ПЕРЕВОД К. Д. БАЛЬМОНТА

В деле популяризации поэмы Руставели исключительную роль сыграл перевод Константина Дмитриевича Бальмонта (1867 — 1942). О том, как переводчик впервые «прикоснулся» к поэме Руставели в 1912 г., мы знаем с его собственных слов: «Я впервые узнал Руставели в океанском просторе, невдали от Канарских островов, на английском корабле, носившим имя красиво-мудрой богини Афины, где я познако-милея с Оливером Уордропом, который дал мне прочесть находившийся при нем в корректурах английский перевод «Барсовой шкуры», сделанный с великой любовью его сестрой, Марджори Скотт Уордроп (1869 — 1909)». «Вернувшись в Россию, — продолжает свой рассказ Бальмонт, — я посетил Грузию и, ободряемый в трудной задаче грузинскими друзьями, приступил к подробному изучению великой поэмы Руставели».[2] Бальмонт знакомится с доступной ему на русском и европейских языках литературой об истории и культуре Грузии. Он начинает серьезно изучать грузинский язык, чтобы иметь возможность в какой-то мере читать поэму в оригинале.[3] Среди его консультантов были поэт Тициан Табидзе, академик Н. Я. Марр. Во многих городах России Бальмонт выступал с лекциями о древней культуре Грузии и о ее великом поэте. Лекции сопровождались чтениями уже переведенных отрывков. Эти выступления имели огромный успех. Особенно восхищались ими в Грузии. Бальмонт часто печатал статьи о Руставели и отрывки своего перевода, первый из которых появился в альм. «Отечество». Пг., [1916]. Кн. I.[4]

В 1917 г. в Москве был выпущен отдельной книгой неполный перевод поэмы Руставели (вступление и песни 1 — 8,47) под названием «Носящий барсову шкуру».[5] Полностью перевод с предисловием и обширной вступ. статьей (на русском, французском и английском языках) был издан в Париже в 1933 г. Это богато оформленное изд. было украшено иллюстрациями венгерского художника Михая Зичи (ранее сделанными для грузинского изд. поэмы), портретами Бальмонта, Руставели и царицы Тамар. Перевод парижского изд. поэмы четырежды издавался в Ленинграде и Москве («Аcademia», 1936 и 1937; ГИХЛ, 1937 и 1938) в сопровождении отрывка «Из предисловия переводчика» и с предисловием «От редакции». Хотя это и не оговорено, но известно, что заметка «От редакции» принадлежит А. С. Сванидзе (1867 — 1937). В московских изданиях бальмонтовское загл. перевода было изменено на «Витязя в тигровой шкуре». В самом тексте перевода появились новые, дополнительные главы. Редакция поясняет: «Перевод Бальмонта сделан с вахтанговской редакции, и поэтому отсутствующие в нем три последние главы (принадлежность которых перу Руставели все-таки оспаривается рядом грузинских литературоведов) даны в этом издании в другом переводе». В примеч. же оговорено: «Перевод этих глав выполнила Е. Тарловская». В конце книги (после оглавления) уточняется: «Вступление и главы 1 — 47 переведены К. Бальмонтом, главы 48 — 50 и заключительные строфы — Е. Тарловской».[6]

Еще раньше, в 1935 г., перевод Бальмонта по тексту парижского изд. полностью (включая предисловие и вступ. статьи на русском языке) был выпущен в Тбилиси на правах рукописи.[7]

В настоящей книге текст поэмы печ. по московским изданиям (в которых устранены многие опечатки парижского издания) с изъятием дополнительных строф в переводе Е. Тарловской и с восстановлением 19-ти заключительных строф по парижскому изданию.

Перевод Бальмонта нельзя считать переводом в обычном смысле слова. Бальмонт сам поясняет: «Нельзя воссоздать живое лицо способами, которые называются, несправедливо называются, точными, — фотографией или наложением гипсовой маски. Но можно воссоздать его творчески, если я художник и смотрю на изображаемое мною лицо напряженно-зорким магнетическим взглядом художника» (с. XXI). Бальмонт называет свой перевод поэмы Руставели «перепевом». Действительно, он допускает немало вольностей при передаче стихов оригинала. Он даже опустил несколько строф и целый ряд строк (иногда перемещая их в четверостишиях), не перевел ряд афоризмов, изменил смысловые оттенки отдельных стихов. Бальмонт не придерживается точного размера поэмы, оговариваясь: «Я перевожу поэму Руставели размером подлинника, лишь с некоторыми изменениями в порядке рифм» (там же). Не учтены в переводе и разновидности шестнадцати сложных стихов грузинского шаири. Бальмонт усложняет и перегружает стихи несвойственными руставелиевскому шаири внутренними рифмами. Известный автор русского подстрочного перевода «Витязя» С, Г. Иорданишвили, тщательно сличивший бальмонтовский текст с грузинским оригиналом и выявивший почти все расхождения смыслового характера, все-таки пришел к выводу о больших достоинствах этого перевода.[8]

Вступление. Льва, что знает меч блестящий. Очевидно, подразумевается Давид Сослани (см. Словарь). По-арабски, кто влюбленный, тот безумный. См. пояснение слова «меджнун» в Словаре.





ШОТА РУСТАВЕЛИ

НОСЯЩИЙ БАРСОВУ ШКУРУ

Перевод К. Д. Бальмонта

Содержание:

Вступление..

1.Сказ о Ростеване, царе арабском..

2.Сказ о том, как царь арабский увидел витязя, одетого в тигровую шкуру.

3.Грамота Автандила к его приверженным

4.Сказ о том, как Автандил искал Тариэля

5.Сказ Тариэля о себе, когда он впервые сказал его Автандилу

6.Сказ Тариэля о том, как он полюбил, когда впервые он полюбил

7.Первое послание, которое Нестан-Дареджан написала своему возлюбленному

8.Первое послание, которое написал Тариэль своей возлюбленной

9.Сказ о том, как Тариэль написал послание и отправил человека к кхатавам

10.Послание, написанное ханом кхатавов в ответ Тариэлю

11.Послание Тариэля к царю индийскому, когда он победил кхатавов

12.Послание Нестан-Дареджан к возлюбленному ее

13.Ответное послание Тариэля к возлюбленной его

14.Сказ о том, как Тариэль услышал об исчезновении Нестан-Дареджан

15.Сказ о том, как Тариэль встретил Нурадина-Фридона на морском берегу

16.Сказ о том, как Тариэль помог Фридону и как они восторжествовали над своими врагами

17.Сказ о том, как Фридон сообщает Тариэлю вести о Нестан-Дареджан

18.Сказ о том, как Автандил возвратился в Арабию после того,как нашел Тариэля и расстался с ним

19.Сказ о том, как Автандил обратился с просьбой к царю Ростевану, и о том,что сказал ему визирь

20.Слова Автандила к Шермадину при тайном отбытии его

21.Завещание Автандила, посланное царю Ростевану при тайном отбытии его

22.Молитва Автандила и бегство его

23.Сказ о том, как царь Ростеван услыхал об Автандиле и о тайном отбытии его

24.Сказ о том, как вторично встретился Автандил с Тариэлем

25.Сказ о том, как направились Тариэль и Автандил к пещере и как увидели они Асмат

26.Сказ о том, как отправился Автандил к Фридону, когда он встретил его в Мульгхазанзари

27.Сказ о том, как прибыл Автандил к Фридону, когда он расстался с Тариэлем

28.Сказ о том, как отбыл Автандил от Фридона, дабы отыскивать Нестан-Дареджан.

29.Сказ о том, как прибыл Автандил в Гуляншаро

30.Сказ о том, как прибыл Автандил к Фатьме, как приняла она его и как велика была ее радость

31.Сказ о том, как полюбила Фатьма Автандила и как написала она ему послание свое

32.Любовное послание Фатьмы к Автандилу

33.Ответное послание Автандила к Фатьме

34.Сказ о том, как умертвил Автандил Шах-Нагира и двух его стражей

35.Сказ Фатьмы к Автандилу о Нестан-Дареджан

36.Сказ Фатьмы к Автандилу, как взяли каджи в полон Нестан-Дареджан

37.Послание Фатьмы к Нестан-Дареджан

38.Послание Нестан-Дареджан к Фатьме

39.Послание Нестан-Дареджан к возлюбленному ее

40.Послание Автандила к Фридону

41.Сказ о том, как отбыл Автандил из Гуляншаро и встретился с Тариэлем

42.Сказ о том, как отправились Тариэль и Автандил к Фридону

43Сказ о том, как совещались Фридон, Автандил и Тариэль о нападении на твердыню Каджети

44.Сказ о том, как отправился Тариэль к царю морей и Фридону

45.Сказ о венчании Тариэля и Нестан-Дареджан Фридоном

46.Сказ о том, как снова идет Тариэль к пещере и видит сокровища

47.Сказ о свадьбе Автандила и Тинатин, волею царя арабского

Примечания




ВСТУПЛЕНИЕ

Он, что создал свод небесный, он, что властию чудесной
Людям дух дал бестелесный, — этот мир нам дал в удел.
Мы владеем беспредельным, многоразным, в разном цельным.
Каждый царь наш в лике дельном, лик его средь царских дел.

Бог, создавший мир однажды! От тебя здесь облик каждый.
Дай мне жить любовной жаждой, ей упиться глубоко.
Дай мне, страстным устремленьем, вплоть до смерти жить томленьем.
Бремя сердца, с светлым пеньем, в мир иной снести легко.

Льва, что знает меч блестящий, щит и копий свист летящий,
Ту, чьи волосы — как чащи, чьи уста — рубин, Тамар, —
Этот лес кудрей агатный и рубин тот ароматный
Я хвалою многократной вознесу в сиянье чар.

Не вседневными хвалами, я кровавыми слезами,
Как молитвой в светлом храме, восхвалю в стихах ее.
Янтарем пишу я черным, тростником черчу узорным.
Кто к хвалам прильнет повторным, в сердце примет он копье.

В том веление царицы, чтоб воспеть ее ресницы,
Нежность губ, очей зарницы и зубов жемчужный ряд.
Милый облик чернобровой. Наковальнею свинцовой
Камень твердый и суровый руки меткие дробят.

О, теперь слова мне нужны. Да пребудут в связи дружной.
Да звенит напев жемчужный. Встретит помощь Тариэль.
Мысль о нем — в словах заветных, вспоминательно-приветных.
Трех героев звездносветных воспоет моя свирель.

Сядьте вы, что с колыбели тех же судеб волю зрели.
Вот запел я, Руставели, в сердце мне вошло копье.
До сих пор был сказки связной тихий звук однообразный,
А теперь — размер алмазный — песня, слушайте ее.

Тот, кто любит, кто влюбленный, должен быть весь озаренный,
Юный, быстрый, умудренный, должен зорко видеть сон,
Быть победным над врагами, знать, что выразить словами,
Тешить мысль, как мотыльками, — если ж нет, не любит он.

О, любить! Любовь есть тайна, свет, что льнет необычайно
Неразгаданно, бескрайно светит свет того огня.
Не простое лишь хотенье: это — дымно, это — тленье.
Здесь есть тонкость различенья, — услыхав, пойми меня.

Кто упорен в чувстве жданном, он пребудет постоянным,
Неизменным, необманным, гнет разлуки примет он.
Примет гнев он, если надо, будет грусть ему отрада.
То, кто знал лишь сладость взгляда, ласки лишь,— не любит он.

Кто, горя сердечной кровью, льнул с тоскою к изголовью,
Назовет ли он любовью эту легкую игру.
Льнуть к одной, сменять другою, это я зову игрою.
Если ж я люблю душою — целый мир скорбей беру.

Только в том любовь достойна, кто, любя тревожно, знойно,
Пряча боль, проходит стройно, уходя в безлюдье, в сон,
Лишь с собой забыться смеет, бьется, плачет, пламенеет,
И царей он не робеет, но любви — робеет он.

Связан пламенным законом, как в лесу идя зеленом,
Не предаст нескромным стоном имя милой для стыда.
И, бежа разоблаченья, примет с радостью мученья,
Всё для милой, хоть сожженье, — в том восторг, а не беда.

Кто тому поверить может, что любимой имя вложит
В пересуды? Он тревожит — и ее, и с ней себя.
Раз ославишь, нет в том славы, лишь дыхание отравы.
Тот, кто сердцем нелукавый, бережет любовь, любя.

Тот, чей голос — звон свирели, нить свивая из кудели,
Песнь сложил я, Руставели, умирая от любви.
Мой недуг — неизлечимый. Разве только от любимой
Свет придет неугасимый — или, смерть, к себе зови.

Сказку персов, их намеки влил в грузинские я строки.
Ценный жемчуг был в потоке. Красота глубин тиха.
Но во имя той прекрасной, перед кем я в пытке страстной,
Я жемчужин отсвет ясный сжал оправою стиха.

Взор, увидев свет однажды, преисполнен вечной жажды
С милой быть в минуте каждой. Я безумен. Я погас.
Тело всё опять — горенье. Кто поможет? Только пенье.
Троекратное хваленье — той, в которой всё — алмаз.

Что судьба нам присудила, нам должно быть это мило.
Неизменно, что б ни было, любим мы родимый край.
У работника работа, у бойца — война забота.
Если ж любишь, так без счета верь любви и в ней сгорай.

Петь напев четырестрочно — это мудрость. Знанье — точно.
Кто от бога — полномочно он поет, перегорев.

В малословье много скажет. Дух свой с слушателем свяжет.
Мысль всегда певца уважит. В мире властвует напев.

Как легко бежит свободный конь породы благородной,
Как мячом игрок природный попадает метко в цель,
Так поэт в поэме сложной ход направит бестревожный,
Ткани, будто невозможной, четко выпрядет кудель.

Вдохновенный — в самом трудном светит светом изумрудным,
Грянув словом многогудным, оправдает крепкий стих.
Слово Грузии могуче. Если сердце в ком певуче,
Блеск родится в темной туче, в лете молний вырезных.

Кто когда-то сложит где-то две-три строчки, песня спета.
Всё же — пламенем поэта он еще не проблеснул.
Две-три песни — он слагатель, но когда такой даятель
Мнит, что вправду он создатель, он упрямый только мул.

И потом, кто знает пенье, кто поймет стихотворенье,
Но не ведает пронзенья, сердце жгущих, острых слов,
Тот еще охотник малый и в ловитвах не бывалый.
Он стрелою запоздалой к крупной дичи не готов.

И еще. Забавных песен в пирный час напев чудесен
Круг сомкнется, весел, тесен. Эти песни тешат нас,
Верно спетые при этом. Но лишь тот отмечен светом,
Назовется тот поэтом, долгий кто пропел рассказ.

Знает счет поэт усилью. Песен дар не бросит пылью.
И всему он изобилью быть велит усладой — ей,
Той, кого зовет любовью, перед кем блеснет он новью,
Кто, его владея кровью, петь ему велит звучней.

