами. 4 марта мастерские охранялись полицией. Администрация мастерских потребовала возобновления работ, угрожая в противном случае увольнениями.

Упорное сопротивление рабочих заставило, в конце концов, администрацию Тифлисских железнодорожных мастерских, пойти на частичные уступки. Она была вынуждена снова составить ответное заявление на требование рабочих. Тифлисский губернатор по этому поводу отмечал: «С тех пор, как я прочитал рабочим новый ответ на их требования, они сочли себя удовлетворенными и обещали выйти на работу»[12]. Несомненно, новый ответ был пустым обещанием. Администрация обещала выработать определенный тариф по оплате сдельной работы, как только получит его из Петербурга. Этот ответ администрации не мог удовлетворить рабочих. Поэтому 4 марта полиция охраняла мастерские. Рабочих допускали на работу лишь после их предварительного обыска. 30 рабочих отказались вернуться на работу[13]. Так закончилась забастовка Тифлисских железнодорожных мастерских, длившаяся с 28 февраля до 4 марта. Хотя рабочие и потерпели поражение, но и правительство, почувствовав силу рабочих, постаралось причину недовольства свалить на мелких чиновников. Тифлисский губернатор писал по этому поводу главноуправляющему на Кавказе: «...Как выяснилось, важнейшей и единственной причиной недовольства рабочих ж.-д. мастерских являлось то обстоятельство, что оплата сдельной работы производилась не по установленному тарифу, а по желанию руководителей железной дороги. На сей раз рабочие согласились приступить к работе, но, так как правила оплаты сдельной работы остались прежними, есть основания предполагать, что при первом же недоразумении могут повториться безобразия, имевшие место 27, 28 февраля и 3 марта, что еще более осложнит положение и доведет их вплоть до преступления. Для предотвращения подобных явлений считаю необходимым, чтобы Министерство путей сообщения поручило администрации Закавказской ж. д. в кратчайший срок выработать и установить в мастерских твердую таксу на оплату сдельного труда и тем самым предотвратить самовольные действия железнодорожного управления, с одной стороны, и справедливое недовольство рабочих, с другой»[14].

16 июня 1887 г. вновь забастовали рабочие ж.-д. мастерских. Власти применили против рабочих военную силу.

С 1889 г. происходят забастовки в ж.-д. мастерских, получившие более широкий масштаб. После перехода с августа 1889 г. Закавказской железной дороги во введение казны были аннулированы привилегии рабочих: они лишались права на бесплатный проезд, на помощь во время болезни, на дни отдыха, кроме воскресных; на дополнительную оплату труда и т. д. Эти изменения вызвали недовольство рабочих, которые объявили всеобщую забастовку. 12 октября прекратилась работа в мастерских. Около тысячи рабочих вышло на улицы с демонстрацией протеста. Одновременно они избрали своих представителей и поручили им защиту требований забастовщиков — восстановление льгот, которые правительство хотело отменить[15].

Демонстранты были разогнаны при содействии солдат и казаков. Охрана мастерских была возложена на полицию и жандармов. Забастовка длилась до 28 октября. Усиленными репрессиями правительству удалось вернуть рабочих в мастерские. Всех руководителей забастовки арестовали и посадили в Метехскую тюрьму.

Весьма примечательно, что правительство не считало своей, победой поражение забастовки, так как невыполнение требований забастовщиков могло вызвать новую, более мощную волну протеста рабочих.

Действительно, в 1898 г. вспыхнула забастовка рабочих депо и железнодорожных мастерских.

Правда, рабочие железнодорожных мастерских выступали в защиту своих интересов сообща, однако об относительно низком уровне их сознательности свидетельствует то, что рабочие основную причину своего бедственного положения пока еще видели в самоуправстве администрации и ее отдельных представителей, а выход из тяжелого положения искали в жалобах на имя высших губернских властей. В коллективном прошении рабочих мастерских на имя министра путей сообщения отмечалось: «В таком положении мы, видя себя обиженными со стороны начальства, решились подать это прошение как единственному лицу Вашему высокопревосходительству, просить защиты бедных нищих тружеников...»[16]

Однако анализ требований рабочих железнодорожных мастерских, предъявленных ими во время выступлений 1887— 1889 гг., свидетельствует о повышении в ходе борьбы их сознательности, расширении круга требований. Рабочие постепенно освобождались от иллюзий о возможности получить помощь от властей и добиться справедливости в судебном порядке. Передовым рабочим все легче становится склонять остальных к стачке. Полицейским дознанием был засвидетельствован разговор между рабочими относительно требования сохранения права на пособие за долгосрочную работу. Один из них говорил другим, что «дело это почти непоправимо, что рабочие запоздали в предьявлении своих требований и что единственно возможное средство для понуждения удовлетворить мастеровых заключается в отказе от работы»[17].

Призыв к стачке, идущий от передовых рабочих, имеющих опыт борьбы, был поддержан рабочей массой. О влиянии и роли передовых рабочих, в основном переведенных из России и Украины, в стачечном движении тбилисских железнодорожников свидетельствуют и архивные документы.

Управляющий Закавказской железной дорогой по поводу выступления 1887 г. рабочих Главных мастерских, писал: «Осенью прошлого года пришлось принять много мастеровых из Александровских мастерских Лозово-Севастопольской дороги, в число которых попало несколько человек, участвовавших уже в беспорядках упомянутых мастерских и склонных к возбуждению товарищей к действию скопом. Только влиянием таких лиц на толпу, и без того не совсем довольную своим материальным положением, и можно объяснить такое возникновение беспорядков, собственно говоря, из-за незначительной причины»[18].

В связи с той же стачкой, начальник тифлисского жандармского управления докладывал в департамент полиции:

«Вообще в мастерских Закавказской железной дороги сосредоточены более тысячи человек мастеровых, по большей части русских, побывших в Ростове-на-Дону, в Одессе, Севастополе и других многолюдных пунктах, где существуют обширные мастерские. Несомненно есть между мастеровыми и такие, которые сталкивались в жизни с лицами из революционной среды и сами до известной степени распропагандированы, почему не прочь при удобном случае возбуждать мастеровых к новым беспорядкам, особенно когда будут затронуты их материальные интересы»[19].

Указание на революционную пропаганду среди рабочих, разумеется, имело основание, т. к. уже с 70-х, и в особенности с 80-х гг., на рабочих определенное влияние начали оказывать революционные народники[20].

90-е гг. характеризуются подъемом рабочего забастовочного движения. Множится число предприятий, на которых происходят стачки, растет число бастующих; выступления рабочих носят более продолжительный характер; учащаются случаи повторения забастовок на одних и тех же предприятиях.

В 90-х гг. произошло около 12 забастовок на 6 предприятиях г. Тбилиси: на конной железной дороге (конка) в 1894 г., в 1899 г. (в марте и мае); на табачной фабрике Бозарджянца — в 1894 г.; на табачной фабрике Энфиянджянца — в 1895, 1896, 1897 и 1899 гг.; в Главных железнодорожных мастерских — в 1898 г., на кожевенном заводе Адельханова — в 1899 г. и в типографии Шарадзе — в 1899 г.[21]

Происходили единовременные забастовки рабочих ряда предприятий. В 1896 г., например, забастовали рабочие табачных фабрик г. Тбилиси[22].

Из выступлений рабочих других промышленных центров Грузии самыми значительными являлись забастовки на заводе Ротшильда в Батуми в июле 1890 г., мае 1893 г. и июне 1899г., забастовка ткибульских рабочих в апреле 1897 г.[23] В 1890 г. ввиду неуплаты подрядчиками зарплаты бастовали рабочие 1-го участка обходной железнодорожной линии Сурамского перевала (200 чел.)[24].

Рабочие выступления 90-х гг. в Грузии, за некоторым исключением (забастовка рабочих железнодорожных мастерских в 1898 г.), в основном носили неорганизованный характер. В это время рабочее движение и социализм существовали врозь. Этот период можно назвать периодом подготовки почвы для соединения рабочего движения с социализмом.

Первой сравнительно хорошо организованной забастовкой, которой руководили социал-демократы, являлась стачка рабочих Главных железнодорожных мастерских и депо в декабре 1898 г. Ею непосредственно руководил созданный Тифлисским комитетом забастовочный комитет (М. Бочоридзе, В. Стуруа, С. Аллилуев, 3. Чодришвил.и и др.). В докладной начальника жандармского управления отмечено, что поводом для забастовки послужило изменение старого порядка выплаты пособия рабочим в случае утраты ими трудоспособности, вступавшее в силу с января 1899 г. «По этой причине, — сказано в документе, — а также по единовременности беспорядков, по однообразию многих ответов рабочих, по существованию плана беспорядков (остановка работ в депо, остановка поездов, предполагавшаяся остановка водоснабжения), я прихожу к заключению, что забастовка была организована, т. е. имела внешнее, вне мастерских, подстрекательство»[25].

В начале же забастовки в Главных железнодорожных мастерских несколько рабочих были направлены в различные города для организации там забастовок железнодорожных рабочих. Среди них был Степан Горишвили, агитация которого вызвала волнение рабочих депо и мастерских станции Хашури. Это еще раз говорит об организованном характере забастовки, направляемой социал-демократическим руководящим центром.

Декабрьская забастовка 1898 г. приняла столь острый характер, что произошло первое в Грузии столкновение между рабочими и воинскими частями. Бастовавшие рабочие были оцеплены войсками.

Полиция арестовала передовых рабочих, и среди них. Ф. Майорова, связанного в свою очередь с находившимся под следствием Ф. Афанасьевым и Петром Калоша (Калошин), бывшим членом рабочего кружка Ф. Грузенко — «Рабочего союза», существовавшего в Тбилиси в 1887 г.[26]

Декабрьская забастовка 1898 г. рабочих Главных железнодорожных мастерских была предвестником наступления нового этапа рабочего движения в Грузии, принявшего организованный, сознательный характер. Однако пока это было лишь первым серьезным шагом, предпринятым социал-демократией по руководству рабочим движением. Основанием для того служила сравнительно высокая сознательность и подготовленность рабочих железнодорожных мастерских. Однако выступления рабочих остальных промышленных заведений Тбилиси, а также других промышленных центров все еще носили стихийный характер. Поэтому И. В. Сталин забастовки рабочих Грузии в 1897—1898 гг. относил к числу неорганизованных[27].

В опубликованной в газ. «Брдзола» статье, посвященной специально рабочему движению в Грузии на рубеже XIX— XX вв., отмечалась высокая организованность январской забастовки 1900 г. рабочих Тбилисской конной железной дороги[28].

Касаясь забастовок 1898—1899 гг., Ф. Махарадзе отмечает, что это были в основном стихийные выступления. «Организация еще не полностью захватила в руки руководство забастовками. Это произошло только с начала века»[29].

1900 г. действительно знаменовал собой наступление нового этапа в рабочем движении Грузии. Показательным в этом отношении является тот факт, что если в 70-х—90-х гг. в Тбилиси имели место 19 стачек на 12 промышленных предприятиях, то только в 1900 г. произошло 17 забастовок на 15 предприятиях, т. е. примерно столько же, сколько за предыдущие 3 десятилетия.

В 1900 г. бастовали: рабочие и кондуктора конной железной дороги — в январе; рабочие типографий Шарадзе, Хеладзе, Либермана, Козлова, Мадера и «Грузинского товарищества» — весной и летом; механического завода Яралова — в июле и августе; табачных фабрик Энфиянджянца — в июле-августе; Сафарова —в июле; Бозарджянца — в июле—августе; Главных железнодорожных мастерских и депо, обувной мастерской Сафарова, обувного отделения кожевенного завода Адельханова — в августе; фабрики Адельханова по пошивке военного обмундирования — в сентябре; текстильной фабрики Читахова — в сентябре и ноябре.

Примером высокой организованности и сплоченности рабочих была августовская забастовка 1900 г. в Тифлисских главных железнодорожных мастерских и депо.

Главноначальствующий на Кавказе в докладе министру внутренних дел писал, что отмеченная забастовка «находится в связи с подобными волнениями, наблюдаемыми в последнее время во многих местностях фабричного района, и является результатом подпольной деятельности тайных революционных сообществ, ратующих за освобождение рабочего класса». Далее в донесении говорится: «...обнаружено существование в мастерских Закавказских железных дорог кружка лиц антиправительственного направления, давно уже ведущего пропаганду среди рабочих... Имеются указания на агитацию в этом деле интеллигентов из среды рабочих и посторонних лиц... у мастеровых Закавказских железных дорог имеется с своя небольшая типография, а также денежный фонд... Расклеенные по городу во время беспорядков (в небольшом количестве) печатные воззвания призывали рабочих дружно сплотиться для борьбы во имя интересов рабочего класса. Наконец, замеченное среди забастовщиков стремление сохранить по возможности внешний порядок и спокойствие, несомненно, является характерным признаком, каковым, как это выяснено, отличаются стачки означенного района»[30].

Стачкой рабочих железнодорожных мастерских руководил забастовочный комитет (В. Стуруа, С. Аллилуев, Е. Сартания, М. Бочоридзе, 3. Чодришвили и др.)[31].

Из арестованных руководителей забастовки особенно отличался Сергей Аллилуев, являвшийся «центром», вокруг которого собирался «неблагонадежный элемент». Он был замечен еще в 1898 г. в. расклейке воззвания во время декабрьской забастовки железнодорожных рабочих. Наибольшей активностью отличались рабочие токарного цеха, где работал Аллилуев.

В подготовке забастовки деятельное участие принимали состоявшие под негласным надзором полиции, приехавшие незадолго до забастовки Василий Романов (бывший рабочий Московских железнодорожных мастерских) и Иван Назаров (бывший рабочий Ижевского завода), на квартире которых происходили собрания и обсуждались вопросы, связанные с забастовкой[32].

С рабочими мастерских были связаны и бывший студент, находившийся под особым надзором полиции, Павел Пушкарев и бывший слушатель Тифлисского учительского института Прокофий Джапаридзе[33] (впоследствии известный революционер — Алеша Джапаридзе), которые в 1900 г. были арестованы по делу августовской забастовки рабочих Тифлисских главных железнодорожных мастерских.

Большую роль в подготовке и проведении этой забастовки сыграл М. Калинин.

К 10 августа было арестовано 80 человек. По сведениям жандармерии и администрации мастерских, особенно активное участие в забастовке принимали рабочие из Западной Грузии. Из 300 рабочих в районы Западной Грузии было выслано 235 человек[34].