Только ей — его горенья. Пусть же слышат той хваленья,
В ком нашел я прославленье, в ком удел блестящий мой.
Хоть жестока, как пантера, в ней вся жизнь моя и вера.
Это имя в ток размера я поздней внесу с хвалой.

О любви пою верховной — неземной и безгреховной.
Стих об этом полнословный трудно спеть, бегут слова.
Та любовь от доли тесной душу мчит в простор небесный,
Свет сверкает в ней безвестный, здесь лишь видимый едва.

Говорить об этом трудно. Даже мудрым многочудна
Та любовь. И здесь не скудно — много щедро — пой и пой.
Всё сказать о ней нет власти. Лишь скажу: земные страсти
Подражают ей отчасти, зажигая отблеск свой.

По-арабски, кто влюбленный, тот безумный. Точно сонный,
Видит он невоплощенной уводящую мечту.
Тем желанна близость бога. Но пространна та дорога.
Это прямо, от порога, досягают красоту.

Я дивлюсь, зачем, бесправно, то, что тайна, делать явно.
Мысль людская своенравна. Для чего любовь — стыдить?
Всякий срок здесь — слишком рано. День придет, не тронь тумана.
О, любовь — сплошная рана. Рану — нужно ль бередить?

Если тот, кто любит, плачет, это только то и значит,
Что в себе он жало прячет. Любишь — знай же тишину.
И среди людей, средь шума об одной пусть будет дума,
Но красиво, не угрюмо, скрытно, всё люби одну.


 1.СКАЗ О РОСТЕВАНЕ, ЦАРЕ АРАБСКОМ

Был в Арабии певучей царь от бога, царь могучий,
Рати сильного — как тучи, вознесенный Ростеван.
Многим витязям бессменный знак и образ несравненный,
Птицезоркий, в зыби пенной всё увидит сквозь туман.

Был красивым он и в слове. Дочь имел, дитя любови:

Солнце — очи, ночи — брови, вся — звезда среди светил.
Петь о деве пышнокудрой может разве только мудрый,
Облик девы чернокудрой многих вмиг поработил.

Кто на это солнце глянет, вдруг ее рабом он станет,
Сердце, душу, ум заманит та, чье имя Тинатин.
Да навек пребудет славным, средь столетий полноправным.
Это имя, солнцеравным, будет имя — властелин.

Царь, когда красы царевны в возраст влились полнопевный
Сόзвал знатных и, безгневный, посадил вокруг себя.
Молвил: «Вот предмет совета. Роза знает время цвета.
Отцвела — нет больше лета, сохнет, венчик свой дробя.

Солнце всходит и садится. Село — смотрим, тьма дымится.
Ночь безлунная клубится. День исчерпан мой сполна.
Потускнела позолота. Старость — груз. Нет горше гнета.
Вот умру — одна забота. И дорога всем — одна.

Где же свет, что тьму просветит? Пусть ваш разум мне ответит.
Пусть венец чело отметит светлой дочери моей».
Все ответили, вздыхая: «Речь твоя зачем такая?
Роза, даже отцветая, всех душистей и светлей.

И ущербный месяц ясен. Луч звезды вполне прекрасен,-
Спор звезды с луной напрасен. Так, о царь, не говори.
От тебя и злое слово — всем нам крепкая основа.
Лик же солнца золотого, дочь твоя, светлей зари.

Дай ей царство, дай царенье. Быть женой ей назначенье.
Но от бога смысл правленья ей указан с вышины.
Отлучался ты когда-то — и сияла без заката.
Уж когда в пещере львята — львица, лев вполне равны».

Автандил вождя был сыном. Он в изяществе едином
Кипарисом по долинам между стройными блистал.
Как хрусталь был знаменитый, звездной шествовал орбитой,
С Тинатин мечтою слитый, без нее он увядал.

Как цветок среди тумана, страсть была в нем скрытой. Рана,
Роза страсти, вновь румяна стала, чуть предстал пред ней.
О, любовь есть истязанье. Тот, кто любит, весь — терзанье.
Всё ж он жаждет приказанья углем стать среди огней.

В час как деве безгреховной царь велел, беспрекословный,
Власти дать приять верховный, веселился Автандил:
«Тинатин — как блеск запястья. Ей пристойно полновластье.
Видеть солнце — это счастье, лик ее — источник сил».

Царь, как мрак дробя алмазом, повелел своим приказом:
«Да пребудет царским глазом, царской волей Тинатин.
Приходите все арабы. В похвалах не будьте слабы,
Здесь — сверканье, и, когда бы ночь была, она — рубин».

Все арабы приходили. Знатных блеск умножен в силе.
Видит крепость в Автандиле многотысячность бойцов.
Весь порядок воинств явлен. И когда был трон поставлен,
Всем народом он прославлен: «Свет его превыше слов».

Тинатин, лицом сияя, воле царской послушая,
Вся горела, золотая, и венец он возложил,
Скипетр дал он чернобровой, дал ей царские покровы,
И она звездою новой воссияла средь светил.

Царь ушел, воздав почтенье. Вознеслись благословенья.
Были молвлены хваленья. Звон кимвалов с звуком труб.
Новый царь с лицом царицы был как в тучке лик денницы:
Цвета ворона — ресницы, пурпур зорь — изгибы губ.

Мнится ей, что недостойна трон отца занять, и стройно
Стан склоняет, беспокойно слезы льет, как дождь в саду.
И отец, увещевая, молвит: «Чадо — жизнь двойная.
Мне равна ты, дочь родная. Я в огне, и я в бреду.

День прошел. Был пир веселый. Пили, ели — точно пчелы
На цветах. Один тяжелой думой царь был омрачен.
С наклоненной головою он сидел перед толпою.
Шепот шумной шел волною: «Отчего печален он?»

Крася ликом пир медовый, властный в бой вести суровый
И как лев скакнуть готовый, солнцеликий Автандил
Был с Согратом знатным рядом, и его проворным взглядом
«Почему так чужд отрадам царь?» — он быстро вопросил.

«Верно, мысль пришла какая, неприветная и злая. —
Отвечал Сограт, вздыхая, — горя — нет, и весел — час».
Автандил сказал: «Так спросим. Слово шуточное бросим.
Мы без пользы тяжесть носим. Почему стыдит он нас?»

Автандил с Согратом встали, кубки полные им дали,
И веселые упали на колени пред царем.
Говорит Сограт шутливый: «Царь, ты точно день дождливый,
Нет улыбки, нет красивой на немом лице твоем».

И добавил он лукаво: «Впрочем, сердце в скорби право:

Дочь твоя — одна забава, все богатства раздала.

Не давай ей пышной части, и, лишивши царской власти,

Упасешься от напасти и уволишься от зла».

Усмехнулся царь. Такого ожидать не мог он слова.
На советчика скупого всё же глянул он светло.
«Я ценю твое раченье. И достоин ты хваленья.
Но скупое попеченье никогда ко мне не шло.

Нет, не в том моя забота. Старость близится, дремота.
И остаться неохота без достойного бойца.
Дней увяло всё цветенье, и не передал уменья
Быть бойцом без посрамленья никому я до конца.

Это правда, дочь имею, холил дочь, обласкан ею.
Всё ж я сына не лелею. Не дал бог. И нет уж сил.
Кто здесь луком отличится? Или в мяч со мной сразится?
Автандил едва сравнится, ибо я его учил».

Гордый юный, весь — стремленье, слушал эти восхваленья,
И с улыбкою смиренья затаил он торжество.
Как улыбка та пристала к лику юного, где ало
Рот горел,— как снег блистала белизна зубов его.

Царь спросил: «Чего смеешься? И чего ты робко жмешься?
Ну, зачем не отзовешься? Или я тебе смешон?»
Юный молвил: «Разрешенье дай сказать мне, в оскорбленье
Не вменяя дерзновенья. Да не буду осужден».

Царь ответил: «Молви слово. Не приму его сурово.
Скрепа клятвы — святость крова, имя светлой Тинатин».
Автандил сказал: «Так смело молвлю: хвастаться не дело.
Но моя б стрела поспела в цель верней, о властелин!

Под твоими я ногами прах. Но, меряясь стрелами,
Буду первый — пред полками эту клятву я даю.
«Кто со мной в стрельбе сравнится?» — ты сказал. Тут что ж судиться.
Может этот спор решиться лишь с мячом, стрелой, в бою».

Царь сказал: «Не будем вздорить, на словах не стану спорить.
Дайте лук. Чье имя вторить будут после, так решим.
Пред свидетелями в поле будем мы на вольной воле,
Там о нашей молвят доле: кто ловчей, победа с ним».

Автандил повиновался. И на том их спор прервался.
Каждый весел был, смеялся. Чуждым был им взгляд косой.
Был заклад меж них скрепленный: тот, кто будет побежденный,
С головою обнаженной, три он дня ходи такой.

Если ж кто стрелой лишь ранен, прочь бежит, но бег обманен,
Нет исхода, неустанен этот ток разящих стрел.
И не зеленью, не новью,— все поля покрылись кровью,
Бог, исполненный любовью, в небе гневом возгорел.

Кто смотрел на Автандила, как рука его стремила
Ход стрелы, как верно била, как к нему кругом всё шло,
Видя зрелище такое, сердце словом тешил вдвое:
«Он прекрасен, как алоэ, что в Эдеме возросло».

Минул день, зверям печальный. Смерян бег равнины дальней.
На краю поток хрустальный об утес волну дробил.
В темной чаще звери скрылись. Кони там бы не пробились.
Отдыхали, веселились Ростеван и Автандил.

Нет предела их утехам. И один сказал со смехом:
«Метче я!» Другой же эхом: «Метче я!» — сказал в ответ.
И зовут двенадцать верных. «Чьих же больше стрел примерных?
Счет чтоб был из достоверных. Правда — сплошь, а лести — нет»,

Отвечают: «Затемненья правде нет, и, без смягченья,
Ты не выдержишь сравненья, царь, тебе враждебен счет.
Хоть убей нас, нет нам дела, но тебе мы скажем смело:
Где его стрела летела, зверь ни шагу там вперед.

Всех две тысячи убили. Двадцать лишку в Автандиле
Смерть нашли. В той меткой силе промах луку незнаком.
Как наметит, так уж строго — зверю кончена дорога.
А твоих собрали много стрел, рассыпанных кругом».

Царь смеется, смех кристален. Злою мыслью не ужален,
Он ничуть не опечален. «Что ж, победа не моя».
За приемного он сына рад — в том счастье, не кручина.
Любит сердце — что едино, любит роза соловья.

Миг вкушая настоящий, вот сидят они у чащи.
Как колосьев строй шуршащий, смотрит воинов толпа.
Возле них двенадцать смелых, ни пред чем не оробелых.
Видно, как в лесных пределах вьется водная тропа.


2. СКАЗ О ТОМ, КАК ЦАРЬ АРАБСКИЙ УВИДЕЛ ВИТЯЗЯ,
 ОДЕТОГО В ТИГРОВУЮ ШКУРУ

На опушке, над потоком, в тоскованье одиноком,
Странный витязь был, в глубоком размышленье над рекой.
За поводья вороного он коня держал, и снова
Слезы лились из немого сердца, сжатого тоской.

Как небесными звездами, всё сияло жемчугами,
Млели нежными огнями и доспехи и седло.
Был как лев он, но стекали слезы, полные печали,
По щекам, где розы вяли, а не искрились светло.

Был в кафтан одет он бурый, был покрыт тигровой шкурой,
И сидел он так, понурый, ликом сумрачным склонясь.
Толстый хлыст в руке был зримым. Так сидел он нелюдимым.
Точно был окутан дымом, весь — волшебный, весь — томясь.

Раб идет к нему с вопросом от царя, но пред утесом
Вид тех слез, подобных росам, точно стать ему велел.
Пред такою силой горя замолчи или, не споря,
Плачь, как плачет в пропасть моря дождь, узнавши свой предел.

Раб в великом был смущенье, трепетанье и сомненье,
И смотрел он в удивленье на печального бойца.
«Царь велит прийти»,— сказал он наконец, вздыхал и ждал он.
Витязь нем, и не слыхал он, не поднимет вверх лица.

С наклоненным книзу ликом, весь в забвении великом,
Не внимал окружным крикам, изливал с слезами кровь.
Длил он странные рыданья, трепетал в огне сгоранья,
Нет терзаньям окончанья, слезы льются вновь и вновь.

Свеян ум его куда-то. Мысль его свинцом объята.
Раб идет путем возврата, не добившись ничего.
Снова царское посланье повторял, но нет вниманья,
Никакого нет вещанья розоцветных губ его.

Раб вернулся без ответа. «На мои слова привета
Он был глух. Мой взор от света солнца яркого погас.
Я жалел его невольно. Сердце билось больно-больно.
Вижу, ждать уже довольно, протомился целый час».

Царь дивился. Дивованье перешло в негодованье.
Изрекает приказанье он двенадцати рабам:
«Вы оружие берите, осей толпой к нему идите
И скорее приведите мне того, кто медлит там».

Исполняя приказанье, вот рабы идут. Шуршанье
Слышно ног, звенит бряцанье их доспехов. Витязь встал,
Весь в слезах еще. Но взором вскинул. Видит, тесным хором,
Люди с воинским убором. Вскрикнув: «Горе!» — замолчал.

Вытер он глаза руками, укрепил колчан стрелами,
Меч с блестящими ножнами. Вот на быстром он коне.
Что ему — рабы, их слово? Направляет вороного
Прочь куда-то, никакого им ответа,— он во сне.

Тут, его схватить желая, вмиг — к нему толпа живая,
Вот рука, и вот другая устремилась. Смерть им в том.
Одного он о другого раздробил, рукою снова
Чуть махнул — убил, иного до груди рассек хлыстом.

Пали трупы вправо, влево. Царь кипит, исполнен гнева.
Он кричит рабам, но сева смерти жатва собрана.
Юный даже и не глянет на того, кого он ранит,
Кто домчится, мертвым станет,— участь всем пред ним одна.

Царь разгневан, горячится, на коня скорей садится,
С Автандилом вместе мчится, чтоб надменного настичь.
Но, как в искристом тумане, как на сказочном Мерани,
Не принявши с ними брани, он сокрылся, кличь не кличь.

Увидав, что царь в погоне, что за ним несутся кони,
Он, в мгновенной обороне вдруг, хлестнув коня, исчез.
Точно в пропасть провалился или в небо удалился.
Ищут — нет, и след сокрылся. Ничего. Как в мгле завес.

Хоть следов копыт искали — нет, исчез в какой-то дали.
Словно призрак увидали, призрак был один лишь миг.
По убитым плачет кто-то. И о раненых забота.
Молвил царь: «Пришла работа. Видно, злой нас рок настиг».

Он сказал: «Всех дней теченье было только наслажденье.
Бог изведал утомленье — видеть счастье без конца.
Вот и стал восторг обманен,— как и всё, непостоянен, —
Я всевышним насмерть ранен, отвратил он свет лица».