Как видим, августовская забастовка 1900 г. в Главных железнодорожных мастерских (как и декабрьская забастовка 1898 г.) была тщательно подготовлена, ею руководила Тифлисская социал-демократическая организация. В стачечный комитет входили рабочие-революционеры, имевшие опыт борьбы с самодержавием.

Выступления рабочих Главных железнодорожных мастерских оказывали большое влияние на тружеников других промышленных предприятий г. Тбилиси. В одном из своих докладов начальник губернского жандармского управления указывал на непосредственную связь между выступлениями трудящихся ряда промышленных предприятий Тбилиси, в частности механического завода Яралова, с забастовкой железнодорожных рабочих[35].

Газета «Брдзола» отмечала, что героическая борьба рабочих железнодорожных мастерских воодушевляюще воздействовала на забастовочное движение, которое, как эпидемия, распространилось на заводы Энфиянджянца, Адельханова, «Мир» и др., рабочие которых с неменьшей стойкостью боролись со своими предпринимателями. В подъеме рабочего движения с конца 90-х гг. большую роль сыграли организованные социал-демократами маевки трудящихся в 1898, 1899 и 1900 гг.

 


[1] Чодришвили М.* Пережитое. Тбилиси, 1927, с. 70—75.

[2] Дроэба, 1872, № 15, с. 2.

[3] Тифлисский вестник, 1876, № 12.

[4] Иверия, 1877, № 13.

[5] Дроэба, 1872, № 15, с. 2.

[6] Дроэба, 1872, №15, с. 2.    

[7] Чодришвили М. И.* Пережитое. Тбилиси, 1927, с. 82—83.

[8] Там же. с. 85—86.

[9] Исторический вестник, т. 9, 1956, с. 51—52, 65—66; Чодришвили М. Указ. соч., с. 82—86; Чахвашвили Н. А. Рабочее движение в Грузии (1870—1904 гг.), Тбилиси, 1958, с. 91, 94.

[10] Партархив Груз. филиала ИМЛ, ф. 37, д. 34.

[11] Там же.

[12] Партархив Груз. филиала ИМЛ, ф. 37, д. 34, л. 3.

47 Там же, л. 6.

[14] Там же, д. 34, л. 3—4.

[15] Партархив Груз. филиала ИМЛ, ф. 37, д. 34, л. 24.

[16] ЦГИАГ, ф. 39, д. 403, л. 49—50.

[17] Исторический вестник, т. 9. Тбилиси, 1956, с. 122.

[18] Там же, с. 93—94.

[19] Чахвашвили Н. А. Указ. соч., с. 99—100.

[20] X о ш т а р и а Э. В. Очерки социально-экономической истории Грузии. Тбилиси, 1974, с. 204—208.

[21] См.: Исторический вестник, т. 9. Тбилиси, 1956, с. 145, 146—149. 168—170, 187—192, 195—196; Чахвашвили Н. А. Указ. соч., с. 108— 109, 137, 139, 140.

[22] Махарадзе Ф. Очерки..., с. 51—52; Чахвашвили Н. А. Указ. соч., с. 108—109.

[23] Исторический вестник, т. 9. Тбилиси, 1956, с. 128, 140, 141, 165.

[24] ЦГИАОР, ф. 102, 3 делопр., 1890, д. 29, ч. 72, л. 10.

[25] Исторический вестник, т. 9. Тбилиси, 1956, с. 191.

[26] Исторический вестник, т. 9. Тбилиси, 1956, с. 124—192.

[27] Сталин И. В. Соч., т. I, с. 14—15.

[28] Исторический вестник, т. 9. Тбилиси, 1956.

[29] Махарадзе Ф. Очерки.., с. 78.

[30] Исторический вестник, т. 9. Тбилиси, 1956, с. 231.

[31] Чахвашвили Н. А. Указ. соч., с, 146—147.

[32] ЦГИАГ, ф. 17, д. 4403, л. 50.

[33] Исторический вестник, т. 9. Тбилиси, 1956, с. 218.

[34] ЦГИАГ, ф. 17, д. 4403, л. 96.

[35] Исторический вестник, т. 9. Тбилиси, 1956, с. 222.


§ I. ВОЗНИКНОВЕНИЕ МАРКСИСТСКОГО ТЕЧЕНИЯ В ГРУЗИИ

 

Истоки марксистского движения в Грузии восходят к 90-м гг. прошлого столетия, когда на почве роста рабочего движения и под влиянием плехановской группы «Освобождения труда» возникла первая марксистская организация «Месаме даси» («Третья группа»). Вскоре научный социализм стал господствующим идейным течением грузинской общественно-политической мысли.

Сравнительно легкая и быстрая теоретическая победа марксистского мировоззрения объясняется своеобразными условиями тогдашней Грузии.

Царская Россия являлась средоточием капиталистического, колониального и военного гнета. В. И. Ленин называл царизм «военно-феодальным империализмом». Деспотизм царского самодержавия, социальный и национальный гнет особенно остро ощущался в Закавказье.

Возникновение марксистского движения в Грузии происходило в условиях начавшегося в стране рабочего движения, под влиянием деятельности плехановской группы «Освобождение труда», как уже отмечалось, и в результате воздействия социал-демократического движения рабочих Западной Европы. Грузинские марксисты опирались на их исторический опыт. Развитие капитализма, возникновение пролетариата и начало рабочего движения подготовили социально-экономические условия — объективную почву — для распространения марксизма в Грузии, а пропаганда грузинскими революционными просветителями патриотических, демократических и утопическо-социалистических взглядов — идейные предпосылки для распространения научного коммунизма.

Передовая грузинская интеллигенция, изучив рабочее движение в Западной Европе и в России и убедившись, что марксистское учение имеет «почву и на Кавказе», стала распространять среди рабочих учение революционной социал-демократии[1].

Первое поколение грузинских марксистов (Ф. Махарадзе, Н. Жордания, С. Джибладзе, М. Цхакая, К. Чхеидзе и др.) прошло путь идейного развития от революционно-народнического социализма к научному. Начав с народничества, увлечение которым, однако, в Грузии оказалось непродолжительным, так как в ту пору народничество уже во всей России переживало глубокий идейный кризис, передовая грузинская молодежь, вскоре разочаровавшись в народническом социализме, потянулась к марксизму.

В условиях развернувшегося в Грузии рабочего движения, с одной стороны, и под влиянием плехановской группы «Освобождение труда», с другой, революционная молодежь порывает с народничеством, всецело принимая теорию К. Маркса. Поняв, в чем историческая миссия рабочего класса, они «взяли на себя и просвещение этого класса, и руководство им».

У истоков марксистского движения в Грузии стоит Эгнатэ Ниношвили. В поисках правильных путей для развития революционного движения Э. Ниношвили указывает на учение Карла Маркса, которое «произвело коренной переворот в политико-экономической науке». Отныне революционная молодежь должна была, по глубокому убеждению грузинского публициста, устремить все свое внимание на рабочий класс, черпая научное обоснование законов общественной жизни, правильную теорию революционного преобразования общества в великом учении К. Маркса. Тем самым Э. Ниношвили расчистил в Грузил почву для марксистской идеологии, произведшей целую революцию в грузинской общественно-политической мысли.

Литературное наследие Э. Ниношвили занимает почетное место в истории возникновения марксистского движения в Грузии. Именно с публицистических статей писателя и начинается переход в грузинской журналистике от революционного демократизма к пролетарской революционности. Особенно важной является практическая деятельность Э. Ниношвили в деле создания первой марксистской организации в Грузии. По инициативе и под руководством Э. Ниношвили революционно настроенная грузинская молодежь создает в начале 90-х гг. кружки самообразования, а в декабре 1892 т. созывает в г. Зестафони и в марте 1893 г. в Тбилиси нелегальные собрания, на которых делаются первые шаги к научному социализму.

Первое программное выступление грузинских марксистов состоялось в мае 1894 г., на похоронах Э. Ниношвили, где было публично провозглашено рождение нового марксистского течения в Грузии.

В своей речи С. Джибладзе, показав происшедшие в Грузии экономические и социальные перемены и подвергнув резкой критике старые общественно-политические течения, сформулировал программу действий новой группы — «Месаме даси». Он говорил, что наша нынешняя жизнь представляет собой борьбу новых противоположных классов — пролетариата и буржуазии. Между ними существуют непримиримые противоречия. Наша эпоха «беременна» (выражение одного выдающегося ученого) силами, призванными уничтожить эти противоречия. Для ускорения и облегчения приближающихся «родов» должны бороться лучшие представители нового поколения. Вступление нашей молодежи на стезю борьбы и уже проведенная ею первая межа в нашей общественной жизни нашли свое отражение и в публицистике новой газеты «Квали» («Борозда»). Это новое учение полностью разделил и Э. Ниношвили, подчинивший ему свою лиру[2].

Так родилось новое, марксистское течение грузинской общественной мысли, которое писатель Г. Церетели нарек именем «Месаме даси». При помощи и участии этой группы в конце 1894-го и в начале 1895 г. в Тбилиси создаются первые рабочие марксистские кружки; в, 1894—1895 гг. публикуются первые статьи грузинских марксистов.

Видную роль в развитии рабочего движения в Грузии, в пропаганде марксизма и создании социал-демократической организации сыграли русские социал-демократы. Пройдя школу революционной борьбы в промышленных центрах России, а затем, оказавшись «волею судьбы» на Кавказе, русские социал-демократы сумели привить вкус к чтению марксистской литературы не одному поколению грузинских рабочих и интеллигентов. Убедившись в неизбежности победы дела рабочего класса, русские социал-демократы сумели направить местную молодежь на путь практической революционной деятельности.

Являясь активными членами закавказских социал-демократических организаций, русские социал-демократы, проживавшие в Грузии в 90-х гг. XIX в. — Ф. Афанасьев, С. Реннигер, И. Коган, И. Лузин, Г. Франчески, Н. Козеренко, С. Аллилуев и другие, связанные с грузинскими марксистами, в частности с В. Цабадзе, С. Джибладзе, М. Цхакая, Ф. Махарадзе, осуществили совместно с ними огромную работу по распространению марксизма в Грузии.

В нелегальных кружках и на сходках, в устных выступлениях и публицистических статьях, ссыльные русские марксисты, указывая на перемены, происшедшие в Грузии в результате развития капитализма, обосновывали передовую роль рабочего класса в революционном движении. Разоблачая ошибочные и вредные взгляды русских и грузинских народников, а также дворянской и буржуазной националистической интеллигенции, они в то же время расчищали путь для распространения марксизма в Грузии и Закавказье.

В 1897 г. социал-демократический кружок в Батуми организовал перевод на грузинский язык «Манифеста Коммунистический партии» (первая глава была переведена полностью, а остальные частично), который был гектографирован в количестве 100 экземпляров. Это было вообще первое произведение К. Маркса и Ф. Энгельса, вышедшее в переводе на грузинский язык.

Группа «Месаме даси», ведя борьбу и против народнического, и против дворянско- либерального, и против буржуазного течений, распространяла марксизм в Грузии, опираясь на произведения К. Маркса и Ф. Энгельса (особенно на «Капитал» К. Маркса), а также на труды выдающегося русского марксиста того времени Г. В. Плеханова. Грузинские марксисты стремились осмыслить с точки зрения марксистской теории экономическое и политическое положение Грузии рассматриваемой эпохи.

Дасисты, приводя на страницах «Квали» слова К. Маркса о том, что «страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой лишь картину ее собственного будущего», доказывали, что, и Грузия уже вступила на путь капиталистического развития.

Между тем, представители противоположного лагеря, ссылаясь на то, что капиталистические отношения в Грузии были развиты сравнительно слабо, с нескрываемой иронией и злорадством пытались опровергнуть положение о существовании в крае капиталистического строя и классовой борьбы.

Грузинские марксисты разоблачили субъективизм этих горе-теоретиков. Опираясь на авторитет К. Маркса, они доказывали, что суть дела в данном случае заключается не в уровне развития капиталистических отношений, а в законах и тенденциях капиталистического способа производства, которые действуют с железной необходимостью. Грузия идет по тому же пути, который был пройден всеми странами Западной Европы в своем развитии от феодализма к капитализму, и что, следовательно, налицо тенденция превращения Грузии в капиталистическую страну по образу и подобию капиталистической Европы.

Дасисты утверждали, что капитализм и для Грузии «вовсе не бедствие, а историческая необходимость» и что здесь он развивается «независимо от нашего на то разрешения», поэтому его невозможно остановить, а попытка силой задержать его развитие и вовсе нежелательна, так как этот новый и более прогрессивный этап общественного развития обуславливает рождение рабочего класса, на который история возложила великую миссию могильщика старого и творца нового общества. Грузинские марксисты широко распространили знаменитые слова Г. В. Плеханова о том, что революционное движение в России победит лишь как рабочее движение. Дасисты оповестили грузинский народ о том, что «выступление рабочего класса на арену общественно-политической жизни является знамением времени, первой ласточкой, предвещающей скорое наступление настоящей весны».

«Капитал» К. Маркса показал грузинским марксистам, что историческое значение и историческое право на существование капиталиста как персонифицированного капитала заключается в преходящей необходимости капиталистического способа производства. Он призван к развитию общественных производительных сил и к созданию тех материальных условий производства, которые одни только могут стать реальным базисом более высокой общественной формы, основным принципом которой является полное и свободное развитие каждого индивидуума.

«Месаме даси» первой в Грузии усвоила учение К. Маркса как единое мировоззрение, приняв главное в марксизме — положение о всемирно-исторической роли рабочего класса. Дасисты, ссылаясь на известную работу К. Маркса «Июльская революция», сделали через посредство своей газеты «Квали» достоянием грузинского читателя мысль о том, что стержнем и главной силой прогресса в общечеловеческом масштабе является пролетариат. Именно он олицетворяет собой сегодня идеал и высшее стремление человечества к счастью, сознательно борется для освобождения мира от капиталистического рабства[3].

«Месаме даси», впервые в Грузии признав историческую революционную роль пролетариата, заявила, что «приложит все усилия для скорейшего наступления желанного будущего грузинских рабочих».

Дасисты рассматривали историю общества как историю классовой борьбы. По их мнению, именно классовая борьба лежит в основе современной общественной жизни и движет ею. Буржуазное общество превратилось в арену ожесточенной борьбы антагонистических классов. Рабочий класс борется против буржуазии. Выход из противоречий, раздирающих капиталистическое общество, основанное на угнетении и эксплуатации, впервые указали лишь К. Маркс и Ф. Энгельс. Вопреки всем реформаторам они доказали, что «рабочий класс призван историей свергнуть буржуазию», отнять у нее власть, уничтожить классы и установить социальное равенство. «Следовательно, его диктатура, его победа суть в то же время диктатура и победа равенства».

Дасисты сумели размежевать друг от друга демократические и социалистические задачи. Ближайшей задачей они объявили «свободу всей нации и отдельно взятой личности, индивидуума», а исторической миссией рабочего класса объявили то, что он должен, покончив раз и навсегда с борьбой между трудом и капиталом, привести человечество к социализму.

В статьях грузинских марксистов видное место занимает национальный вопрос. Они с самого начала заявили, что пролетариат, «ни на минуту не ослабляя своей классовой точки зрения», именно с «позиции классовой борьбы и рассматривает национальный вопрос».

Дасисты не только выступили против национального гнета, но и объявили, что именно трудовой народ является той силой, которая борется за национальную свободу. Они объявили решительную войну социальному и национальному угнетению, заявив во всеуслышание, что «выступать против свободы своего отечества — это, значит, быть изменником своего народа, а защищать меньшинство против большинства — это, значит, быть врагом своей нации, так как нацию составляет ее большинство, а не меньшинство». Для обоснования этого положения дасисты ссылались на слова известного французского марксиста Жюля Геда: «Мы вовсе не отрекаемся от нашего отечества; наоборот, мы истинные патриоты своей Родины, ибо не буржуа вовсе, то есть не богачи являются патриотами Родины, во время суровых испытаний расплачивающимися за ее свободу собственной кровью, а те, кто создают все ее богатства». Дасисты проповедовали тесный союз проживавших в Грузии трудящихся различных национальностей, слияние грузинского освободительного движения с общероссийским. Передовые поколения России и Грузии должны теснее сомкнуть свои ряды, чтобы рука об руку бороться «под одним знаменем во имя уничтожения общего врага»[4].

Дасисты рассматривали жизнь как непрерывный процесс, в котором каждое явление имеет две стороны: старую, отживающую, и новую, нарождающуюся и прогрессивную. Столкновение и борьба этих противоположностей есть неисчерпаемый источник движения, источник каждого явления природы. По этой причине жизнь находится в состоянии вечного разрушения « обновления, отмирания и созидания. Вслед за постепенными изменениями, то есть вслед за эволюцией, наступает скачок — «завершением эволюции является революция как в в природе, так и в обществе».

Опираясь на «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса, дасисты утверждали, что «как только расшатываются и изменяются экономические условия, вслед за тем расшатываются и изменяются и общественные отношения, и политический строй. В обществе зарождаются непримиримые противоречия, разгорается борьба между старым и новым, идет процесс накопления постепенных количественных изменений, у которого есть свой конец, своя критическая точка. На этой точке история делает скачок... в истории начинается новая эпоха!»[5] Колесо исторической жизни приводится в движение экономическими отношениями. Материальные отношения — это базис для духовных отношений. На материальной основе зиждется политическая и юридическая надстройка. За изменением первой следует изменение и второй. Дасисты, усвоив из предисловия к «К критике политической экономии» К. Маркса характеристику исторического материализма, обосновали мысль, что «на известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями... внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке...»[6]

Отказавшись от субъективно-идеалистического взгляда на историю, бытовавшего в ту пору среди грузинских публицистов различных направлений, дасисты разоблачили тщетные попытки своих идейных противников представить историю общества как историю царей и искать основную причину осуществлявшихся в истории общественных изменений в смене монархов на престолах. Более того, дасисты утверждали, что общественная жизнь зиждется на объективных законах, которые вовсе не подчиняются воле или желанию отдельного индивидуума. Поэтому сознательный общественный деятель, сам, подчиняясь этим законам и исследовав их природу и характер, использует их для достижения своей цели.

Дасисты видели в трудовом народе ту силу, которая приводит в действие колесо истории. По их мнению, пульс общественной жизни определяется творческим подъемом самих народных масс. Историю совершают люди, но не отдельно взятые личности, и вовсе не изолированно друг от друга, а сообща, находясь в одной и той же исторической колее. Поэтому творцами истории являются не отдельные личности, а «хор личностей». Дасисты горячо пропагандировали известное положение Ф. Энгельса из его произведения «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», в котором сказано, что люди создают историю стихийно, несознательно. Правда, каждый отдельный человек ставит перед собой определенную цель, к которой стремится: в этом случае его действия сознательны. Но общество состоит из множества лиц, и столкновение либо взаимодействие их самостоятельных интересов и стремлений, действующих независимо друг от друга, рождает стихийный, несознательный исторический процесс.

Дасисты разоблачили грузинских субъективистов, обвинявших марксистское учение в том, что будто оно отрицает значение надстройки в процессе развития общества. Они указали, что диалектический материализм считает политическую силу оружием экономических изменений, а экономическую силу — фундаментом, базисом политических прав. Согласно дасистам, рабочий класс потому борется за завоевание политических прав, чтобы изменить свое экономическое положение. Ссылаясь на работу К. Маркса и Ф. Энгельса «Святое семейство», они утверждали, что идея может разрушить только идею, а положение человека изменяет сам человек, применяя при этом материальную силу.

Старшее поколение «Месаме даси» первым приобщилось к научному социализму в Грузии. Оно первым признало историческую миссию пролетариата и средством ее осуществления объявило завоевание политической власти рабочим классом через посредство социалистической революции. «Месаме даси» в ту пору представляло собой только лишь идейно-теоретическое течение, боровшееся с народническим и другими антимарксистскими направлениями в общественно-политическом движении.

Согласно ленинской периодизации истории русской социал-демократии, в 1884—189в гг. «мы не видим... разногласий в среде самих социал-демократов». «Социал-демократия была тогда единой идейно... и главное внимание социал-демократов было тогда устремлено не на выяснение и решение тех или иных внутренних партийных вопросов... а на идейную борьбу с противниками социал-демократии, с одной стороны, на развитие практической партийной работы — с другой»[7].

«Месаме даси» начала свою теоретическую деятельность в то время, когда в Грузии еще не существовало самостоятельного рабочего движения. Поэтому грузинские социал-демократы могли лишь наметить общие направления революционной деятельности.

К первым грузинским марксистам вполне можно применить слова В. И. Ленина, сказанные им в адрес первых русских марксистов, а имению, что они «сумели верно определить единственный, обещающий успех, путь развития движения»; но они «в то время не видели еще перед собой сколько-нибудь широкого и самостоятельного рабочего движения в России»[8], так как «классовая борьба в России полностью сформировалась к 1900 году»[9]. Этим обусловлены отрицательные, теневые стороны их деятельности: абстрактность, историческая ограниченность, ошибочные взгляды, националистические и оппортунистические тенденции[10].

Первое поколение грузинских марксистов, месамедасистов, проделало большую работу по распространению в Грузии идей маркисизма. Оно преодолело в основном идейные препятствия, чинимые противниками марксизма, заложив тем самым теоретические основы марксистского движения в Грузии.

«Месаме даси», являвшаяся в тот период идейным разветвлением группы «Освобождение труда», сыграла в Грузии ту же роль, что и группа Плеханова для России. В этом и заключается ее историческое значение.

 


[1] См.: Брдзола, 1901, сентябрь, № 1.

[2] Квали, 1894, №22.

[3] Квали, 1895, №8, 21, 22; см. также: Горгиладзе Л. Е.* Из истории социализма, II. Тбилиси, 1970, с. 382—383.

[4] Моамбе, 1894, №56; см. также: Горгиладзе Л. Е Указ. соч., II. Тбилиси, 1970, с. 392.

[5] См.: Квали, 1895, № 18.

[6] Маркс К. К критике политической экономии. Маркс К. и Энгельс Ф. Собр. соч., т. 13, с.7.

[7] Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 2, с. 438.

[8] Там же, т. 4, с. 217.

[9] Там же, т. 40, с. 303.

[10] Подробнее см.: Горгиладзе Л. Е. Указ. соч., П. Тбилиси, 1970, с. 393—394.


§ 2. СОЕДИНЕНИЕ РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ И СОЦИАЛИЗМА

 

В 90-х гг. во главе рабочего движения России встал В. И. Ленин. Начался ленинский этап в развитии марксизма и пролета(рский период освободительного движения в России. Произведения В. И. Ленина и ленинский «Союз борьбы», оказав решающее влияние и на грузинских революционных социал-демократов, определили направление их революционной деятельности.

Грузинские ленинцы сумели еще в начале XX века, когда только занималась заря революционного движения, заложить основы одной из самых сильных организаций нашей партии и направитъ борьбу трудящихся Грузии в единое русло всероссийского рабочего движения.

Особенности социально-политических условий Грузии благоприятствовали мощному размаху революционного рабочего движения, созданию твердой, боевой революционной организации. Однако причины быстрого революционизирования грузинского рабочего класса следует искать не только в особых социально-экономических и политических условиях Грузии того времени, но также в объективных и субъективных условиях развития общероссийского рабочего движения.

Экономическая отсталось Грузии не являлась непреодолимым препятствием для подъема рабочего движения, ибо с наступлением эпохи империализма центр революционного движения переместился в Россию и русский пролетариат стал передовым отрядом международного революционного пролетариата. Рабочий класс Грузии являлся серьезной силой в политической жизни страны, потому что он выступал как составная часть рабочего класса России, как один из его отрядов.

Связи В. И. Ленина с действовавшими в Тбилиси социал-демократами стали устанавливаться уже в 90-х гг. Имя Ленина еще в те годы приобрело известность в Грузии. В то время в Тбилиси вели революционную работу русские социал-демократы, которые были лично знакомы с Владимиром Ильичом или же знали о деятельности Ленина через близких ему лиц. Грузинским социал-демократам была известна та большая практическая работа, которую вел Ленин в борьбе за создание революционной рабочей партии.

Произведения В. И. Ленина становились известными в Грузии почти одновременно с их опубликованием. Грузинская революционная молодежь, тщательно и вдумчиво изучавшая труды В. И. Ленина, приобретала тем самым могучее идейное оружие в борьбе за правильное понимание явлений общественно-политической жизни и за ее революционное преобразование.

Петербургский «Союз борьбы», установив связи с социал-демократическими организациями Грузии, оказывал большое влияние на социал-демократическое движение в Закавказье.

Само возникновение марксистских социал-демократических организаций в Закавказье в середине 90-х гг. было связано с деятельностью ленинского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».

Под воздействием «Союза борьбы» в 1896 г. марксистские кружки Тбилиси объединились в единую социал-демократическую, интернациональную организацию, заложив тем самым основы социал-демократического движения в Грузии. С этого времени социал-демократия возникает в Грузии как общественно-политическое движение.

И. В. Сталин в 1901 г. писал о возникновении социал-демократического движения в Грузии: «Социал-демократическое движение не оставило незатронутым ни одного уголка страны. Его не избег и тот уголок России, который мы называем Кавказом, а вместе с Кавказом его не избегла и наша Грузия. Социал-демократическое движение в Грузии — явление недавнее, ему всего лишь несколько лет, точнее говоря, основы этого движения были заложены только в 1896 году»[1].

К концу 1896 г. число социал-демократических кружков в Грузии достигло 25. Эти кружки были объединены вокруг уже сложившегося к этому времени Руководящего рабочего центра, или коллектива, состоявшего из талантливых организаторов и пропагандистов, выдвинувшихся из среды рабочих (3. Чодришвили, В. Стуруа, М. Бочоридзе, А. Окуашвили, Г. Чхеидзе, В. Цабадзе и др.). Он первый внес организованность в стихийное рабочее движение. Руководящий рабочий коллектив показывает, что в революционное движение уже включилась передовая часть грузинских рабочих и началось пробуждение рабочей массы.

В 1897—1898 гг. в практическую работу указанного коллектива включаются связанные с ним идейно марксисты-интеллигенты из группы «Месаме даси». Создается состоящий из рабочих и интеллигентов первый социал-демократический Рабочий руководящий комитет, который заменил в 1901 г. первый выборный Тбилисский комитет РСДРП.

Во второй половине 90-х гг. завершается эволюция взглядов А. Цулукидзе, Л. Кецховели, И. Сталина от революционного демократизма к революционному марксизму и формирование их марксистского мировоззрения. И. Сталин изучает марксистскую литературу, знакомится с революционной деятельностью В. И. Ленина и в кругу передовых тбилисских рабочих получает первое свое революционное крещение.

В конце 90-х гг. новое поколение грузинских марксистов (А. Цулукидзе, Л. Кецховели, И. Сталин и др.) вместе с марксистами старшего поколения (М. Цхакая, Ф. Махарадзе, С. Джибладзе и др.) и с передовыми социал-демократами — рабочими (3. Чодришвили, М. Бочоридзе и др.) создали «Даси», группу грузинских революционных марксистов. Это была та самая группа грузинских революционных социал-демократов, печатным органом которой в дальнейшем явилась газета «Брдзола».

Революционные социал-демократы, соединив марксизм с рабочим движением, придали борьбе грузинского рабочего класса политический характер. Рабочее движение в Грузии, являвшееся до 1898 г., в основном, стихийным, в 1899—1900 гг. частично вылилось в сознательную политическую борьбу.

Большую роль в переходе от пропаганды марксизма в кружках к массово-политической агитации сыграли в Грузии соратник Ленина В. Курнатовский и видный деятель петербургского рабочего движения М. Калинин.

В декабре 1898 г. была организована первая стачка рабочих Главных железнодорожных мастерских в Тбилиси, которая прошла под руководством социал-демократов. Она наглядно показала всем, что на поприще общественно-политической жизни выходит новая, могучая революционная сила — рабочий класс.

Впервые первомайская сходка тбилисских рабочих была организована в 1899 г. Эта маевка имела огромное значение. С этого времени в Грузии было положено начало массовой агитации. Рабочее движение приобрело сознательный и организованный характер и вступило в открытую политическую борьбу.

Тбилисские социал-демократы сумели издать прокламацию, посвященную маевке. Эта была первая печатная социал-демократическая прокламация в Грузии. В ней отмечено, что в День первого мая пролетариат всей страны публично провозглашает свои стремления, направленные к тому, чтобы существующему строю был положен конец социальной революцией, чтобы упразднить классовые различия в одной и той же нации ,и установить мир между разными нациями».

Среди революционных событий 90-х гг. особое значение имеет грандиозная стачка тбилисских железнодорожных рабочих в августе 1900 г.