Так вернулся он, угрюмый, затенен печальной думой.
Вмиг забыты были шумы состязаний и пиров.
Стон кругом сменялся стоном. Грусть царя была законом.
Не приученный к препонам, дух легко упасть готов.

Ото всех сокрытый, а дальней царь сидел опочивальне,
Размышлял он всё печальней, что погас веселья свет.
Видел только Автандила. Все рассеялись уныло.
Арфа вздохи не струила, стук не слышен кастаньет

Тинатин о той потере счастья слышит. В полной мере
Чувство в ней. Она у двери. И к дворецкому вопрос:
«Спит ли он, или не спит он?» Тот в ответ: «В тоске сидит он.
И ни с кем не говорит он. Стал он темен, как утес.

Автандила лишь, как сына, приняла его кручина.
Витязь в этом всем причина, странный витязь на пути».
Тинатин рекла: «Уйду я. Но коль спросит он, тоскуя.
В тот же час к нему приду я, как велит к себе прийти»

Царь спросил: «Где та, в которой ключ живой, что точит горы,
Свет любви, что тешит взоры?» Был ответ ему тогда:
«К бледной к ней достигло слово, что печаль в тебе сурова.
Здесь была. И будет снова. Лишь скажи, придет сюда».

Царь сказал: «Скорей идите и ко мне ее зовите.
Лишь в одной жемчужной нити красота всегда светла.
Пусть отцу вернет дыханье. Пусть излечит тоскованье.
Ей скажу, о чем терзанье, отчего вдруг жизнь ушла».

Вняв отцовское веленье, Тинатин, как озаренье,
Полнолунное виденье, перед ним блестит красой.
Он ее сажает рядом, смотрит полным ласки взглядом,
И целует, и к отрадам вновь открыт своей душой.

«Почему не приходила? Или звать мне нужно было?»
Дева кротко возразила: «Царь, когда нахмурен ты,
Кто дерзнет к тебе явиться? Пред тобой и день затмится.
Пусть же ныне разрешится этот скорбный дым мечты».

Он сказал: «Родное чадо! Быть с тобой — моя услада.
Грусть прошла, ты радость взгляда, точно зелья ты дала,
Чтоб рассеять муку властно. Но хоть я терзался страстно,
Знай, не тщетно, не напрасно мысль к печальному ушла.

Повстречался мне безвестный витязь юный. Свод небесный
Был красой его чудесной словно радугой пронзен.
Я не мог узнать причины слез его, его кручины.
Хоть в красе он был единый, но меня разгневал он.

Чуть ко мне метнувши взором, вытер слезы, скоком скорым
На коня вскочил,— я спорым овладеть велел, но вмиг
Разметал моих людей он. Кто он? Дьявол? Лиходей он?
Я без слова был осмеян. Вдруг исчез, как вдруг возник.

Был ли он иль нет, не знаю. Горький ад на смену раю
Я от бога принимаю. Прошлых дней погашен свет.
Этой скорби не забуду, не бывать такому чуду,
Сколько дней я жить ни буду, мне веселья больше нет».

В голос звук вложив напева, «Соизволь,— сказала дева, —
Слово выслушать без гнева. Обвинять нам хорошо ль
Этот промысел всезрящий? Бог и к мошке добр летящей.
Если он раскинул чащи, разве в них он дал нам боль?

Если витязь был телесным, не видением чудесным,
На земле другим известным он, конечно, должен быть.
Встанет весть, придет к нам слухом. Если ж он лукавым духом
Был и скрылся легким пухом, что ж тоской себя губить.

Вот совет мой, повелитель: над царями ты правитель.
Зри кто хочет,— где тот зритель, чтобы твой измерил свет?
Так пошли людей — пусть ищут, целый мир пускай обрыщут,
Уж они ответ отыщут, смертный это или нет».

Царь зовет гонцов проворных, между лучшими отборных,
Чтобы в поисках дозорных не жалели ни труда,
Ни стараний, ни усилий, чтобы каждого спросили,
Где тот витязь, гордый в силе, и чтоб шли скорей туда.

Вот гонцы в далекой дали. Целый год они блуждали.
Никого не увидали, кто бы витязя встречал.
Все напрасны вопрошанья. Бесполезны их исканья.
Были долги их блужданья,— был успех их вовсе мал.

Пред царем рабы предстали. Преисполнены печали,
Так его оповещали: «Хоть искали мы везде,
Труд бесплоден был, хоть честен, — нам скорбящий лик уместен,
Никому он неизвестен. Укажи, искать нам где?»

Молвил царь: «Мне дочь сказала правду. В скорби смысла мало.
Здесь змея являла жало - это был нечистый дух.
Мне мой враг был с неба свеян, это им я был осмеян.
Да блудит среди затей он,— чист мой взор и волен слух».

Позабыт им дух лукавый. Снова игры и забавы.
Песнопевец ищет славы. Закрутился акробат.
Юным царь велел и старым веселиться.
Светлым чарам Нет предела. Царским даром не один опять богат.

Автандил — полуодетый. Вкруг него играют светы.
Арфы звон, и песни спеты. Вдруг гонец от Тинатин,
Черный раб в его покое: «Та, чей образ — лик алоэ,
Шлет веление такое: к ней иди, о господин».

Светлой вестью очарован, Автандил встает, взволнован.
Тот наряд, что облюбован, самый лучший, он надел.
 Видеть розу, быть с любимой — в том восторг незаменимый.
С красотою несравнимой быть — пленительный удел.

Автандил идет к ней смело. Ни пред кем не оробела
Мысль его. И пусть горела много раз слеза о ней,
Хочет видеть лик певучий той, чье пламя — свет горючий
Молний, рвущихся из тучи, кто горит луны сильней.

Та жемчужина жемчужин. С горностаем свет тот дружен.
Смотрит взор обезоружен. Ткань на нежной — без цены.
Сердце жгущие ресницы — словно ночь вокруг зарницы.
Шея млечна у царицы, косы тяжкие черны.

Хоть одета в свет коралла, но печали не скрывала,
Автандила привечала, сесть велит ему она.
Юный сел пред ней смиренно. Сердце любит, сердце пленно.
Взор во взор глядит забвенно. Мысль усладой зажжена.

Витязь молвит: «Ты, златая, светишь, страхи рассевая.
Вот, я нем. В зарю вступая, месяц солнцем вмиг сожжен.
Я не мыслю на досуге. Я не вихрь на вольном луге.
Но в каком волшебном круге, чем твой грустный ум смущен?»

Вот изящными словами, выбрав их, как меж цветами
Те, что ярче лепестками, привлекают больше глаз,
Дева молвит: «Хоть со мною не одною ты стеною
Разделен, но я не скрою — страх твой странен мне сейчас.

Но скажу сперва пред другом, чем терзаюсь, как недугом.
Помнишь день, когда над лугом, близ утеса над рекой,
Над водой реки хрустальной некий витязь был печальный,
Как слезу с слезой хрустальной лил он, мучимый тоской?

С той поры томлюсь всегда я. Мысль о нем, не уставая,
Жалит, жалит, точно злая быстролетная оса.
Знаю я, что ты из смелых. Так ищи его в пределах
Всей земли — до тучек белых, что восходят в небеса.

Сердце в чувстве сердцу радо. Хоть меж нас была преграда,
Но без слов, лишь силой взгляда, увидала ясно я,
В одиноком отдаленье, что в любовном ты плененье,
Что горишь в изнеможенье и дрожит душа твоя.

Видим зорко мы друг друга. Будет мне твоя услуга
Точно витязю кольчуга,— и к тебе идет она.
Ты ведь витязь несравненный. И, любя, ты любишь, пленный.
Витязь тот — твой брат забвенный. Мысль искать его должна.

Ты любовь мою удвоишь. Скорбь мою ты успокоишь.
Злого демона укроешь. И, фиалками маня,
Свеешь розы, расцветишься. И потом ты озаришься,
Лев, ты к солнцу возвратишься, встречу, встретишь ты меня.

Так ищи же мне в угоду. Трижды год уйдет пусть к году.
Но не канул же он в воду. Если ты найдешь его,
Приходи, увенчан славой. Если ж нет, он дух лукавый.
К розе нежной холод ржавый зла не свеет своего.

Мой расцвет не затемнится. О, клянусь, любовь продлится.
Пусть хоть солнце воплотится, мужем став,— с ним сердце слив,
Преисподняя пусть злая отсечет меня от рая,
В сердце мне любовь, терзая, смертью внидет, нож вонзив».

Витязь молвил: «Лик денницы! Почему дрожат ресницы?
Почему агат царицы в трепетанье огневом?
Заслужил ли подозренье? Смерти ждал --и жить веленье
Получил. В повиновенье буду я твоим рабом».

Он сказал еще: «Златая! Ты заря, ты солнце, рая.
Бог всевышний, создавая, быть тебе здесь солнцем дал.
Ты велишь — идут планеты. Весь тобой я в блеск одетый.
Мой цветок, живые светы взяв в себя, пребудет ал».

Луч — к лучу, и к слову — слово. Вот они клянутся снова.
Сердце нежное — медово, и любовь подтверждена.
Все минувшие печали чем-то очень легким стали.
Зубы белые блистали, как от молний — вышина.

О, какая им утеха — быть вдвоем, как с эхом эхо,
Средь веселья, шуток, смеха говорят о ста вещах.
Молвит он: «Тебя, златая, можно знать — лишь ум теряя.
Сердце вспыхнуло, сгорая, сердце — пепел, жгучий прах».

Но пришел конец усладам. Он прильнул к кристаллу взглядом,
Побледнел — и слезы градом. Хоть ушел, да не ушел.
Незнакомое с обманом, сердце он, в горенье рьяном,
Отдал сердцу. Так к румяным розам льнут касанья пчел.

Он сказал себе: «Златая! Вот уже разлучность злая.
И рубин мой, увядая, стал желтее янтаря.
Без тебя как быть в разлуке? Но стрела готова в луке.
В честь любимой сладки муки. Смерть приму — тобой горя».

Он в постели, сны мятутся. Брызги слез обильно льются.
Как листки осины бьются, как, скорбя, он трепетал.
Странен уху шорох каждый. Дух его исполнен жажды.
Стала пытка пыткой дважды,— сон о ней он увидал.

В том терзанье отлученья - ревность, помыслы, мученья.
Слез горячих истеченье — словно нитка жемчугов.
Но тревожный сон напрасен. Брезжит день — он снова ясен.
На коне своем, прекрасен, едет, путь принять готов.

За дворецким в зал приемный посылает, и, хоть скромный,
Но в стремленье неуемный, он царю реченье шлет:

«Мысль мою, о царь, не скрою: ты царишь над всей землею.
Весть о славе, взятой с бою, да ко всем кругом придет.

В путь пойду и не устану. Воевать с врагами стану.
Если недруг, в сердце рану нанесу в честь Тинатин.
Непокорный да смутится, а покорный веселится.
Ток даров не прекратится. Да горит огнем рубин».

Изъявив благодаренье, царь ответил: «Лев! Стремленье
Рук твоих — всегда в сраженье. Смелость молвит твой совет.
В путь иди, в страну чужую, позволенье я дарую.
Но коль ты разлуку злую будешь длить, мне счастья нет».

Пред лицом царя представши и почтение воздавши,
Витязь молвит: «Услыхавши звук похвал, я изумлен.
Сколько счастья в этом звуке! Легче с ним расстанья муки.
Бог уменьшит час разлуки. Светлый лик твой — мне закон.

Мысль свидания лелею». Царь упал к нему на шею.
С полной нежностью своею в нем он сына целовал.
Нет таких, как эти двое. Бьется сердце в них благое.
Засветило ретивое в Ростеване слез кристалл.

Вот уходит витязь смелый в чужеземные пределы.
Двадцать дней уж день он белый с черной ночью слил в одно.
В ней, златой, восторг вселенной, клад сокровищ сокровенный,
С Тинатин он мыслью пленной, ею сердце зажжено.

Входит в горы, входит в долы. Чуть он где, там пир веселый.
Речи вьются, точны пчелы. Все приносят щедрый дар.
Солнцеликим, светловзорым, в переходе этом скором,
Слух склоняя к разговорам, он не медлит в свете чар.

У него была твердыня. Замок горный на вершине.
Три он дня там медлит ныне. Шермадин — как верный с ним.
Вся душа его, вся сила, сердце всё — для Автандила,
Но ему безвестно было, тот горит огнем каким.

Витязь молвит Шермадину: «Стыдно мне, но стыд содвину.
Я скрывал свою кручину. Но теперь откроюсь, верь.
Были пытки, были грозы. Я ронял несчетно слезы.
Но от той жестокой розы — луч отрады мне теперь.

К Тинатин моя истома. К ней любовь, о ней вся дрёма.
Без конца у водоема слезы к розе лил нарцисс.
Боль открыть не мог доныне. Я томился, как в пустыне.
Но теперь конец кручине. Упованья мне зажглись.

Мне сказала: «Неустанный, ты ищи, где витязь странный.
А когда вернешься, жданный, сердцем всё возьмешь свое.
Ты как цвет к цветку над лугом. Лишь тебя возьму супругом».
Пусть утрачу счет услугам. Раб, да вознесу ее.

Я ведь витязь, — так прилично мне служить ей безгранично
.Верность трону лишь обычна. Раз слуга, служи вовек.
Взяв ее бальзам сладимый, стих пожар неукротимый.
Если ж в далях беды зримы, встреть их, встреть — как человек.

Между всех, кто подчиненный, ты один мне приближенный,
Связан дружбой неуклонной я с тобою. Потому
Над моею всей дружиной ты владыка будь единый,
Лишь тебе тот рой орлиный я доверю одному.

Правь же твердою рукою. Для бойцов, идущих к бою.
Ты пример являй собою. И к двору посланья шли.
И в дарах будь вне сравненья. Будь мое здесь повторенье,
Чтоб мое исчезновенье и заметить не могли.

Мною будь в военной славе и в охотничьей забаве.
Так три года честно правя, тайну свято сохраняй.
Может быть, мое алоэ будет цвесть себе в покое.
Если ж встречу роковое — плачь по мне, скорби, вздыхай.

Шли царю оповещенье, что — увы! — пришло затменье.
Будь как пьян от огорченья. «Нежеланна смерть. — Скажи: —
В край, откуда нет возврата, он ушел». Сребро и злато,
Всё раздай, чем жизнь богата, и ничем не дорожи.

Ты поможешь мне — отменно. Пусть погибнет то, что бренно.
Но про душу, неизменно помня, медли забывать.
Сон и смерть — в черте соседства. Вспомни наше малолетство
И, мое воспомнив детство, сердцем будь ко мне как мать».

Слышит раб — и весь слезами залился, как жемчугами,
Меркнет взор его, огнями беспокойными сквозя.
«Сердце ль будет веселиться, коль тебя оно лишится?
Но когда твой дух стремится, удержать тебя нельзя.

Мне велишь принять господство. У меня какое ж сходство
Есть с тобою? Превосходство вижу мысли я другой:
Будешь ты один, я внемлю. Лучше ж пусть уйду я в землю.
Но разлуки не приемлю. О, возьми меня с собой!»

Витязь молвил: «Все сомненья прочь отбрось без промедленья.
Тот, кто любит, в ком томленье, пусть лишь в обществе своем
Он тоскует, бродит, бьется. Жемчуг даром ли дается?
Кто ж изменник, да смеется, в сердце раненный копьем.

Тайны кто моей достоин? За тебя же я спокоен.
Будешь верным мне, как воин. Укрепляй оплот твердынь.
Враг забудет приближенье. И, быть может, дней теченье
Принесет мне возвращенье. Боже, вовсе не покинь!

Рок, губя, не знает счета, сто ли здесь, один ли кто-то.
Духов благостных забота не оставит. Верь судьбе.
Не вернусь я в срок трехлетний — ткань надень темней, бесцветней.
Чтоб почтен ты был приветней, дам я грамоту тебе».

 
3. ГРАМОТА АВТАНДИЛА К ЕГО ПРИВЕРЖЕННЫМ

Пишет к верным витязь славный: «Вы, чей дух всегда исправный,
Приказаньям, тенью равной, внявши, верил и служил, —
Здесь мой голос полнозвучно, да прочесть не будет скучно,
Я пишу собственноручно, прах пред вами, Автандил.

Вы, наставники, внемлите. Вы, приверженцы, склоните
Слух. Вы, юноши, спешите мне внимать, собравшись в круг.
Я хочу на дней теченье только петь, побыть лишь в пенье,
А дневное прокормленье — руки мне дадут и лук.

Я одно замыслил дело, И до дальнего предела
Я один направлюсь смело. Буду странствовать я год.
Я прошу лишь о едином: если враг к моим дружинам
Подойдет разящим клином — верный пусть отпор найдет.

Повинуйтесь Шермадину все, как мне, как господину.
Как отец сияет сыну, будет солнцем он для вас.
С ним и роза не завянет, никого он зря не ранит,
Если ж злой кто — воском станет и растопится сейчас.

Вам известно, как росли мы, тем же чувством единимы.
Он как брат мне, сын любимый. Он второй вам Автандил.
Рог — ему. Его веленья да свершат без промедленья.
Если ж нет мне возвращенья, пусть бы каждый погрустил».

Свиток с выбором богатых слов, сияющих закатом.
Препоясался он златом и, чтоб ехать одному,
Приготовился. Дружины строй построили единый.
«Я поеду вдоль равнины», — молвил он, — не ждал в дому.

Он не хочет быть с бойцами. Расстается он с рабами.
Поспешает тростниками. Хочет быть теперь один.
Никого ему не надо. Грусть в пути ему услада.
Есть жестокая для взгляда солнце-роза, Тинатин.

В ликованье одиноком конь промчался полным скоком.
Вот уж он невидим оком, и кругом не взглянет он.
Кто бы с ним ни повстречался, меч его не засвечался,
Ибо сумрак в нем качался, нежной грустью осенен.

А бойцы его, в печали, всё властителя искали,
Но нигде им не сверкали блески жданного лица.
Лица их в тоске бледнели. Где он? Где? В каком пределе?
И того, кого хотели, тщетно ищут без конца.

Лев! Кого на месте львином бог поставит господином?
Шел тот возглас по дружинам. Ищут там и ищут тут.
Вопрошают, слышат вести: «Образец высокой чести,
Нет его, но был в том месте». И дружины слезы льют.

Всех воителей отборных, благородных и придворных,
Для решений договорных Шермадин сзывает в круг.
Им он грамоту читает, каждый слышит и рыдает,
Каждый грудь себе терзает, точно в тяжкий впал недуг

Все сказали: «Без него мы — будем кем иным ведомы?
Он тебя в свои хоромы с должным правом посадил.
В чем ни будет повеленье, наше в нем повиновенье».
И решению хваленье воздают по мере сил.


4. СКАЗ О ТОМ, КАК АВТАНДИЛ ИСКАЛ ТАРИЭЛЯ

Есть свидетельство Писанья, что достойно состраданья
Видеть тленье увяданья в розоцветных лепестках.
Роза нежная румяна — пред рубином Бадахшана,
Но от едкого тумана алый цвет — морозный прах.

Автандил, в тоске беззвучной, по равнине едет скучной,
Стук копыт четырезвучный беглеца уносит вдаль.
За арабские пределы он уехал, онемелый,
Грусть его — как колос спелый. «Близ нее прошла б печаль».

Свежий снег упал с морозом. Жало изморози — розам.
Сердце, отданное грозам, он хотел пронзить не раз.
«Рок умножил в девяносто раз печали, даже до ста, —
Он промолвил.— Это просто неизбывность. Горький час.

Уж забыл я ликованье, арф и звонких лир бряцанье
И свирели напеванье, той, чье имя нежно, най».
Так в печали безответной вянет пламень розоцветный.
Но в сердечной мгле заветной молвил он: «Не унывай».

Так не вовсе он туманным был в томленье нежеланном.
По местам он ехал странным, не теряя час в домах.
Спросит тех, кто на пороге и кого встречал в дороге.
Взоры грустного не строги — будит ласку он в сердцах.

Ищет он того, чье горе током слез наполнит море.
Прах — постель ему в просторе, а подушкою — рука.
И в разлуке с дорогою мыслит: «Сердцем я с тобою.
Но желанней мне, не скрою, смерть, чем жгучая тоска».

По всему лицу земному, по простору мировому,
По всему его объему он блуждал, не найден след,
И ни с кем он не спознался, кто б с тем витязем встречался.
Срок в три месяца остался,— и трех лет уж больше нет.

Прибыл он к стране безлюдной, неприветливой и скудной.
Проезжал дорогой трудной. Не встречал он никого.
Только скорбь в стране пустынной. Только ряд сомнений длинный.
Вечный помысел кручинный об избраннице его.

Он достиг в пути до склона мощных гор. Кругом — зелено.
Многолиственное лоно опускалося к воде.
Лес вокруг, а там равнина. Но пред ней бежит пучина.
Путь в семь дней возьмет ложбина. Но не виден мост нигде.

Круговым путем блуждая и со вздохом дни считая,
Счел, что в сроках всех до края — лишь два месяца ему.
И скорбит, томясь тоскою: «Как же тайну я открою?
Не родишь себя собою. Не изменишь в солнце тьму».

Он задумался в сомненье. Стал в глубоком размышленье:
«Есть ли смысл мне в возвращенье? Что ж могу сказать звезде?
Сколько дней на вольной воле я блуждал в широком поле.
Что же я узнал? Не боле, как что нет его нигде.

Не вернусь же, будет нужно вновь искать мне, в честь жемчужной,
Снова долгий путь окружный и длиннейший совершать.
Дни меж тем свершатся срока. Будет плакать ум и око.
Шермадин, скорбя глубоко, будет смерть мою вещать.

Он к царю пойдет. Заплачет. Нет меня, я умер, значит.
Мысль иная мне маячит, не хочу я скорби их.
Я везде искал, блуждая. Так не скроюсь, пропадая,
А вернусь». И он, рыдая, спутан в мыслях был своих.

«О, зачем,— сказал,— со мною ты дорогою кривою
Ходишь, боже? Всей землею я обманут на пути.
Или я искал напрасно? Мысль — гнездо, где всё злосчастно.
Уж не будет в сердце ясно. Уж печалям не пройти».

Снова молвит: «Но терпенье лучше тяжкой мглы сомненья,
Смерть не ищет ускоренья. Да не давит грудь беда.
Что без бога здесь я значу? Лишь напрасно слезы трачу.
Если он не шлет удачу — не случится никогда.

Все, какие есть, созданья видел я среди скитанья
Но о витязе том знанья не имел никто из них.
Не достигнешь цели стоном». Он спускается по склонам.
Тихо едет по зеленым побережьям вод лесных.

Ропот вод, дерев шуршанье будят в нем воспоминанье
О тщете его исканья. Он коня пускает в скок.
Сила длани истощилась. Гордость сердца замутилась.
Ширь долин пред ним открылась. Путь его еще далек.

Он решает возвращенье. Но сердечное мученье
Вздохи льет, воскликновенья. Он глазами мерит путь.
Целый месяц всё сурово. Лика нет нигде людского.
Звери там, и звери снова. Стрел не хочет в них метнуть,

Но хоть весь истосковался, сын Адама в нем сказался —
Автандил проголодался. Застрелил дичину он.
Наземь сел над тростниками. Трав сухих сложил с сучками.
Высек пламень, огоньками для него костер зажжен.

Он коня пустил кормиться. Мясо жарится, дымится.
Вот к нему отряд стремится странных всадников, их шесть.
Молвил: «Бег коней отличен. Вид безвестных необычен.
Он разбойникам приличен. Что-то скрытое здесь есть».

Взял он в руку лук и стрелы и предстал пред ними смелый.
Меж брадатых онемелый, безбородый был ведом.
Он шатался, словно пьяный. Голова его от раны
Кровью искрилась румяной. Он казался мертвецом.

Витязь молвил: «Братья, кто вы? Увидав, как вы суровы,
Думал я — к добыче новой здесь разбойники спешат».
 — «Помоги нам,— отвечали.— Будь без страха и в печали.
Будь нам друг, чтоб мы рыдали, видя твой грустящий взгляд»

С опечаленными ими, как окутанными в дыме,
Речь ведет он: «Как вам имя?» Говорят они в ответ:
«Без печали мы, три брата, жили весело, богато
Там, где крепость ввысь подъята, в славном крае Кхатаэт

Слышим, зверь есть для ловитвы. Снарядившись, как для битвы,
Мы отправились в гонитвы, взяв бесчисленных бойцов.
Мы стреляли с звонким криком и в веселии великом,
Взгляд остря на звере диком, мчались возле берегов.

Тех стрелков, что были с нами, мы срамили не словами —
Метко бьющими стрелами. Утверждал любой из трех:
«Лучше я, чем ты, стреляю».— «Нет, я метче попадаю».
Спорам нет конца ни краю. Кто же в споре будет плох?

Нагрузив оленьи шкуры на бойцов, весь строй их хмурый
С грузом той добычи бурой отпустили мы домой.
Всех защитников отправив, луконосцев лишь оставив,
Сердце вдосталь позабавив, всё ж мы тешились стрелой.

Конским бегом пыль взметая, в зверя в скоке попадая,
Наша вся семья младая веселилась по лугам,
По лесам и по пещерам. Смерть оленям и пантерам!
Взвидим птицу в лете сером, вмиг падет, как камень, к нам.

Споры, шутки, смехи, шумы. Вдруг мы видим: полный думы,
Витязь мрачный и угрюмый, на коне он вороном.
Как на сказочном Мерани. И тигровый мех на стане.
Лик красивый, от сияний небывалым бьет огнем.

Мы глядим на лик блестящий. Трудно вынесть свет горящий.
«Это молний блеск летящий. Это солнце на земле», —
Так шептали в изумленье. И хотели в дерзновенье
Взять того, кто в огорченье слезы лить нам дал во мгле.

Старший, я просил меньшого, пусть мне даст бойца лихого,
Средний просит вороного, младший просит боя с ним.
С младшим оба мы согласны. Да спешит он к схватке, страстный.
Витязь едет, весь прекрасный и ничем не возмутим.

Щеки грустного — как розы. На увядших видны слезы.
Нет в глазах его угрозы. Не заводит с нами речь.
Едет, взор к нам не склоняя. Но тому, кто встал, дерзая,
Участь им дана лихая хлыст его упал, как меч.

Отступив с дороги сами, мы смотрели, как пред нами
Едет он,— тут вдруг руками младший брат его схватил.
«Стой!» — вскричал он с дерзновеньем. Тот размеренным движеньем
Поднял хлыст, одним раненьем брата наземь покатил.

С рассеченной головою пал он, кровь бежит струею,
Как земля он стал с землею,— он, как труп, к земле готов.
Так сражен был дерзновенный, с прахом был сравнен смиренный —
Он же скрылся прочь, надменный,— смел, и светел, и суров.

Нет, чтоб к нам оборотился. Тихо ехал, тихо скрылся,
Вон там блеск его явился. Видишь, солнце и луна».
Видят очи Автандила: он, чей лик есть лик светила.
Быстро грусть в нем проходила. Значит, правда найдена.

Витязь молвит: «Бесприютный я скиталец, в поминутной
Грусти, с грезою попутной, я искал везде того.
Через вас он найден мною. Пусть господь своей рукою
Разлучит нас с скорбью злою. Сердцем так молю его.

Встретил я мое желанье, вижу сердца упованье.
Пусть вам бог пошлет даянья. Пусть излечится ваш брат».
Свой уют им показал он, и еду свою им дал он.
«Брат ваш ранен, и устал он, отдохнуть здесь будет рад».

Так сказал. С судьбой не спорил. Быстро он коня пришпорил.
Свой полет вперед ускорил, точно сокол в вышине.
Так луна горит младая, встречу солнца упреждая.
И заискрится златая радость солнца по луне.

Но, подъехав, многодумный, он замедлился, бесшумный.
«Если речь начать, безумный может в ярость впасть вдвойне.
Мудрый трудное деянье совершит без колебанья
И без спешки, твердость знанья выявляя в тишине.

Если столь он ослепленный и в рассудке поврежденный,
Что и к речи, обращенной с добрым чувством, слеп и глух,
Мы, сойдясь, придем лишь к бою,— или я его рукою,
Или он, сраженный мною,— вновь исчезнет он, как дух».

Автандил сказал: «Продленье колебанья и мученья
Бесполезно. Нет сомненья, не живет он без гнезда.
Пусть исчезнет предо мною хоть за плотною стеною,
Где очаг его, открою и приду к нему туда».

День прошел, и сумрак сходит. Полночь звезды хороводит
Двое суток путь уводит их обоих всё вперед.
И ни слова не сказали. И нигде не отдыхали.
И не ели. Лишь в печали каждый витязь слезы льет.

Вот с вечернею зарею скалы встали над скалою.
В них пещеры над рекою. Возле влаги камыши.
Не исчислить их, считая. И, к утесам припадая,
Мощь деревьев вековая воздымается в тиши.

В плащ одетый желто-бурый, витязь под тигровой шкурой
Въехал в мрак пещеры хмурой. Автандил же бег коня
Правит к древу, осторожен. Слез. Проворный конь стреножен.
Стал кормиться, бестревожен. Вздох послышался, стеня.

Автандил на ветке древа. Смотрит вниз он. Как из зева
Из пещеры вышла дева, в черной мантии она.
С кликом слезы проливала, с плеском волн свой стон мешала
И скитальца обнимала, и печальна, и нежна.

Грустный витязь молвил в горе: «О сестра Асмат! В уборе
Ночи! Мост наш рушен в море. Не найти нам той, что жжет».
И рука его терзала грудь его. И слез немало
Дева с грустным проливала. Каждый стонет в свой черед.