Историческое значение августовской стачки рабочих тбилисских железнодорожных мастерских состояло в том, что эта была первая политическая забастовка в Грузии и во всем Закавказье. С этого времени революционное движение в Тбилиси приобрело широкий и глубокий характер.

По определению В. И. Ленина, в России массовое рабочее движение, связанное с развитием социал-демократии, характеризуется тремя значительными переходами. Первый переход — от узких пропагандистских кружков к широкой экономической агитации в массах. В Грузии это имело место в 1896—1898 гг. Второй переход — к политической агитации крупных размеров и к открытым уличным демонстрациям. Этот переход начался в Грузии в 1899 г. и продолжался до 1904 г. Третий переход — к непосредственной революционной борьбе и вооруженному народному восстанию. Это уже период революции 1905 г. «Каждый из этих переходов подготовлялся, с одной стороны, работой социалистической мысли в одном преимущественно направлении, с другой стороны, глубокими изменениями в условиях жизни и во всем психическом укладе рабочего класса, пробуждением новых и новых слоев его к более сознательной и активной борьбе»[2].

Таким образом, 1891—1893 гг. в Грузии — это годы перехода от утопического социализма к научному. В 1894—1895 гг. распространяется марксизм, возникает социал-демократия как идейно-теоретическое направление. В 1896 г. закладываются основы социал-демократического движения в Грузии. На рубеже XIX—XX столетий теория научного социализма становится практическим делом рабочего класса, марксизм соединяется с рабочим движением и начинается открытая, политическая сознательная и организованная борьба против царизма и буржуазии, в Грузии утверждается марксизм-ленинизм и новое общественно-политическое движение возглавляет социал-демократия в лице «Месаме даси».

 


[1] Сталин И. В. Соч., т. I, с. 4.

[2] Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 9, с. 294.


$ 1. НОВЫЙ БЫТ И НОВАЯ КУЛЬТУРА

 

Обновление народного быта. Национальное объединение и социально-экономические сдвиги в XIX веке постепенно изменили быт грузинского народа, его хозяйственно-технический и культурно-этнографический облик. Старое грузинское общество, несмотря на некоторое оживление торговли и промышленности, зиждилось на феодальных взаимоотношениях между помещиком и крестьянином.

Грузинское общество XIX века носило переходный от феодализма к капитализму характер: его экономической основой являлась, наряду с феодальной и крестьянской собственностью, также мелкобуржуазная и буржуазная собственность. Если грузинское дворянство, несмотря на свою многочисленность и устойчивые вековые исторические традиции, постепенно сдавало свои прежние позиции в экономической и культурной жизни нации, то грузинская буржуазия не выдерживала конкуренции с русской и европейской буржуазией. Однако буржуазные отношения оказали большое влияние на прежний быт народа и, перевернув его вверх дном, сделали многообразным и подвижным, потрясли до основания патриархальные устои, приобщив непривилегированные слои народа к пользованию такими орудиями производства, одеждой, посудой и украшениями, какими прежде не могли пользоваться даже зажиточные слои.

Новые тенденции в жизни «третьего сословия» и высшего его слоя — буржуазии все явственнее и настойчивее стали проявляться во всех уголках Грузии XIX века, хотя в начавшемся преобразовательном процессе немаловажную роль играли и собственные многовековые традиции, которые носили не только феодальный характер.

Быт грузинского народа до конца сохранил многие здоровые народные обычаи семейной и общественной жизни: отзывчивость и доброжелательность, трудолюбие и справедливость, гостеприимство и самоотверженность, уважение к личности независимо от ее религиозной и национальной принадлежности, любовь к родному языку и земле, благородство, стремление к знаниям, мягкость характера и доброта.

Возрождение в XIX веке этих исконных традиций содействовало формированию нового быта грузинского народа, который является живительным источником не только для народного творчества, но и для профессиональной культуры, созданной уже сформировавшейся к тому времени интеллигенцией.

Утверждение новой грузинской культуры. Длительный процесс возрождения древней грузинской культуры завершился созданием в XIX веке новой культуры и ее окончательным утверждением. Объединение Грузии в результате ее присоединения к России, улучшение материальной жизни, усиление связей с передовыми народами мира создали благоприятные условия для развития новой грузинской культуры, национальной по форме и буржуазной по содержанию. Большой подъем испытала, прежде всего, новая грузинская литература, были основаны журналы и газеты, созданы новые школы и театр, возродилась наука об обществе, был заложен фундамент нового изобразительного искусства, зодчества и профессиональной музыки.

Помимо того, что новая грузинская культура включала в себя некоторые такие элементы (пресса, театр, скульптура), которые ранее либо были развиты слабо, либо вовсе не существовали, она в целом сильно отличалась от старой.

Реалистическая и демократическая по своим принципам новая грузинская культура отображала более живое и беспокойное общество, касаясь всех его слоев и всех сторон его жизни. Деятельность ее творцов протекала уже в кабинетах писателей, в редакциях газет и журналов, в театре или школе. Нравственная жизнь, внутренние переживания и вообще настроения обыкновенного человека, изображение общественного быта, природы — вот главная тема новой грузинской культуры. Ее назначение — не отвлеченное эстетическое созерцание, а воспитание личности, ее развитие, преобразование семьи, общества и самой природы в соответствии с гуманистическими и демократическими идеалами. Прогрессивное идейно-классовое содержание новой грузинской культуры объективно было буржуазно-демократическим, однако зачастую идеалы ее выдающихся деятелей опережали интересы эпохи и породившей их социальной среды, они бескорыстно боролись за коренное преобразование общественной жизни[1].

 

 


[1] См. также: Кикодзе Г. Д.* Из истории грузинской литературы XIX века. — Изб. соч., т. III. Тбилиси, 1965, с. 164—169.



§ 2. МАТЕРИАЛЬНЫЙ БЫТ НАСЕЛЕНИЯ

 

Население. На современной территории Грузии, составляющей 69,7 тыс. кв. м, с населением свыше 5 млн. человек, проживали в 1800 г. только 675 тысяч, а в 1897 г. — около 2 млн. человек. Таким образом, на протяжении XIX века население Грузии выросло в целом втрое. Увеличение населения происходило преимущественно естественным путем, однако большую роль в этом деле сыграл и его механический рост, вызванный миграцией. При этом сравнительно низкие темпы роста собственно грузинского населения обусловливали уменьшение его доли в общей численности населения. Если в 1800 г. негрузинское население составляло 11 процентов всего населения, то в 1897 г. доля негрузинского населения выросла до 32 процентов. В те же годы грузинское население составляло соответственно 610 тысяч и 1 213 000 человек, но, несмотря на увеличение грузинского населения, более чем в два раза, к 1897 г. его доля уменьшилась с 89 до 68 процентов от всего числа жителей[1]. К концу XIX века Грузия являлась еще более многонациональной страной, чем в предыдущем столетии. Это было вызвано колонизацией территории Грузии, происходившей ранее, но особенно усилившейся в XIX веке, когда на ее территории возникло много поселений с негрузинским населением (армяне, греки, немцы, русские), сильно отличавшимся своим бытом от аборигенов. В национальном отношении пестрыми главным образом стали города, где торгово-промышленной деятельностью занимались достаточно много людей негрузинского происхождения.

Сельское хозяйство. Многообразная природа Грузии с самого начала создала возможность развития многоотраслевого сельского хозяйства и ремесла. Традиционными отраслями сельского хозяйства были полеводство, животноводство, виноградарство, выращивание фруктов, а кустарного промысла — производство хозяйственных орудий, одежды и продуктов питания. До XIX века грузинский народ удовлетворял продуктами своего сельскохозяйственного и ремесленного производства не только свои внутренние потребности, но и вывозил некоторые продукты и орудия труда за границу. К началу XIX века заметно замедление темпа развития производительных сил, некоторый спад в области сельского хозяйства и ремесла. Однако в течение последующих 50 лет положение улучшилось, а второй половине XIX века настолько, что Грузия оказалась втянутой в водоворот мирового капитала. Возродились и получили дальнейшее развитие традиционные отрасли хозяйства, возникли новые отрасли, усилилась торговля, были заложены основы современной промышленности, хотя на всем протяжении XIX века Грузия представляла собой слаборазвитую аграрную страну.

Основной областью хозяйственной деятельности грузинского народа в XIX веке являлось многоотраслевое сельское хозяйство. Разнообразными были и орудия труда, по множеству сохранившихся переходных форм которых тогдашняя Грузия напоминала живой музей[2]. Земледельческое население широко использовало различные формы простой кооперации труда и взаимопомощи, среди которых наиболее распространенной являлась так называемая «модгами» (супряга). В ней сезонно объединялось несколько работников из разных семей, приходивших со своим инвентарем или тягловой силой. Позднейшие формы такой взаимопомощи носили характер скрытой или явной эксплуатации более слабых земледельцев со стороны более сильных[3]. 25—40 процентов вознаграждения за выполненную работу становилась собственностью гутнис-деда (плугаря), которому принадлежали и основные орудия труда[4].

Традиционные национальные орудия труда занимали в Грузии господствующее положение на всем протяжении XIX века, но с 50-х гг. начинается ввоз иностранных—европейских и американских, сельскохозяйственных машин.

На многовековых традициях и обычаях основывалось грузинское виноградарство-виноделие. На протяжении своей длительной истории грузинский народ и в этой области выработал самобытную и высокую культуру. Традиционный грузинский «марани» (винный погреб) со своими «сацнахели» (давильня для винограда), «квеври» (огромный кувшин, амфора или чан для хранения и брожения вина), «оршимо» (специальный черпак для вычерпывания вина из квеври) уже превращался из винного склада-погреба и кустарной мастерской в капиталистический винный завод, хотя такое его преобразование осуществлялось медленно. Для большинства населения полеводство было главной сферой деятельности и главным источником благосостояния, и даже существования. В отдельных районах занимались только животноводством, но большей частью оно везде являлось необходимым дополнением к растениеводству. Традиции постепенно уступали место новому и в животноводстве. Исчезал, например, патриархальный обычай «помощи обедневшим овцеводам», так как на смену взаимопомощи пришла конкуренция между собой за обогащение, сильные и крупные собственники и купцы начинали господствовать над бедными и слабыми.

Для сельского хозяйства большое значение имело орошение, особенно на низменностях Восточной Грузии, хотя оно с самого начала развивалось и в горных местностях. Строительство и уход за оросительными каналами представляли собой общую заботу всего народа. Прежде институт мерабов (т. е. лиц, распределявших среди населения воду для орошения) носил избирательный характер, но в XIX веке они стали назначаться. Обычно одна или несколько деревень имели общие оросительные каналы. В XIX веке были построены несколько новых оросительных каналов (в селениях Опшквити, Диди-Джихаиши, Вардцихе, Караязы), однако многоотраслевое сельское хозяйство претерпевало большой недостаток в воде для орошения[5].

В условиях примитивной отсталой техники и технологии в неорошаемом земледелии урожайность зависела от атмосферных осадков. Лишенный реальных средств борьбы против засухи простой народ и в XIX веке обращался к магическим обычаям «вызова дождя». Церковь также часто отслуживала молебны «с этой же целью»[6]. Это является своеобразным показателем того, что в Грузии вода для орошения по традиции являлась предметом всеобщей заботы и внимания, однако в XIX веке и ее стали рассматривать уже как объект частной собственности. Богатые и сильные помещики подчас присваивали себе оросительные каналы, являвшиеся собственностью сельских общин. Даже после реформы они иногда совершенно лишали сельчан возможности пользования водой для орошения, облагали налогами крестьян за пользование оросительными каналами; участились случаи продажи очереди и выколачивания взяток за пользование водой, усиливался спор между деревнями, нередко переходивший в вооруженные столкновения. Община уже была не в силах справиться с частной собственностью в вопросах пользования водой для орошения. В обстановке подъема капиталистического хозяйства на селе в решении проблемы воды для орошения не шли на пользу дела и старые средства наказания нарушителей общинных традиций (лишение очереди на пользование водой, денежный штраф и др.).

Ремесла и промышленность. Хозяйственная деятельность сельских жителей Грузии не ограничивалась только земледелием и животноводством. Большинство сельчан занималось различными ремеслами и кустарным промыслом. На протяжении всего XIX века «крестьянская семья сама своими силами производила хотя бы самую значительную часть промышленных продуктов собственного потребления»[7]. Крестьяне-виноградари, животноводы, полеводы и другие являлись соответственно производителями вина, сыра, фруктов и других продуктов. Торговля изделиями текстильной промышленности даже к концу XIX века была развита слабо, особенно в горных районах, и всякую мужскую или женскую одежду изготовляли в домашних условиях. Традиционные отрасли домашнего кустарного промысла быстрее исчезали из сферы деятельности жителей равнин, однако накануне века во всей Грузии «у каждой деревни была своя ткачиха, свой изготовитель бурки, свой мастер шерстяных изделий». И в конце века подавляющее большинство сельского населения было одето «в домашнюю шерсть и шелк»[8].

Высокоразвитое искони грузинское ремесло еще сильнее развивается с начала XIX века. Возникли новые профессии. Некоторые из них были внедрены и распространены колонистами. Были основаны ремесленные училища. Увеличилось число ремесленников. Каждый подмастерье, получая звание мастера, должен был исполнить патриархальный и традиционный обычай преподнесения своему мастеру какого-нибудь подарка, в ответ же он получал от мастера инструмент для работы. При этом мастер посвящал своего ученика: сперва три раза давал ему пощечину, а затем вместе с другими целовал его. В конце посвящения в мастера начинался пир и торжественное шествие по улицам города, продолжавшееся до утра[9].

С начала же XIX века в жизнь тбилисских амкаров-ремесленников вторгается торгово-ростовщический капитал, который в 40-х—50-х гг. уже занимает господствующее положение. Участь ремесленнического кустарного производства разделила и домашняя промышленность, основывавшаяся на еще более примитивной и устаревшей технике. К концу века в крестьянских семьях уже все меньше и меньше занимались промышленной переработкой сырья, предпочитая продавать его на рынке. Процесс развития мелкотоварного производства и расширения в городах и селах внутреннего рынка широко развернулся еще в первой половине XIX века. В то же время, прокладывая себе дорогу в крупное промышленное производство, в селах создавались крупные рациональные помещичьи и буржуазные хозяйства, а в городах — капиталистические фабрики и заводы.