Рвут власы, и лес густеет. Юный кровью пламенеет.
Обнял деву и жалеет, а она о нем скорбит.
Стонут с плачем и мученьем. Стонет эхо повтореньем.
Автандил же с изумленьем на рыдающих глядит.

Дева первая устала. И хоть в сердце было жало,
Вороного провожала в глубь пещерную коня.
Расседлала. Также другу помогла снимать кольчугу.
И печальному досугу предались с закатом дня.

Автандил надивовался. Тут какой-то смысл скрывался.
«Как узнаю?» День занялся. Дева, в черном вся, как ночь,
Вышла, звякнула уздою и воздушною фатою
Вытирает, не пустою хочет помощью помочь.

Подает бойцу доспехи. Он не медлит здесь в утехе.
Здесь ни радости, ни смехи неизвестны никогда.
Обнялись. Поцеловала. Снова было слез немало.
И, одна, глядит устало, вся — печаль и вся — беда.

Автандил бойца младого пред собой увидел снова.
Облик солнца золотого промелькнул, заря ушла.
Дух красавца — дух алоэ. В нем бесстрашно ретивое.
Льва убить ему пустое — так, как льву загрызть козла.

Тот же путь он выбрал ныне, что и раньше, по равнине.
Едет, дух предав кручине, проезжает тростники.
Автандил, смотря, дивился. Он меж веток древа скрылся.
«Бог на зов мольбы склонился. Здесь конец моей тоски.

Тайну выявить наружу деву я, схватив, принужу.
Кто тот витязь, обнаружу. Тайну ей скажу мою.
Бог дарует указанье. Не вступлю я в состязанье.
Не приму меча касанье, и его я не убью».

Полон кротости, не гнева, отвязал коня от древа.
Из пещеры вышла дева, услыхавши стук копыт.
Грустной деве показалось—это солнце возвращалось.
Радость в лике отражалась, зарумянилась, спешит.

Лик иной вдруг увидала. Сходства с прежним было мало.
С криком быстро побежала, чтобы спрятаться в скалах.
Витязь скок с коня проворно. Он схватил ее. Повторно
Слышен долгий крик. Упорно бьется птицею в сетях.

И взглянуть ей даже гадко на него. Орлина хватка.
Но трепещет куропатка, убегая от орла.
Тариэля призывая, плачет дева молодая.
Витязь молит, убеждая, чтоб в себя она пришла.

«Тише,— молвит. Нет здесь срама. Я же честный сын Адама.
Не грозит тебе здесь яма. Знаю я, как горячи
Эти розы и фиалки. Знаю, как бледнеют, жалки.
Не жужжи, как ропот прялки. Умоляю. Не кричи.

О, не будь же беспокойной, А скажи, кто этот стройный
Кипарис с красою знойной?» Падал наземь Автандил.
А она в тревоге шумной повторяла: «Ты безумный.
Если ж нет, заметь, что гумны цеп ни разу пробил.

Сколь ты легок, вопрошая. Скрыта тяжесть здесь большая.
Но напрасно, поспешая, нудишь ты сейчас ответ.
Грусть чрезмерна, чрезвычайна. Стон не вырвался случайно.
И на зов — „Скажи, в чем тайна”,— я одно промолвлю:„Нет”».

«Если б знала ты, откуда,— молвит он,— вникая в чудо,
Я пришел, тогда б отсюда не гнала с пустой рукой.
Пусть, тебе надоедая, я тесню тебя, но, зная,
Как молю я, убеждая, не робей же предо мной».

Дева молвит: «Кто ты? Что ты? Этот гнет зачем заботы?
Скал угрюмых повороты солнце скрыли от меня.
Ты пришел, морозный холод. Долгой речью ум расколот.
Хоть моли, хоть бей, как молот,— здесь не выманишь огня».

Вновь коленопреклоненья, уговоры, убежденья.
Тщетно всё. От нетерпенья ярым гневом он зажжен.
На лице негодованье, крови брызнуло пыланье.
Деву за косы он дланью, к горлу нож приставил он.

Восклицает витязь страстно: «Что ж, я плакал здесь напрасно?
Так зловолье безучастно? Нас обоих не губя,
Быть не дай в мученье строгом. Или, вот клянуся богом,
Смерть врагу и пред порогом смерть тебе, убью тебя».

Дева молвит: «Цели силой добиваться — путь постыдый.
Раз убил — взята могилой. Тайну гроб укроет мой.
Почему, пока терзанья длятся, делать мне признанья?
Но убьешь — для упованья заодно могилу рой».

И еще она сказала: «Или горя было мало?
Для чего меня искало это сердце? Для чего?
В языке нет сил, ни знанья, чтоб сказать повествованье.
Я — прочтенное посланье. Увидал — порви его.

Знай, что смерть мне не лишенье. Прекратит тщету томленья.
В ней запруда для мученья. Что мне, если я жива?
Мир — мякина мне пустая. Но, тебя совсем не зная,
Как сказать мне, доверяя сокровенные слова?»

Витязь мыслит: «Эти речи, может быть, другим предтечи.
Но они еще далече. Как сплести вернее нить?»
Сел, заплакал. Молвит деве: «На меня ты, знаю, в гневе.
Злое семя было в севе. Это мне не пережить».

Дева в лике омрачилась. Еще сердце не смягчилось.
Витязь плачет. Всё затмилось. Больше он не говорит.
Розоцветный сад светлеет. Нежный цвет росу лелеет.
Дева плачет и жалеет. Сердце к грустному стремит.

Жаль ей витязя. Но дума непокорная угрюма.
Туча так струит без шума на деревья мрак теней.
И с чужим сидит чужая. Витязь, всё в ней замечая,
Видит — вот она другая. На колено стал пред ней.

Говорит, склоняя вежды: «Рассердилась. Нет надежды.
Как без пищи, без одежды — здесь я. Вовсе не затми.
Мне шепнуло помышленье, что простишь ты прегрешенье.
Мы должны давать прощенье, и не раз, а до семи.

Хоть мое начало службы было дурно, почему ж бы,
Пожалев любовь, ты дружбы не явила мне сейчас?
Мне помочь никто не может. Сердце жизнь тебе предложит.
Всё возьми. Но пусть поможет мне сестра на этот раз».

О любви его услыша, дева плачет, громче, тише.
Переменно так по крыше светлый дождь стучит весной.
Вырастает жалоб сила. Влага розу оросила.
Бог к желанью Автандила лик склонил приветный свой.

Мыслит он: «Она, бледнея, уж не роза, а лилея.
Верно любит». И, смелея, снова молвит: «О сестра!
В ком любовь ярит горенье, жалость к тем — без исключенья.
Враг тут знает сожаленье. Смерть в любви — всегда пора,

Я в любови, я влюбленный, словно разума лишенный.
Я, зарей моей зажженный, послан витязя найти.
Где я в поисках скитался, даже день не зажигался.
Сердцем я тебя дождался. Сердце дай мне обрести.

В мысли, в тайне сокровенной, он живет запечатленный.
Лик его как лик священный. Света нет душе моей.
Мчусь безумный в мир суровый. О, разбей мои оковы!
Дай зажить мне жизнью новой или, скорбь сгустив, убей».

Чувства полная иного, уж не так теперь сурово
Дева, глянув, молвит слово: «Больше здесь теперь добра.
Ты вражду сейчас посеял и вражду, печалясь, свеял.
Друга ты во мне взлелеял, я вдвойне тебе сестра.

Если, помощи желая, говоришь, к любви взывая,
Я тебе сестра родная, верь в усердную слугу.
Если сердца не явлю я, обезумленный, тоскуя,
Ты погибнешь. Пусть умру я, но тебе я помогу.

Так внимай моим внушеньям. Отнесись с повиновеньем
К указаньям и веленьям, и придет конец беде.
Если ж слушаться не будешь — состраданья не пробудишь,
Достиженье не принудишь и, скорбя, умрешь в стыде.

Хоть страдает сердце страстно, но другое — безучастно,
Если ты упрям напрасно. В чем твой долг, ты сам суди».
Витязь, речью довод строя, слово вымолвил такое:
«Где-то странствовали двое. Проходивший впереди

Пал в колодец, не видавши. Задний, быстро подбежавши,
Вскрикнул: «Горе!» Повздыхавши, молвит другу: «Ты пожди.
Здесь помедли. Я же, ловкий, побегу, вернусь с веревкой
И тебя моей сноровкой кверху вытяну, гляди».

Тот в колодце дивовался, снизу громко рассмеялся:
«А куда бы я девался? Расскажи, куда пойду?»
Так веревкою своею ты, сестра, обвей мне шею.
Без тебя я не сумею разрешить мою беду».

Дева молвит: «Речь угодна мне твоя и с правдой сходна.
Витязь добрый, благородно мыслить ты и говоришь.
Коль, блуждая в чужедали, знал такие ты печали,
Пусть тебе бы отдых дали, пусть ты боль свою смиришь.

Коль в исканье неустанном хочешь сердцем постоянным
Знать о витязе том странном, о себе он скажет сам.
Кто так долго ждал, дождется и того, что он вернется.
Роза снегом не затрется. Не давай ее слезам.

Как зовемся здесь мы сами, знай, владея именами:
С безнадежными мечтами грустный витязь — Тариэль.
Я — Асмат. Всегда сгораю. Нет тоске конца, ни краю
Вздох ко вздоху подбираю и стенаю, как свирель.

О красивом, что на воле бродит, сетуя о доле,
Не могу сказать я боле, хоть желала б, ничего.
Тем кормлюсь, что беспокойный привезет с охоты знойной.
Может, вдруг вернется стройный. Может, долго ждать его.

Подожди. Как возвратится, может, сердце в нем смягчится.
С ним смогу я сговориться, и полюбит он тебя.
Сам тебе он всё расскажет, сердце скорбное покажет.
И венок — твой разум свяжет — той, о ком скорбишь, любя».

Словно нежный звук напева, слушал он, как молвит дева.
Оглянулись — слышен слева от прогалин всплеск воды.
Это месяц, весь лучистый, приближался серебристый,
И они к пещере мглистой поспешают от звезды.

Дева молвит: «Витязь, горе бог твое рассеет вскоре.
Горьких слез иссякнет море. Спрячься там внутри скорей.
Всяк ему да подчинится, или злое приключится.
Может, гневность в нем смягчится, овладеть сумею ей».

В глубь пещеры Автандила дева в спешности сокрыла.
Витязь слез с коня. Светило стрел в колчане острие.
Меч его горит блестящий. Плачут оба. Чаще, чаще
Слёзы льют. Поток дрожащий. Скорбь сильна. Не скрыть ее.

Грустный витязь с девой черной в скорби плакали упорной.
Был печален стон повторный. Автандил из-за угла
Видит всё, сокрыт стеною. Повод взяв своей рукою,
Вороного за собою дева молча увела.

Автандил в тюрьме, но волен. Он уж больше не бездолен.
Здесь разгадка,— он доволен. Шкура тигрова снята.
Он на ней сидит, суровый, витязь, знающий оковы
Тяжкой грусти вечно новой. Слез янтарна красота.

Тех ресниц, того агата ткань сквозная кровью смята.
Но добыча дня богата. Дева жарит дичь ему.
Не смотря, кусок он сунул в рот себе, жевнул, отплюнул.
Он не свеял, он не сдунул тень, что клонит ум во тьму.

Он прилег. Уснул. Но вскоре, с болью тайной в разговоре.
Крик за криком, словно в хоре, устремляет он в борьбе.
Палкой в темя ударяет, камнем грудь обременяет.
Дева смотрит и терзает ногтем всё лицо себе.

Плача, дева молвит слово: «Почему вернулся снова?
Что в пути ты встретил злого?» Витязь молвит ей в ответ:
«Там охотничьи забавы. Царь какой-то в блесках славы.
Ловчих целые оравы. Зверя выследили след.

Вид людей мне был докучен. Крик людской был слишком звучен,
В лес я спрятался, измучен, прочь отпугнутый толпой.
Не погонятся за мною — завтра выеду с зарею».
Дева с новою тоскою смотрит, взор блестит слезой.

Говорит ему: «Лишь в чаще твой товарищ — зверь рычащий.
Степь кругом и лес молчащий. Горы в сумрачной тени.
В чем имеешь развлеченье? И кому твое томленье
Доверяешь в миг сомненья? Ты напрасно губишь дни.

Сколь обширна ширь земная. Где же та душа родная,
Чтоб, тебя не раздражая, быть с тобою в беге дней?
И, впадая в раздраженье, не уменьшил ты мученье.
Коль умрешь, тут нет спасенья. Этим как поможешь ей?»

Он сказал: «Сестра! В певучей речи — свет, как свет есть в туче.
Но для этой раны жгучей на земле бальзама нет.
Пусть уж встанет смерть пределом, чтоб душа рассталась с телом.
Стихну сердцем онемелым. Будет в этом нежный свет.

Где под тою же планетой дух явился, в плоть одетый?
Песни, тем же звуком спетой, где знакомая игра?
Кто мои тяготы примет? Тяжесть доли приподымет?
Одного лишь не отнимет мрачный рок тебя, сестра».

Дева молвила с мольбою: «Если мне перед тобою
Суждено моей судьбою быть как визирем тебе,
Не могу скрываться, зная. В том, что крайность, сила злая.
Ты же все пределы края перешел в своей борьбе».

Витязь молвит: «За твоими здесь словами всё как в дыме.
Что сказать ты хочешь ими? Говори ясней со мной.
Как найти могу такого, чтобы в нем была основа?
От страдания немого сам я стал как зверь лесной»

Дева молвит снова: «Знаю, я тебя обременяю.
Но тебя я вопрошаю: если б я нашла кого,
Кто своею доброй волей жить твоей хотел бы долей,
Жить тобой среди раздолья,— ведь не ранишь ты его?»

Отвечает: «Сердцем буду только радоваться чуду.
Той, которой не забуду, кем безумно брежу я,
С ним клянусь я быть любезным, не коснусь мечом железным,
Как звезде в луче созвездном — вот ему любовь моя».

Дева вышла. Автандила ободряя, говорила:
«Он не гневен». Приходила вместе с ним рука с рукой.
Как звезда с луною ясной. Тариэль четой согласной
Восхищен: «Здесь лик прекрасный солнца с утренней зарей».

Тариэль пред Автандилом как светило со светилом.
Свет по тучкам среброкрылым плавит солнце и луна.
Перед ними и алоэ — точно дерево любое
Семь планет в небесном рое — их краса нежна, сильна.

В чем еще найти сравненья? Вот, не чувствуя смятенья,
Хоть чужие, без смущенья, будто были дружны встарь,
Обнялись, поцеловались, розы губ их раскрывались,
Гиацинты изменялись, обращен рубин в янтарь.

Тариэль, схвативши руку Автандила, вылил муку
В токе слезном. Ту науку четко знал и Автандил.
Шепчет им Асмат внушенья, диво-слово утешенья:
«Да не будет вам затменья. Небо мертво без светил».

Словно утренним морозом холод чуть прошел по розам Тариэля.
Всё же грезам дух его еще открыт.
Говорит: «Ответь!» скорее. Кто ты? Что в уме лелея,
В мир пошел ты? Я, бледнея, даже смертью здесь забыт».

Автандил ему, учтивый, в речи мерной и красивой,
Говорит ответ правдивый: «Тариэль! Смельчак и лев!
Я — араб и приближенный. Край арабов благовонный
Я оставил, весь сожженный, на огне любви сгорев.

Дочь царя, царицу ныне, я люблю. Тебя в кручине
Видел я давно. В пустыне то случилося лесной.
Вспомни день, когды ты, сильный, смерти дал улов обильный,
Устремивши в мрак могильный нападавших целый рой.

На равнине ты томился. На тебя мой царь гневился.
В ссоре этот гнев излился. Звали мы, но медлил ты.
Звали мы тебя трикраты. За тобой пошли солдаты.
Расцветил ты цвет богатый, всё кровавые цветы.

Ты, меча не обнажая, лишь с плеча свой хлыст вздымая,
Ранил, череп рассекая,— свист, и пасть бойцы должны.
Царь в погоню, но в мгновенье ты сокрылся, как виденье.
Всех объяло изумленье. Были мы поражены.

В скорби царь был ночи равен. Разум царский своенравен.
Захотел, чтоб был ты явен, обнаружен перед ним.
Розыск шел, и ходом ярым. Все старанья были даром.
И ни юным ты, ни старым не был ведом, был незрим.

Тут она меня послала, та, пред кем и солнце мало,
Не вполне сияет ало, кто нежнее, чем эфир.

Говорит: «Узнай об этом солнцеликом». И с обетом —

«Всё, что хочешь»,— как с заветом, я пошел в широкий мир.

Три мне года было срока. Без нее скорбел глубоко.
Я скитался одиноко. Но никто тебя не знал.
Повстречались мне три брата. И на них была подъята
Длань твоя. Страшна расплата. Старший всё мне рассказал».

Бой давнишний, что напрасно начат был, припомнил ясно
Тариэль и всё, согласно с точной правдой, влил в слова.
Молвил: «Четко помню дело. Хоть уж много пролетело
Дней с давнишнего предела, память их еще жива.

Вы охотничьи забавы длили, полны гордой славы.
Утоптали всюду травы. Я же плакал над рекой.
Мыслил я о том, чья сила счастье сердца погубила.
Что вам трогать нужно было сердце, взятое тоской?

В этом сумрачном пределе от меня чего хотели?
Сколь несхожи в самом деле смех — и слезы на щеках!
Вы схватить меня желали. К потонувшему в печали,
Вы рабов ко мне послали. Что же? Спят они в гробах.

Раздались повсюду крики. Оглянулся, вижу лики.
Жаль царя мне — и. владыки не коснувшись, скрылся я.
Конь бывает мой незримым. Он исчезнуть может дымом.
Как о нем, неукротимом, скажет лучше речь моя?

Не моргнешь, в мгновенье ока вот уж я совсем далёко.
Те, напавшие, жестоко пострадали от меня.
Только дерзкие посмели, длань качнул я еле-еле —
Руки их оледенели, дерзновенный пал, стеня.

Ты же, с помыслом достойным, солнцеликим, солнцезнойным,
Кипарисом встал здесь стройным, ты. испытанный во днях.
Знаешь, что есть сердца смута. Но не каждая минута
Даст того, чье бремя, пута — бог, забывший в небесах».

Автандил сказал: «Меня ли будешь ты хвалить? В печали
Не поблекшему пристали все высокие хвалы.
Мне ль с тобой идти в сравненье? Лик небес, что пал теченье
Дней земных, чрез помраченье ты прошел, не взявши мглы.

Ныне та, чей блеск и сила сердце мне в любви затмила,
Мной забыта. Чтоб служила лишь тебе душа хочу.
Гиацинт горит прекрасно. Но хочу эмали страстно.
Вплоть до смерти, полновластно — ты. С тобой служу лучу».

Тариэль сказал: «Смущенный, пред тобой я — изумленный.
У тебя в душе зажженной, вижу, огнь ко мне зажжен.
Что в отплату ты имеешь? Ведь о милой пламенеешь.
Но влюбленного жалеешь, как влюбленный. В том — закон.

Госпоже своей примерный был слуга ты в службе верной.
Бог дорогой достоверной вел тебя: мы здесь сидим.
Как же только я сумею поделиться той моею
Тайной? Чуть в словах я с нею — буду пламя, буду дым».

Тариэль молчал мгновенье. Был он весь воспламененье.
И Асмат его реченье: «Только твой со мной был лик.
Что ж меня так знаешь мало? Разве вынешь это жало?
Но — и в нем печаль пылала. Я пред витязем — должник ».

Он промолвил к Автандилу: «Посвящая брату силу,
Должно смерть принять, могилу. Здесь утрата не страшна.
Губит бог одной рукою, чтоб спасти кого другою.
Что бы ни было со мною, расскажу я всё сполна».

Он сказал Асмат: «Пока я буду, мысль свою терзая,
Речь вести, быть может, злая пытка чувств лишит меня.
Ты мне грудь облей водою. Труп же видя пред собою,
Плачь, стеная надо мною, плачь, могилой затеня».

Стал готовиться он к речи. Расстегнулся. Наги плечи.
Был как солнце, что далече, с потухающей зарей.
Роза уст сверкнуть бессильна. Губы сжаты. Скорбь могильна.
Вскрикнул. Слезы льют обильно. Влажный огнь бежит струёй.

Простонал: «Любовь! Родная! Мысль моя! Виденье рая!

С древа жизни ветвь живая! Чьей ты срезана рукой?
Столько раз воспламенилось, сердце, ты. Так больно билось.
Как же не испепелилось до сих пор в борьбе такой!»


5. СКАЗ ТАРИЭЛЯ О СЕБЕ, КОГДА ОН ВПЕРВЫЕ СКАЗАЛ ЕГО АВТАНДИЛУ

«Так даруй же мне вниманье. Я скажу повествованье.
Чувство выявлю, деянья — уж таких не будет вновь.
Я не жду той покоя, кем я брошен в пламя зноя,
Ей безумен, мрак свой строя, изливаю током кровь.

Знаешь ты, и всем известно, семь есть в Индии чудесной,
Семь царей. Но повсеместно Фарсадану — шесть корон.
Он властитель был великий, смелый, пышный, львиноликий,
Вождь царей, и в битве дикой предводитель воинств он.

Царь седьмой, и с нравом рьяным, был отец мой. Сариданом
Звался он. Пред вражьим станом не был гибельный вторым.
Кто имел бы дерзновенье, явно ль, тайно ль, оскорбленье
Нанести тому, чье зренье, как копье, пронзит и дым?

Не любя уединенья, он любил охоту, пенье,
Принимал судьбы решенья, не заботясь ни о чем.
Но с грозой идут темноты, и к нему пришли заботы.
Вопросил себя он: «Кто ты?» И сказал: «Беру мечом.

В крае все храню я части от врагов и от напасти.
Недруг прогнан. Тверд во власти, я ведь царь и блеск мне дан.
Так пойду же к Фарсадану, пред властительным предстану.
Перед ним склонясь, я встану, новым светом осиян».

Принимает он решенье. Фарсадану извещенье
Шлет: «Всей Индией правленье надлежит царю, тебе.
Сердцем всем и всей душою, ныне я перед тобою
Говорю: твоим слугою буду в славе и в борьбе».

Фарсадан, услыша это, полон радости привета.
Слово шлет ему ответа: «Бога я благодарю.
Царь ты в Индии венчанный, как и я. Когда нежданный
Дар мне шлешь, ты мне желанный. Молвлю брату и царю».

Царством чтит его, как даром. Назначает амирбаром,
Также амир-спасаларом — полководец главный то.
Правя властью полноправной, царь он не самодержавный,
С главным в этом лишь неравный, а в другом над ним никто.

Моего отца с собою равным царь считал. Порою
Молвил: «Горд моей судьбою: где такой есть амирбар?»
То в охоте беспокойной, то в войне и битве знойной —
Всё вдвоем четою стройной. Знак был в нем особых чар.

Я — не он. Хоть благородство есть во мне мое. Но сходства
Нет меж двух. И превосходство было в нем свое всегда.
Был бездетен царь с царицей, хоть лучистой, грустнолицей.
Оттого своей сторицей за бедой пришла беда.

Горе! В час, огнем богатый, гроз готовятся раскаты.
Амирбару в день проклятый был дарован я как сын.
Царь сказал: «Того же рода он, что я,— одна природа.
Пусть он — в этом мне угода — возрастет как властелин».

Царь меня с царицей взяли как свое дитя. Печали
Я не знал. Меня качали, пели ласковый напев.
Люди мудрые учили, возращали в царской силе.
И как солнце был я или как встряхнувший гриву лев.

Я к Асмат сейчас взываю. Если ложно, что вещаю,
Ты скажи. Я утверждаю, что, когда пяти был лет,
Нежной розой я светился, льва убить не тяготился.
Фарсадан уж не мрачился, что родного сына нет.

Бледен. Крови в лике мало. Но Асмат рассвет мой знала,
Знает, как заря блистала, расцвечая юный день.
Хороша краса младая. Говорили: «Он из рая».
А теперь я что? Немая мгла того, что было. Тень.

Пять годов — как свет зарницы. А у царской роженицы,
Дочь родилась у царицы». Юный горестно вздохнул.
Грустный взор блеснул слезою. Обомлел он, взят тоскою.
Грудь Асмат ему водою освежила. Отдохнул.

Молвил: «Сила огневая, что горит во мне, сжигая,
И тогда была златая. Мой бессилеет язык
В похвалах. Пред Фарсаданом, торжествующим, румяным,
Все цари — в усердье рьяном. Многократный дар велик.

От царей дары богаты. Светлой радостью объяты,
Принимают их солдаты. Гости — в празднестве живом.
Царь с царицей, нас лелея, смотрят вдвое веселее.
Имя той скажу, что, рдея, сердце мне сожгла огнем».

Имя вымолвить он тщится. Взор сверкнет, и взор затмится.
Чувств лишился. Пот струится с побледневшего чела.
В пытке, с этой пыткой схожей, Автандил тоскует тоже.
Тот очнулся. Молвит: «Боже! Ныне смерть моя пришла.

Девы, лик чей светит ало, что семи годов блистала,
Что луной и солнцем стала, имя — Нестан-Дареджан.
С нежной, с ней терпеть разлуку, как такую вынесть муку?
Защитишь алмазом руку, сердцу ж где алмаз тот дан?

Так в поре своей напевной возросла она царевной.
Я возрос, чтоб в бой стозевный устремить горячий взгляд.
Вновь к отцу попал я в руки. В мяч играл, был ловок в луке.
Силен в воинской науке. Львов сражал я, как котят.

Царь воздвиг дворец. Как чара, в нем чертог из безоара,
Из рубинового жара, гиацинтов вырезных.
Для нее. А перед домом — садик малый с водоемом.
Розы в зеркале знакомом длили пламень грез своих.

Днем и ночью, в пряном зное, из кадильниц в том покое
Дымы синие алоэ, желтых пламеней игра.
То в саду она, где тени. то на башне, в сладкой лени.
В этой светлой мигов смене няня — царская сестра.

Овдовевшая в Каджети, с ней Давар. Не жестки сети.
Дева в ласковом привете научается уму.
В том чертоге озаренном, от других отъединенном,
Дева в мире благовонном провожает день во тьму.

За завесой, как из дыма золотистого, хранима,
За парчой она незримо возросла, кристалл рубин.
С ней Асмат и две рабыни. Вместе игры без гордыни.
Расцвела, как цвет в пустыне и как дерево долин.

Мне пятнадцать лет уж было. Сердце было полно пыла.
Воля царская взрастила как царевича меня.
Силой лев и солнце взглядом, как взлелеян райским садом,
Предавался я отрадам: стрелы, меч и бег коня.

С тетивы стрела летела — бездыханно было тело
Птицы ль, зверя ли. И смело попадал я в цель мячом.
Пирование без срока. Но отдельно, волей рока,
Был от той, что огнеока с светло-розовым лицом.

Знают смерть и властелины. Умер мой отец. Кончины
Этой день был день кручины для верховного царя.
Скорбь застыла в Фарсадане. Умер — страшный в вихрях брани.
И восторг — во вражьем стане. Льва страшилися не зря.

Уничтоженный судьбою, целый год я был тоскою
Омрачен, как цепкой мглою, не утешенный никем.
Вдруг придворные предстали и приказ мне царский дали:
«Тариэль, не будь в печали. Уж конец рыданьям всем.

Тосковали мы и боле о печальной нашей доле.
Не минуешь божьей воли. Всем приходит нам конец.
Траур кончен. С веком старым день приводит к новым чарам.
Будь отныне амирбаром и служи нам, как отец».

Вспыхнул я, воспламенился. По отце горел, томился.
Рой придворных преклонился, выводя меня из мглы.
И индийские владыки до меня склонили лики,
Как родители велики, но любовны и светлы.

Близ своих сажали тронов, возвещали власть законов,
Чтоб служил я без уклонов, долгу весь отдав свой жар.
Я упрямился, страшился заменять отца. Но длился
Спор недолго. Подчинился. Отдал честь — как амирбар»


6. СКАЗ ТАРИЭЛЯ О ТОМ, КАК ОН ПОЛЮБИЛ, КОГДА ВПЕРВЫЕ ОН ПОЛЮБИЛ

Подавив свои рыданья, он продлил повествованье.
«В некий день,— воспоминанье жжет, ему не скрыться
прочь, —
От забав охоты дикой я домой пришел с владыкой.
Он сказал мне, светлоликий: «На мою посмотрим дочь».

Руку взял мою... Ужели не дивишься в самом деле,
Что душа осталась в теле, вспоминая эти дни?
Сад увидел я блестящий. Голос птиц там был журчащий.
Не споет сирена слаще. Водомет струил огни.

Ароматы розы сладки. Ткань над дверью. Златы складки.
Те лесные куропатки, что с охоты нес с собой,
Ей отдать — царя веленье. Тут мое воспламененье.
Здесь начальный миг служенья. Долг, назначенный судьбой.

Чтобы сердце из гранита было чем-нибудь пробито,
Что найдешь? Но жало свито адамантовым копьем.
Царь, я ведал, не желая, чтоб была его златая
Кем увидена, сдвигая ткань завесы, входит в дом.

Я стоял в саду, пред домом, возле роз над водоемом,
Сердцем отданный истомам ожидания и чар.
Слышит ухо шелестенье, речь Асмат и повеленье
Дать царевне приношенье, что подносит амирбар.