Город и деревня. На характере городской жизни особенно сказался факт проведения железных дорог во второй половине XIX века. Превратились в крупные торгово-промышленные центры Тбилиси, Кутаиси, Батуми, Поти, Чиатура, Ткибули. Из Батуми и Поти на российские и мировые рынки потекли марганец, нефть, шелк, кукуруза и другие продукты и сырье из Грузии и Закавказья, взамен которых местное население получало русские и западноевропейские промышленные товары.

Развитие городской жизни шло в порядке постепенного, сравнительно-ускоренного технико-экономического и культурного обновления, в отличие от сельского быта, который все еще характеризовался чертами вековой отсталости. Капиталистический город эксплуатировал деревню: в Тбилиси строился водопровод, для этого облагали транспортным налогом сельских жителей, приезжавших в город за покупками, строили на Куре мост, а расходы на его строительство старались покрыть путем учреждения налога на транспорт для сельчан, приезжавших в город из деревни[10].

Экономические и социально-культурные противоречия между городом и деревней все более и более усиливались вслед за расширением их взаимоотношений.

Жилищные и хозяйственные помещения. Противоположности между городом и деревней проявлялись и в национально-классовом составе населения, и в типах поселений. В деревнях жили преимущественно представители одной национальности, в городах же — представители различных национальностей. На селе господствующей была помещичья собственность, а в городе — буржуазная или мелкобуржуазная.

Признаками грузинского города эпохи перехода от феодализма к капитализму являются центральная площадь с административными зданиями, слаборазвитое коммунальное хозяйство, рынок, различные предприятия и учреждения, а в столице Тбилиси к тому же выделялись отдельные жилые кварталы буржуазии, дворян, ремесленников и рабочих. Буржуазный город имел и пригород, где крестьянство занималось сельским хозяйством. Все более европеизировавшееся городское население противопоставляло себя как деревенскому, так и городскому традиционным национальным поселениям, сложившимся и утвердившимся в Грузии в соответствии с историко-географической средой, с народнохозяйственным бытом и культурно-историческими условиями.

И в XIX веке были распространены старые грузинские жилища (в основном 3 типов). Жилища горского населения (сваны, мохевы, туши) состояли из нескольких этажей и совмещали под одной крышей помещения, как для членов семьи, так и для скота, для хранения продовольствия, а также хозяйственного инвентаря. На равнинах жилые и хозяйственные сооружения размещались отдельно друг от друга. Тут жилые кварталы были более многочисленны и вполне поселкового типа. Архаической формой грузинского жилища являлся «сакли» (дом) или «дарбази», неотделимыми элементами которого были «кера» (очаг) и «дедабодзи» (основной опорный столб). Помимо отопления и освещения, очаг давал семье возможность готовить пищу. Среди населения существовал культ очага, поддерживаемый различными обычаями, и неуважительное отношение к нему, например, в Сванети, являлось тяжелым преступлением, оскорбляющим семью. «Разрушение очага» считалось проклятием и на равнинной полосе Западной Грузии (в Имерети, Мегрелии, Гурии, Абхазии). И здесь очаг занимал центральное место в жилом доме или же в отделенном от него самостоятельном строении — «самзади» (кухня). Жилой дом назывался в Имерети «саджалабо», в Мегрелии — «пацха», в Гурии — «ода». В равнинных частях Западной Грузии в период капитализма больше всего были распространены жилища типа «ода»[11].

В то же время основным типом жилища в Восточной и Южной Грузии являлся архаический «дарбази», представлявший собой комплекс жилого помещения и хозяйственных сооружений. Такие жилища были распространены по всей Грузии и Закавказью. В его комплекс входили «бегели» (кукурузник), «марани» (винный погреб), «тонэ» (пекарня), «сабдзели» (саманник), «босели» (хлев)[12].

Население в Кахети в XIX веке, главным образом, проживало в одноэтажных каменных домах, к которым были пристроены хозяйственные помещения. Представители же обогатившейся верхушки строили себе двухэтажные дома, первые этажи которых имели хозяйственное назначение, а вторые — являлись жилым помещением. Число таких домов, принадлежавших богатеям и разбросанных по всей Грузии — как в городах, так и в селах, особенно увеличивается с 80-х гг. XIX века, хотя в деревнях они встречались не столь уж часто, резко выделяясь на фоне многочисленных крытых соломой жилищ крестьянской бедноты. Еще более отличались друг от друга внутренний вид и обстановка в домах богатеев и бедняков[13]. Многоотраслевое хозяйство грузинского народа с самого начала обуславливало возникновение различных хозяйственных помещений, которые ранее входили преимущественно в жилищный комплекс, а с 70-х гг. XIX века начали выделяться из него. В то же время в строительстве новых жилищ использовались новые формы и типы, которые больше соответствовали семейным и хозяйственным отношениям буржуазной эпохи.

Транспорт. В соответствии с природно-хозяйственными условиями в Грузии развивался сухопутный, речной и морской транспорт. В XIX веке из колесных, бесколесных и традиционных средств сухопутного транспорта смешанного типа в горных районах были распространены различные сани, в равнинной и плоскогорной полосе — грузинская арба — «уреми». Она была двухяремной и однояремной, пассажирской и грузовой. С начала XIX века распространился также транспорт негрузинского происхождения, например, четырехколесная русская телега. В городах широко пользовались колясками, с конца XIX века — и конным трамваем. Грузы, воду и уголь носили носильщики, водовозы и угольщики. В качестве тягловой силы использовали быков, буйволов, лошадей, ослов, мулов. Путями сообщения служили тропинки, саночные и аробные дороги. Перевозку вина и других грузов на далекие расстояния осуществляли т. н. «чалвадары». Железные дороги, проведенные в последней трети XIX века покончили с чалвадарством и караванным сообщением. Несмотря на это, основным пассажирским и грузовым транспортам для всего населения Грузии в XIX веке все еще оставались традиционные средства передвижения.

Одежда. Традиционно выглядел грузинский народ в новое время и в своем национальном костюме. Однако часть населения, воспитывавшаяся по-европейски или же пребывавшая на военной или гражданской службе, уже носила европейскую одежду. Подавляющее же большинство жителей страны, в том числе и дворянство, до последней трети XIX века преимущественно носило национальное грузинское платье. Одежда трудового населения отличалась от одежды привилегированных классов больше фактурой и качеством тканей и украшениями, чем фасоном. Основными элементами национального костюма грузинских женщин являлись «картули каба» (грузинское платье), «лечаки» (вуаль), «чихтикопи» (обшитый бархатом, либо атласом картонный ободок с головными подвесками), «перанги» (рубаха), «циндеби» (чулки, носки), «кошеби» (выходная обувь), «плостэби» (домашняя обувь), верхняя одежда — («катиби» (шубка) и «долбанди» (головной платок). Основными элементами грузинского мужского национального костюма были «чоха-ахалухи» (разновидность черкески), «набади» (бурка), «папанаки» (бурковая шапка) или «бохоха-куди» (папаха), «каламани» (кожаные лапти) или же «чекма» (азиатские сапоги). Высшее сословие в Восточной Грузии носило еще и, так называемую «куладжу» (парадная верхняя мужская одежда). Женский костюм обязательно сопровождался множеством украшений, а мужской—кинжалом и иным холодным оружием. Эти основные элементы грузинского национального костюма характеризовались многочисленными особенностями в Картли и Кахети, Пшави и Хевсурети, в Имерети и Гурии, в Аджарии и Абхазии. Так создавались многочисленные разновидности грузинской национальной одежды, сохранившей свою самобытность и в XIX веке. К концу века получают распространение имеретинская «чоха» и хевсурская бурка, грузинские «каба» и шапка. В то же время в промышленных районах Грузии появляется своеобразный костюм рабочего, содержащий некоторые элементы национальной крестьянской одежды. Ранее возник своеобразный костюм горожан-купцов и ремесленников, похожий на верхнюю одежду высшего сословия. Значительными особенностями отличалась от общегрузинского национального костюма и одежда жителей Гурии, Аджарии, Абхазии, горных районов Грузии (аджарско-гурийская «чакура», абхазско-осетинская черкеска и др.) С конца XIX века в Грузии началось всеобщее распространение городского европейского костюма, а позднее грузинский национальный костюм можно было встретить только на народных праздниках и на концертах художественной самодеятельности.

Пища. Более устойчивым оказалось самобытное и многообразное грузинское кулинарное искусство. Резкими различиями характеризовалась пища жителей равнины и гор, Восточной и Западной Грузии. Из многообразных кислых, острых и сладких блюд, изготовляемых из мяса, молока, овощей и зелени, многие к XIX веку были распространены во всей Грузии. Наряду с разнообразной пищей, грузинский народ особенно гордился вином, которое на семейном обеде занимало достойное место рядом с продуктами питания. При угощении уважаемых гостей оно считалось главным атрибутом стола и составляло необходимый компонент больших пиршеств («надими»). «Надими» руководил избранный его участниками тамада — «президент» стола. Надими продолжался долго, а иногда, особенно в городах, превращался даже в массовые кутежи. Уродливый характер стал принимать «приход в гости» к крестьянам в селение дворян, сопровождаемый массовым убоем домашних животных и, в конечном счете, разорением и без того бедняцкой крестьянской семьи. Такой обычай был распространен больше всего в Западной Грузии. Традиционные обычаи гостеприимства в новое время стали использоваться уже в корыстных целях. Вообще же исконное бескорыстие грузинского гостеприимства и соблюдение умеренности в потреблении пищи и вина оставались незыблемой традицией, достойной подражания и в XIX веке. Во второй половине века в Грузии широко распространились также русские и европейские блюда.

Здравоохранение. Умеренное питание многообразной, свежей и полноценной пищей являлось одним из главных условий народного здоровья. Некоторые грузинские блюда и напитки употреблялись и с лечебной целью. Вообще в Грузии XIX века все еще господствовали традиционные лечебные средства. Число специальных лечебных учреждений даже к концу века еле достигало сорока. В таких условиях широкий размах принимала народная медицина, которая, несмотря на отрицательное влияние церковно-религиозной медицины, достигала практически полезных результатов в лечении ряда болезней. В условиях крайней нехватки аптечных учреждений изготавливались и средства народной медицины. К началу XIX века в Грузии употреблялось 569 лекарственных наименований, изготовленных народными врачами[14].

В 1861—1864 гг. была создана определенная система управления медико-санитарным делом, организованы военные и гражданские лечебные учреждения, частично обслуживавшие и местное население. Функционировала карантинно-таможенная служба. Восстанавливались старые и открывались новые курорты. Развивалась научно-медицинская мысль[15].

Спортивные игры. В XIX веке в народе были широко распространены старинные национальные спортивные игры: фехтование, лахти, кабахи, исинди, лело-бурти (разновидность регби), криви (вид бокса), грузинская борьба и др. В грузинских разновидностях игры в мяч сочетались друг с другом бег, прыжки, плавание, преодоление препятствий. При игре в мяч применяли и палочки разных размеров и форм. Во всей Грузии любили играть в чоган-бурти или цхен-бурти (конно-спортивная игра в мяч), в которой участвовало 24 всадника, разделенных на две команды. Среди горожан, особенно в Тбилиси, часто устраивался криви (бокс), в котором принимала участие городская молодежь, разделенная на два лагеря. Иной раз эта игра оканчивалась человеческими жертвами. В одной из таких игр, устроенной в 1851 г., погибло пять, и были ранены 300 человек[16], после чего такой вид бокса (салдатис-криви) стал устраиваться за городом, а потом полностью был запрещен. Только до 70-х гг. просуществовал и кулачный бокс (муштис-криви). В народе наибольшей популярностью и любовью пользовалась грузинская борьба, без которой не проводился ни один народный сбор или праздник.

Семейные отношения. В XIX веке претерпела значительные изменения грузинская семья. В селах, особенно в горных районах, все еще встречались большие грузинские семьи, которые объединяли потомков нескольких братьев. Однако старая семейная община являлась пережитком. К концу века грузинское общество состояло из малых семей, в которых преимущественно жили муж, жена и их дети. В сельских местностях молодежь чаще всего вступала в брак в возрасте 19— 25 лет, а иногда 17—18 лет и даже в более молодом возрасте. Старинная традиция обручения младенцев или даже еще неродившихся детей исчезла, стала редкой и традиция похищения женщин; в интеллигентных кругах не соблюдали и старого брачного ритуала. Однако среди широких слоев населения все еще были приняты традиционные обычаи помолвок и принесения женой приданого. Основой равней грузинской моногамической семьи являлся брачный союз двух юридически равноправных и равно трудившихся, по мере своих сил, людей. Любовь и взаимоуважение между мужем и женой возникали преимущественно после брака, в процессе совместной жизни и труда; до брака молодые даже не знали друг друга толкам. Дети также участвовали в общесемейном труде вместе с родителями. При этом они верили в нравственные и умственные преимущества старших, несмотря на то, что уровень образования родителей был невысоким и определялся сравнительно простым бытовым опытом и обычаями.

В условиях ликвидации феодальных отношений и развития капитализма изменилась хозяйственная роль семьи. Мужчине часто приходилось отрываться от семьи, уходя на заработки. И дети отрывались от семьи, также уходя на заработки или в школу. В семье постоянно хозяйничала женщина, постепенно превращаясь из производителя в потребителя. Приданое, являвшееся раньше дополнительным средством укрепления положения жены в семье, теперь становилось первейшим источником материального благосостояния семьи мужа-бедняка. Отношения мужа и жены, основанные формально на любви и равноправии, подчас доходили до неравноправия и ненависти. Жениться и выходить замуж стало трудно. Мужчина все меньше и меньше ценил духовную и внешнюю красоту невесты, требуя только ее приданого. Такие явления настолько распространились в 70-х—90-х гг. XIX века, что некоторые мужчины даже через прессу начали поиски богатых невест с приданым, хотя против этого также публично велась пропаганда: «При женитьбе, мол, больше обращайте внимания на характер и нравственность невесты, чем, на приданое»[17]. В то же время среди отдельных представителей высших материально обеспеченных слоев семейная измена становилась обычным явлением. В глазах цивилизованного купца или чиновника женщина ценилась не больше, чем «сладость, созданная для мужчины». По их моральным принципам, святой брак сразу губил цветок любви, так как между браком и настоящей любовью будто бы не существовало никакой связи. Для жены муж должен был являться нравственной ширмой, обеспечивающей ее материально, а она должна была устраивать свою личную жизнь, как ей было приятно[18]. Такая мораль была чужда традиционным семейным отношениям трудового народа, хотя везде разрушалась семья, основанная на патриархально-брачном равноправии. Соответственно с обновлением общественной жизни обновлялись и семейные отношения.

 


[1] Гугушвили П. В.* Население Грузии за 160 лет. — Материалы к этнографии Грузии. Тбилиси, 1963, №12—13, с. 74.

[2] Гегешидзе М.* Быт грузинского народа во второй половине XIX века. (Рукопись, хранится в Институте истории, археологии и этнографии им. И. А. Джавахишвили АН ГССР, с. 8).

[3] Робакидзе А.* «Модгами» как одна из форм эксплуатации в дореволюционной Грузии, — Мимомхилвели, № 1. Тбилиси, 1949, с. 418—419.

[4] Гугушвили П.* Экономическое развитие Грузии и Закавказья в XIX—XX вв., т. III. Тбилиси, 1950, с. 21, 38, 40.

[5] Гегешидзе М.* Оросительное земледелие в Грузии. Тбилиси, 1961, с. 108; см.: его же. Быт грузинского народа во второй половине XIX века.

[6] Читая Г.* Этнографическое путешествие в Ахбулахский район. — Сакартвелос музеумис моамбе, 1927, №4.

[7] Гугушвили П. В. Указ. соч., т. V, 1965, с. 346.

[8] Меунаргиа И.* Грузинские писатели. Тбилиси, 1941, с. 41—42.

[9] Гришашвили И.* Литературная богема старого Тбилиси. — Собр. соч., т. III. Тбилиси, 1963, с. 160—163.

[10] Гугушвили П. В. Указ. соч. т. II, 1956, с. 872—875.

[11] Народы Кавказа, т. II, с. 281—288.

[12] Чиковани Т.* Из истории народных жилищных сооружений Закавказья. Тбилиси, 1967, с. 42, 55, 63, 89.

[13] Антелава И. Г. Государственные крестьяне Грузии первой половины XIX века. Тбилиси, 1955, с. 368—372.

[14] Народы Кавказа, т. II, с. 296—337; Саакашвили М., Гелашвили А., Чеишвили Л., Чхеидзе Ц. История медицины Грузии, т. IV. Тбилиси, 1960.

[15] Джиджеишвили 3. Развитие медицины в Грузии 1801—1864 гг. М., 1980, с. 22—23.

[16] Гришашвили И.* Указ. соч., с. 151—155.

[17] Николадзе Н. Я.* Произведения, т. I. Кутаиси, 1876, с. 25.

[18] Церетели Г.* Первый шаг. — Избр. соч., т. I. Тбилиси, 1947, с. 147.



§ 3. ДУХОВНЫЙ БЫТ НАРОДА.

 

Народные развлечения и зрелища. На протяжении своей длительной истории грузинский народ создал множество разных развлекательных и зрелищных представлений, большинство которых существовало и в XIX веке. Религиозные — христианские и даже древние языческие праздники, на которых устраивались эти развлечения и зрелища, теряли свой первоначальный характер, наполняясь новым содержанием. У городского населения до 90-х гг. большой популярностью пользовались так называемые «кееноба» и другие уличные представления. В установленное время, в черный понедельник, каждый квартал города Тбилиси выставлял собственного «кеена» (хана) — карикатурно размалеванного «властелина», его усаживали на осла и инсценировали собирание им дани с проходившего по улицам народа. Представление заканчивалось сбрасыванием побежденного народом ненавистного кеена в р. Куру и массовыми торжественными пирами в Ортачальских и Верийских садах.

В торжественном «спектакле» участвовали и представители высшего сословия. Одно из таких представлений в 60-х гг. было устроено по плану самого Г. 3. Орбелиани, на его же средства. Это народное зрелище, изображающее извечную борьбу грузинского народа против иноземных завоевателей («кеенов» — т. е. татарских ханов), в XIX веке часто содержало и мотивы социальной борьбы. Бывало, что «кееноба» принимала форму шаржа, отображавшего текущую политическую жизнь, и «кеена» одевали в мундир капитана или полковника[1].

Вскоре царские власти, подметив социальную и патриотическую направленность «кееноба», ее антисамодержавный характер, несколько раз пытались официально запретить ее, однако народ все же устраивал это массовое зрелище, как в Тбилиси, так и в других городах и селах Грузии. Например, в Телави в ответ на намерения местного пристава помешать проведению упомянутого массового зрелища, народ начал организовывать демонстрацию, вынудившую городское правление отменить свои прежние распоряжения по этому вопросу[2]. Высшее сословие устраивало представления в частных домах, а простой народ — на полянках и городских площадях. Тбилисские ремесленники, так называемые «карачохели», имели обычай устраивать передвижной театр, а также пиршества и вечеринки в Ортачальских садах и банях. Тбилисские бани играли и роль гостиничных домов для приезжавших из деревень крестьян. Церковь и баня были местами сбора и развлечения для женщин. В провинциальных городах и деревнях также существовали театральные кружки, которые устраивали народные представления, а подчас ставили спектакли. В 30-х гг. XIX века в Тбилиси была поставлена комедия Александра Грибоедова «Горе от ума», в 40-х гг. в с. Меджврисхеви — «Отелло» Уильяма Шекспира и в с. Гориса — «Свадьба имеретинского князя» Окропира Церетели. В 1800-х гг. в Тбилиси был основан салонный театр П. Коваленского. В то же время в Тбилисском училище для благородных детей устраивались так называемые «публичные акты». Позднее шире распространяются, входя в обиход, русские и европейские развлечения и зрелища: балы-маскарады, танцевальные вечера. Создаются салоны в домах богатых дворян — А. Г. Чавчавадзе, Мананы Орбелиани и др. Такие салоны (преимущественно литературные) существовали в Грузии на протяжении всего XIX века. В семьях видных представителей грузинской культуры систематически устраивались литературные вечера, в которых участвовала новая нарождавшаяся грузинская и русская интеллигенция[3]. В 90- х гг. создаются народные театры. Несмотря на развитие новых форм развлечений и зрелищ, широкие народные массы чаще принимали участие в традиционных народных праздниках. Много народа привлекали так называемые «болнисоба» и «мцхетоба», «телетоба» и «элиаоба», «кецобиа» и «лашароба», «алавердоба», «гиоргоба» и другие религиозные праздники.

Народные песни и танцы. Развлечения, зрелища и пиршества искони сопровождались в Грузии песнями и танцами, отображающими труд и борьбу народа, его материальный и духовный быт[4]. Не напрасно говорится, что грузин рождался с песней и с песней же хоронили его. Грузинские народные песни и танцы так же многообразны, как природа Грузии и быт грузинского народа. Многоголосная грузинская песня и полные грациозности и темперамента грузинские танцы высокохудожественно и реалистически отражают думы и чувства народа. В XIX веке происходило совершенствование и обновление многовековой грузинской народной песни и танца. Наряду с древними исполнялись и новые песни, и танцы, питавшиеся настроениями социальной и национально-освободительной борьбы народа («Чавухтет Бараташвилса» («Нагрянем на Бараташвили»), «Песня о Звиаде Лобжанидзе и Гулитаде Гавашелашвили», «Сулико», «Цицинатела», «Джансуло», «Дзабралэ» и др.) Грузинские народные песни исполнялись в сопровождении как восточных, так и западноевропейских музыкальных инструментов (зурна, дудуки, гитара, фортепьяно и другие), однако в народе больше всего были распространены грузинские музыкальные инструменты: саламури (свирель), чонгури, пандури, чианури (струнные инструменты), чунири, гудаствири, диплипито, доли (барабан), чанги (арфа) и др.[5]

Устное народное творчество. В XIX веке, как и раньше, неотделимой частью духовного быта грузинского народа было народное творчество, которое создавалось и передавалось устно из поколения в поколение народными сказителями, стихотворцами, певцами и ашугами. В новое время грузинский народный фольклор обогатился традиционными (героическими, любовными, бытовыми) произведениями, к которым прибавились народные стихи, баллады, сказки, изображающие борьбу народа за социальную и национальную свободу. В первые десятилетия века появились стихотворения «Собачья смерть», «Амилахвари», «Бежан Микеладзе и его крепостной», «Хевсур Торгва», в которых описаны и изображены картины борьбы крестьян против помещиков. В 30-х гг. были созданы цикл стихов и обширная поэма об Арсене, в которых крепостной Арсен Одзелашвили, боровшийся против царизма и дворянства, «у богатых отнимал, да неимущих награждал», покровительствуя, тем самым, угнетенным беднякам. В 40-х—50-х гг. создаются сказания (в стихах) о борьбе восставших гурийских и мегрельских крестьян против крепостничества («Бунт в Гурии», «Уту Микава»). В 60-х гг. народные стихотворцы выражали как радость по поводу освобождения крестьян, так и разочарование, вызванное формальным проведением крестьянской реформы («Стихи о крепостничестве», «О крестьянской реформе»). Тяжелым был быт крестьянства, его феодальное и капиталистическое угнетение отображается в грузинском фольклоре 70-х—90-х гг. XIX века[6].

Множество фольклорных тем и образов использовали в своих произведениях грузинские писатели. Со своей стороны, и литература оказывала большое влияние на народное творчество. Создавались народные версии литературных произведений, распространявшиеся в Грузии во второй половине XIX века не только устным путем, но и через печать. Литературные произведения, а также народные стихотворения и рассказы большими тиражами и по доступной для бедного населения цене печатались грузинскими общественными деятелями П. Умикашвили, 3. Чичинадзе и др.[7] Вместе с ними образцы грузинского фольклора собирали и публиковали И. Г. Чавчавадзе, А. Р. Церетели, Г. Е. Церетели, А. Келенджеридзе и др. Городской фольклор XIX века сохранил имя не одного народного поэта и сказителя из тбилисских ремесленников (Иосиф Давиташвили, Антон Ганджискарели, Етим Гурджи, Бечара, Хазира и др.).

Еще более богатыми и многосторонними были традиции устного народного творчества в грузинской деревне. Многие картлийские, кахетские, гурийские, аджарские, имеретские, абхазские, осетинские сказания и легенды стали народными источниками творческого вдохновения великих грузинских писателей XIX века. Повышение культуры народа, усиление экономических и культурных взаимоотношений между различными районами Грузии открыли широкую возможность местным диалектам как равнинной, так и горной полосы принимать активное участие в дальнейшем обогащении и развитии созданного на основе картлийского диалекта всенародного грузинского национального языка. Новый быт и культура народа обусловили как пополнение словарного фонда грузинского языка новыми словами и выражениями, так и устранение архаизмов, устаревших звуков и их графических изображений. Это обстоятельство сыграло немаловажную роль во внедрении и дальнейшем утверждении в грузинской литературе и народной жизни новогрузинского языка.

 


[1] Гришашвили И.* Указ. соч., с. 147; Джанелидзе Д.* Грузинский театр с древнейших времен до второй половины XIX века. Тбилиси, 1959.

[2] Буртикашвили А.* Письма о театре. Тбилиси, 1964, с. 88—89.

[3] Чхетия Ш.* К вопросу о генезисе буржуазной культуры в Грузии. — Труды Тбилисского пед. института им. А. С. Пушкина, т. III, 1943, с. 147.

[4] Аракишвили Д. А.* Грузинская музыка. Тбилиси, 1925 с. 14, 32, 33.

[5] Там же.

[6] Сихарулидзе Кс.* Очерки. Тбилиси, 1958, с. 161—169, 175— 180.

[7]Гришашвили И. Указ. соч.



§ 4. ЛИТЕРАТУРА И ПРЕССА

 

Новая грузинская литература. Важнейшей составной частью грузинской культуры XIX века являлась художественная литература, характеризующаяся бурным расцветом всех своих жанров.

Грузинская словесность XIX века представляет собой естественное продолжение и дальнейшее развитие художественной литературы предыдущих столетий, и в частности литературы XVIII в. Искони проникнутая отдельными идеями демократизма и патриотизма, гуманизма и социальной справедливости, эта литература в новое время сумела выискать еще более сильные и яркие средства для выражения возвышенных идей века: свободы личности и раскрепощения наций, беззаветной преданности и верного служения отечеству, своему народу, общечеловеческим идеалам.

Одним из основателей новой грузинской литературы можно считать великого грузинского поэта Давида Гурамишвили (1705—1792), в творчестве которого сильнее, чем у кого-либо из его предшественников (например, даже сильнее, чем у гениального Шота Руставели), а также — чем у современников поэта, даже таких, как Сулхан-Саба Орбелиани, проявились антиклерикальные взгляды и вера во всемогущество человеческого разума и положительных знаний, горячая проповедь благотворного, облагораживающего влияния труда и просвещения на физическое и духовное развитие человека, требования приближения литературы к живому, разговорному, народному языку, реалистического отображения действительности, обогащения литературы новыми идеями, внедрение новых жанров, тематического разнообразия. Все это наглядное свидетельство того, что Д. Гурамишвили — больше человек нового времени, чем старого.

Эстетические взгляды и поэтическое наследие Д. Гурамишвили насквозь проникнуты принципами просветительского реализма. Литературное детище Д. Гурамишвили «Давитиани», несмотря на свою весьма оригинальную поэтическую форму, является подлинной энциклопедией общественной жизни грузинского народа и вместе с тем мастерским, высокохудожественным изложением выработанных народом на протяжении веков и преломленных сквозь призму просветительских взглядов поэта этических и моральных норм. Именно на возвышенных идеях поэтического наследия Д. Гурамишвили выросло не одно поколение грузинских юношей и девушек, впитавших в себя в период своего духовного созревания высокие принципы подлинного просветительского гуманизма: беспредельное человеколюбие и доброжелательность ко всем людям, без различия рас и вероисповеданий, горячую любовь к своей родине и жгучую ненависть ко всем ее врагам: внешним и внутренним, непреходящее значение положительных знаний и полезного труда на благо родины, нестяжательство и бескорыстие и т. д., и т. п. Поэт с гневом осуждает тиранию и угнетение одного народа другим, бичует невежество и темноту, сетует на неустроенность и несовершенство тогдашней общественной жизни[1].

Черты просветительского реализма и гуманизма прослеживаются и в творчестве поэтов Бесики и Саят-Новы, а особенно в грузинской литературе т. н. переходного периода (т. е. конца XVIII и начала XIX в.), видными представителями которого были грузинские писатели, хорошо знакомые с идеями русского и западноевропейского просвещения[2].