Колыхнулась ткань волною. За завесой той дверною,
Вижу, дева предо мною. В сердце мне вошло копье.
И Асмат взяла добычу. Я же вспыхнул. Вечно кличу:
«Жар! Горю!» Но возвеличу тем лишь рдение мое».

Тот, что солнечного света ярче был, сказавши это,
Не найдя на всклик ответа, пал, издавши горький стон.
Автандил с Асмат рыдали, горы эхо повторяли.
В мрачной молвили печали: «Всех сражавший сам сражен».

Вновь обрызган он водою. Сел, объят кручиной злою.
Стонет. Льется за слезою, щеки жгущая, слеза.
«Горе мне! — его реченье.— Сколь великое волненье!
Только вспомню — помышленье, мысль о ней мне как гроза.

Я недаром горько плачу. Тот, кто верует в удачу,
Знал восторг — и скорбь в придачу: обольстит, чтоб обмануть.
Мудрость тех скорей хвалю я, кто не жаждет поцелуя
От судьбы. Всё доскажу я, коль смогу еще вздохнуть.

Были взяты куропатки. Я ж, исполненный загадки,
Не бежал я без оглядки — наземь рухнул, бездыхан.
Как пришел в себя, рыданья вкруг меня и восклицанья,
Словно звуки провожанья мой корабль — до дальних стран.

В пышной я лежу постели. Царь с царицею сидели
Возле. Плач — как звук свирели. Стоны слиты в долгий гул.
Щеки ранят. Кровь струею. И муллы сидят толпою.
Говорят, что надо мною колдовал Веельзевул.

Увидав, что жизнь лелею я еще, меня за шею
Обнял царь рукой своею: «Сын! Хоть слово мне одно!»
Страхом взятый исступленным, снова чувств я был лишенным.
Кровь потоком разъяренным в сердце канула на дно.

А в молчании глубоком все муллы следили оком,
Знак какой здесь послан роком. Был в руках у них Коран.
«Недруг рода здесь людского»,— таково их было слово.
Трое суток чуть живого жег огонь, и был он рдян.

Меж врачей опять сомненье и одно недоуменье:
«На такой недуг леченья — нет. Печаль владеет им».
Прыгал, как умалишенный. Речь была лишь бред сплетенный.
Слезы в горести бессонной льет царица. Дни — как дым.

Трое суток во дворце я был, меж смертью-жизнью рея.
Ум вернулся. Разумея, что случилося со мной,
Я сказал: «Увы! Лишенный жизни, призрак я смущенный».
И в молитве вознесенной вскликнул я: «Создатель мой!

Узри терны затрудненья и услышь мои моленья.
Дай мне сил выздоровленья. Встать с постели дай мне сил.
Тайну здесь я ненароком расскажу в бреду глубоком».
Бог услышал. С должным сроком раны сердца закалил.

Я сидел. К царю послали с вестью: «Кончены печали».
Царь с царицей прибежали. Смотрят с лаской на меня.
С головою непокрытой царь стоял, в молитве слитый
С ней, царицей, и со свитой. Бог щедротен, нас храня.

Сели оба. Подкрепился пищей я. И оживился.
Молвил: «Царь! Возвеселился дух во мне. Я стал сильней.
Я хочу увидеть поле. На коне скакать на воле».
Царь со мной среди раздолий. Мчимся мы в простор полей.

Конский дух исходит паром. По речным проехав ярам,
Мы вернулися к базарам. Возвратился я домой.
Царь простился у порога. Вновь недуг нахлынул строго.
«Что мне ждать еще от бога? Смерть нависла надо мной».

То лицо, что было рдяно, стало ныне цвет шафрана.
В сердце режущая рана, десять тысяч в нем ножей.
Вот привратник в дверь вступает, к управителю взывает.
«Весть какую этот знает? Тот ли мне принес вестей?»

«Раб Асмат пришел».— «Зови же».— Он вошел. Подходит ближе.
Поклонился низко, ниже. И посланье подает.
В буквах строк — огонь влюбленный. Я читаю, изумленный.
В сердце я другом — зажженный. И в моем — огней полет.

Возрастает удивленность. Как сумел зажечь влюбленность?
И откуда непреклонность — изъясненье в строки влить?
Надлежит здесь послушанье. Обвинила бы молчанье.
Написал в ответ посланье, свивши слов цветную нить.

Дни пришли и миновали. В сердце, знающем печали.
Рденья пламени сгорали. Не ходил я в стан бойцов.
Не являлся ко двору я. Принимал врачей, тоскуя.
Мир, однако, жил, ликуя, дань беря моих часов.

Ничего врачам не зримо. В сердце точно сумрак дыма.
Чем печальное палимо, не узнал никто из них
«Кровь, — сказали, — в ней пыланье». Царь велел кровопусканье
Сделать мне. Чтоб скрыть страданье, дал коснуться рук моих.

Кровь пустили, капли рдели. Грустный, я лежал в постели.
Раб пришел. Мол, речь о деле. «Что такое?» — «Раб Асмат».
 — «Приведи». А про себя я размышляю, вопрошая:
«В этом всем она какая, и к чему ведет мой взгляд?»

Раб вручает мне посланье. Весь исполненный пыланья,
Я читаю указанье: «Нужно мне сейчас прийти».
Отвечаю: «Поскорее. Час торопит. Не робея,
Приходи ко мне смелее и не медли на пути».

Я сказал себе: «Сомненья для чего, когда стеченье
Всех минут дает решенье? Я же царь и амирбар.
Все индийцы мне подвластны. Так не буду я несчастный.
Коль узнают, бурей страстной не такой зажгут пожар».

От царя гонец спешащий. Вопрошает: «Как болящий?»
 — «Кровь пустили. В настоящий час отрадней мне дышать.
Я к тебе хочу явиться. Мне пристало веселиться.
Лицезреньем насладиться будет радость мне опять».

Ко двору пришел. «Уж боле, — царь сказал, — не будь в неволе».
На конях мы едем в поле. Без колчана, без меча.
Сокола летят, как стрелы. Куропаток рой несмелый
Вьется рябью серо-белой. И стрелки спешат, крича.

Тем, что были на равнине, дома пир веселый ныне.
Камень красный, камень синий многим дан как дар царем.
И, конечно уж, свирели в этот день не онемели.
Песнопевцы звонко пели. Шум веселия кругом.

Я борьбу с самим собою вел, но взят тоской был злою.
В сердце огненной волною мысль о ней и мысль о ней.
Пламень—током беспокойным. Я сидел в кругу достойном.
Пил. Зовут — алоэ стройным. Пировал среди друзей.

Вдруг я вижу казначея. Шепчет на ухо: «Робея
И покровами белея, амирбара ждет одна,
Кто-то». Скрытность восхвалил он. Я велел, чтоб проводил он
В мой покой ее. Укрыл он там ее. И ждет она.

Встал. Друзья хотят прощаться. Я прошу их не стесняться,
Пировать, увеселяться. «Я сейчас вернусь сюда»
Раб стоял в дверях на страже. Трепеща, как пойман в краже,
Я вхожу и в сердце даже не могу унять стыда.

Женский призрак, как виденье. Изъявляет знак почтенья.
Говорит: «Благословенье тем, кто может быть с тобой».
Я дивлюсь на восклицанье. «Нет уменья в ней и знанья,
Как любовное признанье скромно выразить душой».

Говорит: «Изнемогая от стыда, пришла сюда я.
Мыслишь — мысль во мне есть злая. Но пришел сюда, спеша.
Уповаю я и верю, что простишь стыда потерю.
Этим спехом — счастье мерю. Успокоилась душа».

Говорит: «Мое реченье ты прими без подозренья.
Исполняю повеленье той, в чьем сердце страх тебя.
Госпожи моей желанье — вот откуда то дерзанье.
Принесла тебе посланье. Слово скажет за себя».


7. ПЕРВОЕ ПОСЛАНИЕ, КОТОРОЕ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН
НАПИСАЛА СВОЕМУ ВОЗЛЮБЛЕННОМУ

Я взглянул. Прочел посланье от нее, к кому пыланье.
Луч писал слова-сиянья: «Лев! Ты ранен. Рану скрой.
Я — твоя. Не гасни в мленье. Ненавижу расслабленье.
Пусть Асмат мои реченья повторит перед тобой.

Тоскованье, помиранье, это ль страсть, любви деянья?
Лучше — той, к кому пыланье, мощь свершения яви.
С Кхатаэти ждем мы дани. А они, таясь в обмане
И в зловолье, ищут брани. Эту дерзость оборви.

Еще прежде помышленье мне внушало обрученье.
Не нашла для говоренья я минуты до сего.
Словно насмерть пораженным и ума совсем лишенным,
Зрела я тебя взметенным. Зол недуг. Срази его.

В путь же. В бранные забавы. Да узнают их кхатавы.
И вернись в сиянье славы. Это лучше, говорю.
Так не плачь. Чтоб не снежила влага — роз. От солнца — сила.
Посмотри, я обратила ночь темнот твоих в зарю».


8. ПЕРВОЕ ПОСЛАНИЕ, КОТОРОЕ НАПИСАЛ ТАРИЭЛЬ СВОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

Сам я видел эти строки. И ответ, не медля в сроке,
Написал: «О свет высокий, проницавший синеву!
Луноликое свеченье. Лишь тебя хочу в горенье».
Был я точно в сновиденье. И не верил, что живу.

Я сказал Асмат: «На это больше нет сейчас ответа.
Молви ей: «Ты солнце лета. Ты взошла, и светел я.
Мертвый, знаю воскресенье. В чем бы ни было служенье,
Позабыв изнеможенье, я служу. В том жизнь моя».

Говорит Асмат: «Сказала мне она: „В том смысла мало,
Чтобы весть о том блуждала. Пусть не знают ничего.
Любит пусть тебя для виду, не вменяя то в обиду.
Он придет, к нему я выйду, встречу должно я его”».

Я внимал словам совета. Мне казалось мудрым это.
Та, что солнечного света не пускала в свой покой,
Возникать не давши следу, даровала мне победу
И дозволила беседу с лучезарною, с собой.

Дал Асмат я в награжденье драгоценные каменья.
Кубок злат. Ее реченье: «Нет. Мне пышный выбор дан.
Но промолвлю без пристрастья: уж имею я запястья.
Лишь одно кольцо для счастья я беру как талисман».

Дева вышла. Свет со мною. И не ранено стрелою
Сердце. С мукой огневою суждено расстаться мне.
Стих пожар. Я вновь с друзьями. Наделяю их дарами.
Смех, вино и шутка с нами. Ликование вдвойне


9. СКАЗ О ТОМ, КАК ТАРИЭЛЬ НАПИСАЛ ПОСЛАНИЕ
И ОТПРАВИЛ ЧЕЛОВЕКА К КХАТАВАМ

Человека в Кхатаэти я послал, и строки эти
Начертал я: «В ярком свете царь индийский вознесен.
Власть дана ему от бога. Верный — сыт с ним.
А дорога Непокорных — знать, как строго покарать умеет он.

Брат и царь, внемли веленье. Да не знаем огорченья.
Приходи без промедленья. Не придешь, так мы придем.
И прибудем не украдкой. Тот удел не будет сладкий
Для тебя. Вот зов наш краткий. В теле кровь щади своем».

Вестник отбыл. Я душою снова с радостью живою.
Нестерпимою струсю уж не жег огонь меня.
Еще радостей немало мне тогда судьба давала.
А теперь тоска опала. Глянет зверь, уйдет, кляня.

В мыслях было дерзновенье. Применял я мощь смиренья.
Но великой жажды тленье отравляло радость мне.
Я с друзьями веселился. Но не раз тоской затмился.
Против рока возмутился не однажды в тишине.

Как-то под вечер сижу я. Мысль о ней, меня волнуя,
Нежно жжет меня. Не сплю я. Ночь в любви светлее дня.
Вдруг привратник шепчет что-то. В нем и радость, и забота.
Возвещает — раб там. Кто-то с тайной вестью до меня.

Раб Асмат. Она писала, что прийти повелевала
Та владычица, чье жало жгло мне сердце лезвием.
Вмиг сняла с меня оковы. Свет ниспал во мрак суровый.
И, объятый жизнью новой, я пошел своим путем.

В сад вхожу. Уединенье. В сердце чувствую стесненье.
И Асмат мне в утешенье, улыбаясь, говорит:
«Вот, смягчила я угрозу. В сердце вынула занозу.
Подойди, увидишь розу. Неувядшая горит.

Под волшебным балдахином, где огонь шел по рубинам,
С ликом прелести единым, восседала там она.
Словно вышнее светило. Очи черны, как чернила.
На меня свой взор стремила, лучезарна, как весна.

Зачарованый, стоял я. Слова ласкового ждал я,
И — увы! — не услыхал я от прекрасной ничего.
Вот к Асмат она блеснула. Та мне на ухо шепнула:
«Уходи!» Душа вздохнула. Пламя было вновь мертво.

За Асмат иду, вздыхая. Скрыла всё завеса злая.
И судьбу я обвиняя, молвил: «Вспыхнул в сердце свет.
Было нежное стремленье. И вдвойне опустошенье
В этой муке разлученья. Больше радости мне нет».

Через сад идем мы двое. Слово мне Асмат такое:
«Не печалься, будь в покое. Для тревоги дверь закрой.
И открой для ликованья. Застыдилась, и молчанье
Было скрытое признанье. Оттого была такой».

Я сказал: «Сестра, мятежен мрак души. Бальзам твой нежен.

Чтоб я не был безнадежен, часто вести посылай.
И не делай перерыва. Сердце будет тем счастливо.
Лишь водой живится ива. Влагу жизни не скрывай».

На коня вскочил, и еду. Скорбь — за мной, как бы по следу.

Слезы празднуют победу. Я в постель, и нет мне сна.
Был как цвет я на долине. Был в кристалле и рубине.
Стали щеки густо-сини. Ночь — желанна лишь она.

Вот пришли из Кхатаэти. Я уж думал об ответе.
Были дерзки люди эти. Принесли ответ такой:
«Не трусливы мы сердцами. Мы за крепкими стенами.
Царь твой вздумал править нами. Иль он властен надо мной?»


10. ПОСЛАНИЕ, НАПИСАННОЕ ХАНОМ КХАТАВО
В ОТВЕТ ТАРИЭЛЮ

Вот слова того дерзанья: «Царь, чье слово — приказанье,
Я, Рамаз, пишу посланье к Тариэлю. Я дивлюсь,
Как послал ты слово зова мне, кто есть племен основа.
Если мне напишешь снова, я прочесть не потружусь».

Я велел созвать дружины. И явились властелины
От границ. Как строй единый, вышних звезд сошлись войска.
Силы Индии могучи. Отовсюду шли, как тучи.
Дали воинов мне кручи, горы, долы и река.

Шли они без промедленья. Осмотрел я их скопленья.
Всё в порядке, всюду рвенье. Души полные огня.
Словно лес восстал зеленый. Чудо видеть эскадроны.
Кони ржут. Горят попоны. Хваразмийская броня.