Самым видным представителем грузинского просветительского реализма этого периода был писатель-просветитель Иоанэ Багратиони (1768—1830). Из нескольких десятков его оригинальных и переводных трудов особенно значительно трехтомное энциклопедическое произведение «Калмасоба, или Хождение по сбору» — многосторонний, обширный памятник новой грузинской литературы и общественной мысли. «Калмасоба» написана в 1813—1828 гг. В ней собраны научные знания всей эпохи и реалистически описано социально-экономическое, национально-политическое и культурное положение Грузии к концу XVIII и в начале XIX века. Магистральные линии произведения — горячий патриотизм и социальный протестантизм, просветительский гуманизм и утопизм, осуждение невежества и деспотизма церковных и светских феодалов — главных виновников всех бедствий народа.

В первой трети XIX века новая грузинская литература имела в лице И. Багратиони выдающегося реалиста-просветителя. С того же времени в грузинской литературе начинает господствовать романтизм, хотя и тот содержал в себе сильную струю просветительского реализма. Грузинскому романтизму чуждо полное и безусловное отрицание реальной жизни, его главной темой является изображение реального социального и национального положения грузинского народа. Правда, недовольство жизнью и пессимистическое восприятие действительности, являвшиеся ранее лишь отдельными моментами в грузинской литературе, в творчестве грузинских романтиков словно бы превращались в единственные и главные мотивы, однако «последними словами грузинского романтизма были любовь к жизни и забота о лучшем будущем. Выступая против неприемлемой действительности, его передовые представители обогащали свое творчество социальными, гражданскими мотивами, идеями борьбы за лучшее будущее»[3].

Первым выдающимся представителем грузинского романтизма, а также раннего просветительства в истории грузинской общественной мысли был Александр Гарсеванович Чавчавадзе (1786—1846), сын грузинского посла при петербургском дворе, ярый противник колонизаторской политики царизма, известный генерал русской армии и адъютант Барклая де Толли во время нашествия Наполеона, один из знатнейших грузинских помещиков, тонкий лирик-поэт, просветитель. Стихи он начал писать в возрасте 15 лет. Сначала его литературное творчество и общественное мировоззрение зиждились на принципах просветительского реализма, а позднее — прогрессивного романтизма. Жизнерадостность («Мухамбази», «О, любовь всесильная») сочетается в его лирике с тоской и скорбью по неустроенности общественной жизни Грузии первой половины XIX века, с протестом против гнета крепостничества и царизма («Гогча»). Многие его произведения проникнуты чувством горячего патриотизма и содержат социальный недвусмысленный протест, гуманизм, а также призыв к свободе личности, нации, всех угнетенных народов («Человек, рассмотренный поближе», «Горе миру сему», «О времена, времена»)[4].

Еще более противоречивой была жизнь и деятельность другого крупного представителя грузинского романтизма -- Григола Зурабовича Орбелиани (1804—1883), так же происходившего из старинной грузинской аристократической семьи. Он был генералом царской армии и высшим чиновником царской администрации.

Один из ранних идеологов национально-освободительного движения в Грузии Гр. Орбелиани в 60-х—70-х гг. XIX века ведет идейную борьбу (с консервативных позиций) против молодых революционных просветителей-демократов, хотя нередко и сотрудничает с ними.

Григол Орбелиани, прежде всего поэт-патриот. Его идеалом была возрожденная, просвещенная и обновленная Грузия («Образ царицы Тамар в Бетанийской церкви»). Его никогда не покидала романтически возвышенная мечта о свободе родины («Исповедь»). Поэт не только искренне завидует тем «кто свою жизнь принес в жертву отечеству», но и сам первым в новой грузинской поэзии воспевает героев-борцов, павших за свободу родины и народа. Из грузинских поэтов Гр. Орбелиани смелее всех выступил против жестокого колониального режима, насаждаемого Николаем I, и когда это выступление не принесло желаемых результатов, то побежденный поэт умолял того же Николая: «Время Тамары, время славы верни твоей Грузии» («Садгегрдзело»-«3аздравный тост»),

Поэт так и не разглядел путей и сил, способных принести свободу и блестящее будущее своему народу; к концу жизни он еще раз горько оплакивал свою якобы погубленную родину («Я постарел»). Выступая сторонником равноправия и вечной дружбы между грузинским и русским народами, он считал себя страстным патриотом не только Грузии, но и всей России. В его мировоззрении сочетались новое со старым, прогрессивное с консервативным, реалистическое с романтическим, демократическое с либеральным. В его романтическом творчестве всегда чувствовалась гуманистическо-просветительская и реалистическая струя («Мухамбази», «Печаль Дмитрия Оникашвили»). Романтическое восприятие красоты природы и чистота чувств в его стихотворениях сочетаются с правдивой характеристикой живой действительности. Критерием человеческого достоинства он считает бескорыстность в дружбе, возвышенную любовь, благожелательность во взаимоотношениях с людьми, справедливость, талантливость. Он проявляет сострадание к обездоленным, сочувствует низшим слоям населения, однако его гуманизм не выходит за рамки христианского сострадания и либерализма («Рабочий Бокуладзе»). В теории всеобщей любви Григола Орбелиани первое место занимает патриотическое начало; патриотизм, любовь к отечеству он объявляет смыслом жизни человека. Преемники Гр. Орбелиани — революционные просветители-демократы сделали своим девизом его поэтический афоризм, отрицающий социальное неравенство и содержащий гуманистический идеал: «Дайте каждому таланту путь широкий и прямой, дар ниспослан человеку, а не знати родовой». «Человек есть тот, кто свыше небесной силой одарен. Его подвиги безмерны, вся страна гордится им»[5].

Венцом грузинского романтизма является гениальная поэзия Николоза Мелитоновича Бараташвили (1817—1845), которая завершила начатый задолго до него процесс формирования новой грузинской литературы. «Если Давид Гурамишвили, — говорил И. Чавчавадзе, — является «основателем европеизма», то Николоз Бараташвили — «блестящий представитель европеизма» в грузинской литературе»[6].

Литературное наследие Н. Бараташвили в блестящей художественной форме дает глубоко обоснованный ответ на все животрепещущие вопросы современной поэту общественной жизни Грузии. Н. Бараташвили с большим чувством и экспрессией воспел высокие человеческие идеалы. По мнению великого поэта-мыслителя, назначение человека — в титанической борьбе за лучшее будущее своего народа; человек рождается для того, что «проявить заботу о судьбах мира», «бороться за его преобразование, жить во имя людей», чтобы «ближнему когда-нибудь тернистый путь облегчить» («Раздумья на берегу Куры», «Мерани»). Под «другом» поэт подразумевает грядущие поколения всего человечества. Наряду с темой борьбы против злого рока, в его поэзии отражена и безграничная скорбь по утраченному человеческому счастью, но даже и эта тоска поэта звучит мужественно, поскольку она представляет собой протест против существующей действительности, содержит призыв к борьбе за лучшее будущее. Н. Бараташвили глубоко верит, что «солнце вновь взойдет и сгинет тьма в его лучах» («Сумерки на Мтацминде»), поэт мечтает стать этим светилом, «чтобы каждый раз, восходя, озарять своими лучами вершины гор». Н. Бараташвили смотрит на современную ему Грузию с глубокой надеждой и верой в ее блестящее будущее.

Поэзия Н. Бараташвили — образец высокого романтизма как по своему содержанию и тематике, так и по художественной форме и методу выражений, однако в творчестве поэта явно сказывается и сильная тенденция реалистического восприятия действительности. Например, в поэме «Судьба Грузии» автор, глубоко опечаленный утратой самостоятельности своей родины, вовсе не разделяет пустой мечты грузинских ретроградов — этих сущих романтиков в политике, пытавшихся реставрировать прошлое, и признает прогрессивность и необходимость государственного союза между грузинским и русским народами. В другом произведении Н. Бараташвили искренне радуется распространению европеизма и просвещенности в Грузии через посредство России («На могиле царя Ираклия»). Осуждая всяческое угнетение («Гиацинт и пилигрим»), Николоз Бараташвили горячо пропагандирует гуманистические и просветительские идеалы свободы личности, нации, всего человечества («Мерани»). У него нет произведений программного характера, однако его творчество и мировоззрение сыграли роль гуманистическо-просветительской, демократической программы в развитии новой грузинской литературы и общественной мысли на первом этапе национально-освободительного движения в Грузии XIX века. Новые поколения с благоговением повторяли полные надежды гордые слова великого поэта: «Нет, не исчезнет душевный трепет того, кто ведал, что обречен, и в диких высях твой след, Мерани, пребудет вечно для всех времен: твоей дорогой мой брат грядущий проскачет смелый, быстрей меня и, поравнявшись с судьбиной черной, смеясь, обгонит ее коня»[7].

История грузинского литературного романтизма знает и других, менее выдающихся мастеров поэзии и прозы (В. Орбелиани, С. Размадзе, М. Туманишвили, Р. Рчеулишвили, А. Орбелиани, Б. Джорджадзе, М. Гуриели). Некоторые из них продолжали свою литературную деятельность до самого конца XIX века, внося известный вклад в развитие новой грузинской литературы, однако, будучи не в силах полностью избавиться от груза консерватизма, они подчас весьма активно противоборствовали прогрессивным общественно-литературным стремлениям. До 40-х—50-х г. и даже позднее в творчестве главных представителей грузинского романтизма все еще прослеживаются просветительско-реалистические моменты. Великие грузинские поэты-романтики никогда не отворачивались от реальной действительности, и делали они это сознательно, хотя бы в целях подтверждения правильности романтического тезиса о первичности чувств по сравнению с разумом; рассматривая без тени скептицизма человеческий интеллект и его возможности, они не противопоставляли свое творчество реалистическим идейно-литературным традициям предшественников. Великие грузинские поэты-романтики, так же как и просветители, считали человека продуктом среды, хотя саму эту среду они подчас и рассматривали в свете субъективных переживаний, особенно в рассуждениях на социальную тему.

С 40-х—50-х гг. XIX века главное место в грузинской литературе занимает реалистическое отображение жизни, и старый, просветительский реализм превращается в критическо-реалистическое направление. Абстрактные рассуждения и полные скорби мысли о печальной судьбе своей родины и народа заменяются конкретным изображением народной жизни. Основными темами художественной литературы становятся разложение крепостнического строя, падение дворянства, развитие торгового капитализма, усиление угнетения местными помещиками и царскими чиновниками. Наряду с поэзией сильно развиваются драматургия и проза. Главными жанрами новой реалистической литературы становятся комедия и повесть, расширяется критико-публицистическая пропаганда принципов реалистического искусства, практически ставится вопрос о приближении литературы к народу путем утверждения нового языка.

Возрождение грузинской реалистической литературы в 50-х гг. связано с деятельностью Георгия Эристави, Зураба Антонова, Лаврентия Ардазиани, Рафиэла Эристави, Даниэла Чонкадзе, Иванэ Кереселидзе (1829—1892), Димитрия Кипиани (1814—1887), Михаила Туманишвили (1818—1875).

Значительную роль в развитии грузинской литературы и культуры того времени сыграл поэт и драматург, основатель нового грузинского театра и литературного журнала «Цискари» («Заря») Георгий Давидович Эристави (1811—1864). Потомок древнего рода ксанских эриставов, Георгий Давидович одно время состоял мелким чиновником на царской службе, однако он не смог проявить на этом поприще своих недюжинных способностей. Во второй половине 40-х гг. Г. Д. Эристави, подав в отставку, в течение 10 лет стоял в фарватере новой грузинской культуры: в 1850—1855 гг. он руководил грузинским профессиональным театром, а в 1852—1857 гг. и журналом «Цискари».

Творчество Г. Эристави по существу сначала же было реалистическим, хотя он и отдавал некоторую дань романтизму. Одним из ранних образцов нового грузинского реалистического эпоса является его поэма «Осетинская повесть» (1832), в которой изображена борьба народа за свободу родины. Критико-реалистические картины социальной и национальной несправедливости воспроизведены во многих его лирических стихах. Георгий Эристави признан в истории грузинской литературы первым по величине грузинским комедиографом. Его оригинальные или заимствованные бытовые комедии — «Тяжба» (1840), «Раздел» (1849), «Скупец» (1850) и др., реалистически изображают общественную жизнь Грузии 50-х гг., изобличая деградирующее дворянство, царских чиновников и нарождавшуюся торговую буржуазию. Своей острой сатирой автор разит и консервативных, и либеральных дворян, а также алчных купцов и ограниченных чиновников, гневно протестуя против морального вырождения личности, являвшегося, по мнению автора, следствием разложения крепостничества и появления капиталистического уклада. Георгий Эристави выгодно отличается от своих современников-романтиков также и своим живым литературным языком, весьма близким к живой, народной, разговорной речи.

К раннему периоду критического реализма в грузинской литературе принадлежал и драматург Зураб Назарович Антонов (1820—1854). В его социальных комедиях («Затмение солнца в Грузии», «Путешествие литераторов на плоту»), в бытовой драме («Свадьба хевсура») и в водевилях («Муж пяти жен»), наряду с образами дворян и купцов, изображаются угнетенные социальные низы, преимущественно крестьяне. З. Антонов дополнил и обогатил реализм Г. Эристави подлинным демократизмом, хотя изображаемые им простые люди и лишены черт борцов за личное достоинство.

Положение угнетенного и беспомощного трудового крестьянства стало главной темой в творчестве другого грузинского поэта, драматурга и этнографа Рафиэла Давидовича Эристави (1824—1901). Потомок старинного дворянского рода, Р. Эристави провел свою долгую жизнь преимущественно на государственной службе, последовательно взбираясь по ступенькам служебной лестницы, начиная с переводчика и до начальника уезда. Вместе с тем он глубоко изучил жизнь грузинского крестьянства, что и помогло ему стать подлинным народным поэтом, изображавшим, со всей правдивостью беспросветную жизнь крестьянина-бедняка.

Литературная деятельность Р. Эристави начинается в середине 50-х гг. прошлого века. Сначала он был лириком, последователем романтиков и эпикурейцев. В 1855—1857 гг. поэт создает замечательные образцы социальной лирики («Бедняк», «Нино», «Просительница у судьи», «Просящий и нищий»), в которых выражены протест против крепостничества и сочувствие к угнетенному люду. Творческая деятельность Р. Эристави продолжалась до конца 90-х гг. Забота о крестьянине-труженике, хотя и нищем, и темном, бесправном и угнетенном, но мечтавшем о социальной справедливости и преисполненном чувством любви к родине, до конца оставалась главной темой его поэзии («Раздумья Беруа», «Жалоба Беруа», «Родина хевсура»). Однако поэт осмысливает эту тему как представитель именно раннего грузинского критического реализма: его крестьянский демократизм содержит в себе лишь гневный протест против существующей действительности, но и только. Крестьянина-бедняка угнетают все: и помещик, и ростовщик, и староста, и урядник; пределом его мечты является клочок выкупленной «черной» земли; хотя он и считает весьма несправедливым, что вынужден гнуть спину на чужой земле, однако крепостной крестьянин настолько забит и придавлен, что не видит действительных причин этой несправедливости. Что же касается самого поэта, то последний указывает ему «единственный» путь спасения — это упование на всевышнего, который велик и всемилостив, а потому и ниспошлет ему спасение.

И все же, несмотря на вышеуказанное, социальные и патриотические стихотворения Р. Эристави, написанные народным языком, проникали в самую душу народа, доходя до глубины его сердца. Из поколения в поколение передавались волнующие душу слова хевсура, изображенного Р. Эристави: «Материнская грудь человеку не для обмена дана, так и отчизна — милее глаз обоих она... даже бессмертия древо не предпочту я скалам, даже за рай на чужбине родину я не отдам!»[8]

Подъем реалистической литературы обусловил и возрождение художественной прозы, хотя в 50-х гг. XIX века грузинский романтизм также сделал было попытку укрепить свои пошатнувшиеся в поэзии позиции созданием оригинальных (романы Григола Рчеулишвили) и переводных прозаических произведений. Главной темой романтической прозы была тоска по утраченному величию былых времен, а реалистическая проза рисовала картины современной жизни.

Автором ряда реалистических социальных романов являлся Лаврентий Петрович Ардазиани (1815—1870). По своему социальному происхождению он принадлежал к духовному сословию; образование он также получил в Тифлисской духовной семинарии, однако, возмущенный бездушным к нему отношением руководителей семинарии, Л. Ардазиани отрекся от духовного сана. Литературное имя Л. Ардазиани связано с социальными романами — «Соломон Исакич Меджгануашвили» (1861) и «Морчили» (1863). В первом романе изображена картина первоначального накопления капитала и возникновения торговой буржуазии в Грузии, а во втором — картина деградации грузинского дворянства. Сравнительно слабее изображает писатель крестьянскую жизнь; зато со всей силой своего таланта протестует он против самих источников угнетения народа: крепостничества и капитализма. Судя по его романам, часть грузинских помещиков представляет собой сущих скотов, которым нет дела ни до каких общественных интересов и которых, кроме удовлетворения своих животных потребностей, ничего на свете не трогает.

Другая же часть грузинского дворянства — это просвещенные, добропорядочные и возвышенные существа, которые смыслом своей жизни считают заботу о ближнем, проявление подлинно гуманного отношения к обездоленным и униженным. Л. Ардазиани резко осуждает злых и коварных, невежественных и темных помещиков, противопоставляя им умных и сильных — идеальных людей, правда, принадлежащих к тому же классу, что и первые, однако по своим моральным качествам существенно от них отличающихся. Хотя автор и считает справедливым стремление бедняков, во что бы то ни стало выбраться из нищеты, улучшить (путем внедрения, предпринимательства и торговли) свое материальное положение, добиться социального равноправия и т. д., и т. п., однако Л. Ардазиани вскрывает эксплуататорский характер и торгового капитала, разоблачая его хищническую сущность, что позволяет автору вынести свой отрицательный приговор и этому общественному классу.

Единственно приемлемым путем для установления всеобщего благоденствия и процветания автор считает достижение высокого материального уровня, обеспечивающего всем членам общества зажиточную жизнь, просвещение и моральное совершенствование. Для него недопустима самая мысль о применении силы, если даже речь идет о борьбе народа за свои насущные интересы. В романах Л. Ардазиани помещик ведет тяжбу с помещиком, купец либо ведет борьбу с помещиком, либо заискивает с ним; трудящееся же большинство народа — это угнетенная и спящая масса, чернь. Несмотря на критический дух, которым веет от реалистических социальных романов Л. Ардазиани, автор затуманивает своим абстрактным гуманизмом истинную социально-классовую сущность возникшего на этой основе конфликта между эксплуататорами и эксплуатируемыми. Идеал писателя, как мы в этом убедились выше, не выходит за рамки утопического (и это-то в условиях раздираемого противоречиями классового общества) «всеобщего благоденствия», осуществление которого, по мысли грузинского романиста, было возможно путем внедрения идеальной и бескорыстной торговли, рационального помещичьего хозяйства и ликвидации бедности и нищеты. Главным же средством создания справедливого общества, основанного на гармонии и доброжелательности во взаимоотношениях различных классов, автор считает просвещение и нравственное воспитание, моральное совершенствование человека[9].

Одним из наиболее значительных представителей раннего грузинского критического реализма, завершающим первый этап этого литературного направления в Грузии, является Даниэл Георгиевич Чонкадзе (1830—1860), который также питал утопические иллюзии насчет того, что «добрые» и гуманные помещики охотно освободят своих крестьян из-под крепостной зависимости и что благодаря предпринимательской деятельности преуспевающих купцов общество навсегда избавится от нищеты и отсталости. Однако главной и неотложной задачей переживаемого в тот период момента — кануна крестьянской реформы — писатель все же считал острую и непримиримую критику уродливых сторон крепостничества со стороны интеллигентских сил грузинского общества, а также борьбу самих крестьян за свои насущные интересы, (т. е. предоставление им личной свободы, «воли» и земли). Даниэл Чонкадзе, считавший неизбежным отмену крепостного права и в Грузии, указал на вполне приемлемые, с его точки зрения, формы борьбы против существующего несправедливого строя, которые должны быть использованы бедняками.

Писатель еще до отмены крепостного права во всеуслышание провозгласил свой, ставший крылатым в Грузии, лозунг: «Пока мы принадлежим нашим господам, мы не можем быть счастливыми». Эти слова явились кульминацией всех ранних антикрепостнических настроений, вынашиваемых в недрах грузинской литературы и общественной мысли и время от времени более или менее отчетливо звучавших на протяжении всей первой половины XIX века.

Это тем более важно и примечательно, что, как и в ранней грузинской просветительской и романтической, так и в литературе критического реализма, крепостнические отношения чаще всего изображались в виде патриархальных взаимоотношений любви и заботы о ближнем. Представители же позднего, уже отжившего свой век романтизма и консервативного либерализма (А. Орбелиани, С. Алекси-Месхишвили, Д. Кипиани, Гр. Орбелиани и др.) продолжали защищать свои консервативные взгляды не только в дореформенный период. Они не отрицали необходимости обновления грузинского крепостного права, однако считали незыблемым его социальные и идейные устои даже после проведения крестьянской реформы в России. Именно тогда и стали консервативные романтики обелять грузинское крепостничество. Именно против них и было направлено радикально-демократическое мировоззрение Д. Чонкадзе, разоблачавшее всю мерзость, жестокость и бесчеловечность крепостнической системы вообще и грузинской в частности. Открытый и прямой протест против крепостничества венчает ранний период развития реализма и просветительства в грузинской литературе и общественной жизни[10].

«Сурамская крепость» (1860) вызвала большой интерес, однако ее критическая оценка как консерваторами (А. Орбелиани), так и демократами (А. Пурцеладзе) впервые была дана лишь в 1863 г. В том же году публично воздал дань памяти умершего еще за три года до того Даниэла Чонкадзе А. Церетели. Не прошло и года после смерти автора «Сурамской крепости», как разгорелась ожесточенная борьба между защитниками старых, отживших, и новых, нарождавшихся, общественно-литературных идей. Это было в 1861 г., когда И. Чавчавадзе, только что вернувшийся из Петербурга в Тбилиси, дал бой на страницах «Цискари» защитникам старых порядков и заправилам их сентиментально-романтического литературного течения[11].

Вместе с тем он выдвинул реалистическую программу отражения литературой действительной жизни, т. е. требование народности языка и литературы. Против этой программы выступили С. Алекси-Месхишвили, Б. Джорджадзе, Г. Бараташвили, Е. Церетели и другие представители старого консервативного поколения грузинских литераторов. К Илье Чавчавадзе примкнули студенты Петербургского университета (А. Церетели, К. Лордкипанидзе, С. Абашидзе и др.), сторонники преобразования традиционной общественной жизни, так называемые «тергдалеулни». Так разгорелась острая идейно-литературная борьба между новым и старым. Начался новый период в истории грузинской литературы и общественной мысли, период окончательного утверждения революционно--демократического просветительства и критического реализма, который продолжался до конца XIX века. Литература сблизилась с жизнью народа, обогатилась новыми жанрами, основными ее мотивами стали гуманизм, демократизм, патриотизм. В 60-х—90-х гг. грузинская поэзия, проза, драматургия, критика и публицистика стали многообразными по форме, и по стилю, и по методу своего проявления. В грузинской литературе окончательно утвердился критический реализм, и величайшим представителем нового направления явился поэт и общественный деятель И. Г. Чавчавадзе, который «полвека... высоко нес знамя национально-освободительного движения, знамя новой грузинской демократической литературы» (Н. Тихонов).

Литературная деятельность Ильи Григорьевича Чавчавадзе началась в 1857 г., еще в бытность его студентом Петербургского университета. В эти годы Илья Чавчавадзе создал не один шедевр грузинской поэзии, в которых сквозь интимные, лирические, а подчас и религиозные настроения все явственнее звучат гражданские мотивы, навеянные мечтами и думами о судьбах родного народа, об его социальной и национальной свободе, просачиваются идеи борьбы за его лучшую долю...

В поле зрения молодого поэта и духовный мир его современника, доведенного до отчаяния сознанием бессмысленности и никчемности своего существования, терзающегося мыслями о высшем назначении человека («Сон», «До каких же пор?»); здесь и задыхающийся в тисках крепостничества бесправный крестьянин, удел которого безропотно делить участь рабочего скота, с которым он обречен тянуть плужную лямку до последнего своего издыхания, изо дня в день, роясь в мрачном безмолвии (он ведь давно утратил даже и дар речи; и к чему она ему, эта речь-то? К чему, скажем, булат, говорит поэт, даже обоюдоострый, если он давно ржавеет в постылых ножнах, вместо того чтобы сражаться за правду!) в сырой земле («Плугарь»); здесь и пролетарий, еще более жалкий и обездоленный, чем даже крепостной крестьянин («Рабочий»). Далее, поэт обращается к грузинской женщине, которая прежде растила для отчизны доблестного воина, героя, а теперь сама нуждается в серьезном патриотическом воспитании («К грузинской матери»). Вся эта безрадостная действительность привела, по мнению И. Г. Чавчавадзе, к тому, что благодатная страна, располагавшая богатейшими природными ресурсами, лежит — обессиленная и истерзанная, поверженная ниц -- у ног своих угнетателей: крепостников и насильников, а ее народ, обескровленный и раздавленный, безропотно влачит жалкое существование, равнодушный ко всему происходящему вокруг него («Счастливейшая нация...»). Вот в каких, несколько сгущенных красках изобразил великий поэт-реалист Грузию своего времени.

Назначение поэзии автор видит не в том, чтобы заливаться соловьем, а в проповеди «любви, пропитанной ненавистью» («К моему перу»); поэт — (не только предводитель своего народа, но и его побратим, обязанный делить с ним радость и горе, счастье и печаль, поэт призван облегчить народу его страдания «в годину тяжких испытаний» («Поэт»). Истинный поэт, проникнутый безграничной любовью к отчизне, обязан искать и находить в обществе силы, способные сделать все для возрождения своей нации, воспитать и сплотить людей на борьбу во имя счастья народа.

В те же студенческие годы Илья Чавчавадзе, воздав хвалу «великому и освободительному движению парижских коммунаров», мечтал о том, чтобы и на своей родине услышать заветный звон падения оков с угнетенных народов («Париж», «Слышу, слышу»), мечтал о герое, который освободил бы народ от эксплуатации («Базалетское озеро»), осуждал грузинских консервативных деятелей, которые отказались от борьбы за свободу народа, изменив ему, а слова «либерализм» «патриотизм» превратили в ругательные выражения («Ответ на ответ», «Загадки»). Оптимистическая поэзия Илья Чавчавадзе воспитывала поколение, которым «руководила жажда постичь правду жизни» и после которого оставался «светлый след просвещения». Программой борьбы за социальную и национальную свободу являлось для них написанное поэтом воззвание: «Что пользы плакать над давно забытым, жестокой дланью времени убитым. Что проку над былой грустить бедою?! Пора идти нам за иной звездою. Пора глядеть нам в будущие годы, ковать судьбу грузинского народа»[12].

Гуманистическо-просветительские, революционно-демократические идеи является основой и эпических произведений Ильи Чавчавадзе. В поэме «Видение» (1859) осуждено крепостническое рабство и воспет «свободный труд», на котором должен быть основан новый мир: «Труд — свободный — вот в чем задача нашего всеобщей свободы века, вот к чему стремится горячо пламенная воля человека. Одряхлевший мир не устоит перед ураганом обновления, мир насилия будет разбит, в этой битве за свободу будут, наконец скинуты цепи рабского труда...». В драматической поэме «Мать грузина» (1860) изображена картина грядущего освобождения народов. Основной идеей поэмы «Несколько картин, или Случай из жизни разбойника» (1860) является протест против антигуманистической природы крепостничества, неизбежность освобождения крестьянства путем низвержения, либо отмены этого строя. В поэме «Димитрий Самопожертвователь» (1878) дан возвышенный образ патриота, пожертвовавшего собой во имя спасения родины. Венцом поэтического творчества Ильи Чавчавадзе является поэма «Отшельник» (1883), в которой отвергается христианский аскетизм и утверждается всемогущество жизни.

Неизбежность создания демократического общества путем уничтожения социального и национального угнетения народов еще более отчетливо показана в прозе Ильи Чавчавадзе. В «Записках путника» (1861) устами крестьянина-горца высказано основное и всенародное чаяние: «да будем мы принадлежать самим себе» (т. е. высказано требование свободного и самостоятельного развития); в повести «Человек ли он?!» в лице Луарсаба Таткаридзе автор проклинает чисто животное существование провинциального грузинского дворянства, у которого не осталось никаких иных интересов и занятий, кроме как «чревоугодия». В «Рассказе нищего» (1859—1873) жестокостям крепостного строя писатель противопоставляет идею несокрушимого могущества гуманизма и просвещения, дает картины, из