Поднял царское я знамя. Черный с красным. Рдеет пламя.
Я с несчетными войсками должен завтра выйти в путь.
Сам я плачу и тоскую. На судьбу пеняю злую.
Как увидеть мне златую? Словно камень пал на грудь.

Полон я тревоги жгучей. Слезы льют, как ключ кипучий.
О судьба меня меня не мучай! Сердце ранено мое,
Вот какой мой рок злочастный, говорил я в пытке страстной.
Я коснулся розы красной — я не мог сорвать ее.

Раб пришел. Случилось диво. В сердце стало вновь красиво.
От Асмат слова призыва. Проблеск в сумраках борьбы.
Говорило то посланье: «Солнце кличет. Будь в сиянье.
Это лучше, чем рыданье о деяниях судьбы».

В скорби мрачной и суровой засветился свет мне новый.
К дверце я пришел садовой. Сумрак был и тишина.
Там Асмат меня встречала, улыбалась, привечала:
«Лев! Ты мучился немало. Смело, ждет тебя луна».

Я вошел для счастья часа. Весь чертог — одна прикраса.
Над террасою терраса. Свет луны был блеск вполне.
Под завесою, в сиянье, и в зеленом одеянье,
Призрак тонкий в очертанье — так она явилась мне.

Я вошел. Взглянул забвенно. На краю ковра смиренно
Я стоял. А в сердце пленно утихал поток огня.
До подушки стан склоняя, блеском солнце затеняя,
Лик свой спрятала златая, быстро глянув на меня.

До Асмат ее веленье: «Амирбару знак почтенья».
Сесть велит, и для сиденья вот подушка мне дана.
Сел. А сердце было радо после грусти силой взгляда
Нежить то, что счастью надо. И сказала мне она:

«В тот последний раз без слова ты отпущен был.
Сурово Это было. Точно злого зноя принял в поле цвет.
И нарцисс засох на камне. Грусть твоя была видна мне.
Но стыдливость суждена мне. В том девический завет.

Пред мужчиною смиренье — это наше назначенье.
Но молчать про огорченья — быть с бедою вдвое злой.
На лице была улыбка. Но как горькая ошибка,
В сердце скорбь дрожала зыбко. Я послала за тобой.

Мало знали мы друг друга. Больше не было досуга.
Но клянусь я, что супруга буду я твоя во днях.
Клятва — с силой неуемной. Если ж буду вероломной,
Да сравнюсь с землею темной и не буду в небесах.

В путь! Узнай кхатавов в беге. Есть в победе много неги.
Соверши свои набеги. Битва кличет — так в нее.
Без тебя я в мленье сонном. Сердце мне свое, пронзенным,
Ты отдай неразделенным. А возьми взамен мое».

«Этой радостью венчанный, незаслуженной, нежданной,
Буду, духом необманный,— я промолвил,— весь я твой.
Темен был, но светит чудо. Этот божий свет — оттуда.
Буду я твоим, покуда лик не будет скрыт землей».

И на книге клятв мы клялись. Оба сердцем обещались.
Так слова ее слагались в подтверждение любви:
«Да пошлет мне бог кончину, если я к тебе остыну.
Всё тебе как властелину. Ты меня своей зови».

Я стоял пред ней мгновенья. Нежны были все реченья.
Мы в минуте развлеченья ели сладкие плоды.
И потом, проливши слезы, я ушел от нежной розы.
Унося лелейно грезы, отошел я от звезды.

В том, конечно, было жало — уходить мне от кристалла.
Мне рубина было мало и прозрачного стекла.
Вновь зажглась мне радость в мире. Видел солнце я в эфире.
Мир разъят, и пропасть шире. Всё же тверд я, как скала.

На коне я был с зарею. К битве рог звучал с трубою.
Сколько войск пошло со мною, как рассказ о том вести?
В Кхатаэти, лев суровый, чуя пир войны багровый,
Я пошел стезею новой, по дорогам без пути.

За индийские пределы выйдя, шел я месяц целый.
Вестник был ко мне, несмелый. Хан Рамаз через него
Говорил: «Хоть вы козлами появляетесь пред нами,
Будь мы даже и волками, перед вами всё мертво».

Для снисканья примиренья он принес мне подношенья,
Дар, достойный изумленья. «Говорит тебе Рамаз:
Мы тебе простерли шею. Ты же силою своею
Не губи. Смотри: робею. Всё бери. Детей и нас.

Пред тобой мы согрешили. Не являйся в полной силе.
Если мы не правы были, по стране не мчись грозой.
Да не ведаем отмщенья. Замки все и укрепленья
Отдаем мы без боренья. Лишь отряд возьми с собой».

Я совет держал с вождями, как поступим в этом сами.
Говорили: «Ты — с врагами. Ты неопытен и юн.
Вид их кроткий — лик заемный. Этот люд и злой, и темный.
Дух всегда в них вероломный. Каждый между ними лгун.

Так советуем мы сами: лишь с отборными бойцами
В путь пойдем — и пусть за нами близко следуют войска.
Если явят лик покорный — благо. Если ж дух упорный —
Да прольется гнев повторный на неверных, как река».

Был доволен я советом. Укрепившись мыслью в этом,
Вот я вестника с ответом отсылаю: «Царь Рамаз,
Знаю я твое решенье. Жизнь отрадней убиенья.
Дам войскам отдохновенье. Сам иду к тебе сейчас».

В мысли, в действии проворных, триста взяв бойцов отборных,
Смело я пошел до спорных и неверных этих встреч.
А войскам сказал: «Следите, где пойду, и как по нити
Там же, вслед за мной, идите. Кликну — вам поможет меч».

День прошел, и два дня снова. Хан послал еще другого
И сказал такое слово, не один прислав покров:
«Сильный ты, скажу без лести. Гордый ты и стоишь чести.
В час, когда мы будем вместе, много дам тебе даров.

Правду я тебе вещаю. Сам навстречу поспешаю».
Я в ответ промолвил: «Знаю, щедрый хан твой властелин.
Возвести, что волей бога до него ведет дорога.
Будет радости нам много. Будем мы — отец и сын».

Дальше путь. Вблизи глухого леса отдыха и крова
Я искал. Послы мне снова. Привели лихих коней.
Мне почет, и мне участье. Ты, мол, солнце средьненастья.
«Быть с тобою — это счастье для властительных царей».

От владыки извещенье: «Завтра нам соединенье.
Утром встречу, без сомненья. Из твердынь спешу своих».
Я велел разбить палатки. Взоры светлы, речи сладки.
Не играть мне с ними в прятки. Принял их как стремянных.

И возникла тут услуга. Наградить мне нужно друга.
Из злокозненного круга вывел он меня, любя.
Некий вестник возвратился и со мной договорился:
«Я должник. И грех случился. Не покину я тебя.

Не боясь заботы бремя, твой отец в былое время
Приютил меня. То семя не на пыльный пало путь.
На тебя куются ковы. Против розы нож суровый.
В той измене вскрой основы. Всё узнай и твердым будь.

Ты не верь тем вероломным. Знай, в изменничестве темном,
В месте некоем укромном сотня тысяч ждет солдат.
И в другом еще засада. Тридцать тысяч биться радо.
Предпринять немедля надо мер разумных целый ряд.

Выйдет царь тебе навстречу, в сердце сам готовя сечу.
Ложь избравши как предтечу, войско выстроит тайком.
И пока ты будешь лаской окружен, как хитрой сказкой,
Вдруг нагрянет бой развязкой, ты один, их тьма кругом».

За совет благодарю я. Говорю: «Коль не умру я,
Уж достойно награжу я. Счастлив будешь ты вовек.
Лишь скажи свои хотенья. Коль подобное раченье
Будет брошено в забвенье — я пропащий человек».

Никому о том ни звука. Тайна будет мне порука.
Коль стрела ушла из лука, свист ее услышим мы.
Но своим войскам веленье я послал из отдаленья:
«Все сюда без промедленья. через горы и холмы».

Утром вестников с ответом я послал. И в деле этом
Счел, что с ласковым приветом пусть они идут к врагу.
«Приходи. Иду». Дорога вновь полдня. Здесь всё от бога.
Если смерть приходит строго, где укрыться я могу?

На утес взошел высокий. На равнине на далекой
Пыль клубится поволокой. «Там приходит царь Рамаз. —
Мыслю: — Сеть он мне раскинул. Но копья не опрокинул.
Острый меч мой не содвинул. Приходи же, в добрый час».

Говорю бойцам: «Как стены, станем против мы измены.
О скалу лишь в брызгах пены вал ударит в миге встреч.
Кто за власть идет, вставая, дух того парит, взлетая.
На кхатавов нападая, не напрасно вынем меч».

Гордо, резкими словами, я велел, пройдя рядами,
Чтоб оделись все бронями, в сталь замкнув скопленье сил.
Блещут шлемы, светят латы. В бой стремимся мы крылатый.
В этот день, борьбой богатый, меч мой ворога рубил.

Вот из дали из туманной видит враг наш строй, наш бранный,
Вид нежданный, нежеланный. Шлет к нам вестника Рамаз.
«Для чего же вы некстати в боевой явились рати?
Нет в измене благодати. Огорчаете вы нас».

Был ответ: «Свой час расчисли. Знаю все твои я мысли.
Ковы в воздухе повисли. Порвалась в сплетеньях нить.
Приходи с своей толпою. Буду меряться с тобою.
Поднят меч, готовый к бою, чтоб тебя в бою убить».

Обменялися словами. Тотчас дым пошел клубами.
С двух сторон враги рядами из засады в бой пошли.
Дым огней, всходивший мраком, для бойцов был скрытых знаком.
В токе ринулись двояком, но вредить мне не смогли.

Взяв копье, своей рукою шлем скрепив над головою,
Рвался я, горячий, к бою, быстрой смелостью гоним.
Мною длинный строй построен. Ход стремительный удвоен.
Вид врагов моих спокоен, многочислен, недвижим.

«Он безумен»,— говорили. Там, где враг был в полной силе,
Встал я словно в плесках крылий. Двинул в воина копье —
Вмиг коня я опрокинул, их обоих в смерть содвинул.
Треск копья. И меч я вынул, восхваляя лезвие.

Вижу, им довольно пряток. И на стаю куропаток
Сокол пал. В кипенье схваток на бойца швырнул бойца.
Там, где меч мой светом машет, стрекозою воин пляшет.
Смертный плуг мне ниву пашет. Прорван строй их в два конца.

Вкруг меня, шумя, вскипая, плещет вражеская стая.
Я ликую, ударяя. Кровь — как брызги из ручья.
Тот, над кем клинок мой свистнет и кого к седлу притиснет,
Как мешок с коня повиснет. Все бегут, где гляну я.

В час зари, пред ночью черной, с вышины горы узорной
Возгласил к врагам дозорный: «Бой кончайте. Грозный час.
Гнев небесный — полновластный. Прах вздымается ужасный.
Силы ток идет запасный. До конца погубят нас».

Те, кого я за собою вел, призыв услышав к бою.
Шли поспешною стопою, устремляясь до борьбы.
Что утесы им и горы! Сломят всякие запоры.
Бьют литавры, кличут хоры, слышен громкий глас трубы.

В бегство враг пустился смятый. Были овцы их солдаты.
Мы в погоне. Блещут латы. Наше поле. Клик и стон.
Царь Рамаз с коня был скинут, из седла мной опрокинут.
Меч и меч, окрестясь, содвинут. Всех забрали мы в полон.

Вот хватают полоненных, слепотой как бы сраженных,
Рушат наземь побежденных. Страх всесилен, пасть должны.
А моим бойцам — награды. Ждали битвы, битве рады.
Все враги — их смутны взгляды — стонут, точно чем больны.

Миг победы необманен. Отдых светел и желанен.
Лезвием я в руку ранен. Что мне этот царапок!
За дружиною дружина рада видеть властелина.
Сердце их со мной едино. Мною дух бойцов высок.

В сердце смелых восхваленья — за труды вознагражденье.
Те мне шлют благословенья, этим хочется обнять.
Благородные, которым был как сын я, дружным хором
Хвалят, видно было взорам, как мечом кладу печать.

Разослал солдат я всюду. Принесли добычи груду.
Этой битвой горд пребуду. Кровью выкрасил простор.
Кровью тех, кто смерть мне тщился дать. У врат градских не бился.
Каждый город мне открылся, отодвинув свой запор.

Говорил царю Рамазу: «То, что скрыто, видно глазу.
Так оправдывайся сразу, если ты попался в плен.
Открывай свои твердыни. Все сочли их в длани ныне.
А не то, в твоей кручине, счет сочту твоих измен».

Отвечал Рамаз: «Моею волей больше не владею.
Чрез тебя лишь власть имею. Пусть придет ко мне скорей
Из моих любой властитель. В замках каждый охранитель
Будет знать, кто победитель. Замки все в руке твоей».

Словно ветер по долине, власть моя стремилась ныне.
Были отданы твердыни, все, их сколько там ни есть.
Вражьих всех вождей собрал я, и раскаяться им дал я
А сокровищ сколько взял я? Столько, столько, что не счесть.

Так, мои твердыни эти. Я прошел по Кхатаэти.
В изобилье, в самоцвете открывалась мне казна.
Тем, что мне ключи вручили, я сказал: «Без страха в силе
Будьте. Чаша изобилии мной не будет сожжена».

Чтоб отметить клад от клада, самоцветы, радость взгляда,
Много времени бы надо, много взял сокровищ я.
Я нашел покров чудесный, был он видом как небесный,
В нем состав волшебно-тесный был как твердая струя.

Ни с ковром он, ни с парчою был не сходен, но волною,
И цветною, и стальною, полюбился очень мне.
Взял я эту ткань оттуда. Всяк, кто глянет, молвит:«Чудо»,
Цвет ценнее изумруда, закаленного в огне.

Это в дар для той лучистой, кто мне светит в жизни мглистой,
Как светильник золотистый. Из отборного, что есть,
Для царя в родные страны потянулись караваны.
И как дух цветов медвяный — чрез дары благая весть.


11. ПОСЛАНИЕ ТАРИЭЛЯ К ЦАРЮ ИНДИЙСКОМУ,
КОГДА ОН ПОБЕДИЛ КХАТАВОВ

Написал царю посланье: «Царь, судьба нам шлет даянья,
А кхатавам наказанье за измену и беду.
Знай из вести замедленной — самый царь их полоненный.
Я, добычей нагруженный, много пленных приведу».

Жив закон, в порядке сила. Так добычи много было,
Что верблюдов не хватило. На быков я грузы клал.
Добыл чести я и славы. Были сломлены кхатавы.
Через бранные забавы получил, чего желал.

Царь кхатавов оробелый был в индийские пределы
Приведен рукою смелой. И отец приемный мой
Возносил мне восхваленья. Тем хвалам, что вне сравненья,
Да не будет повторенья. И как врач он был со мной.

Всё ли сказывать я стану? Он осматривал мне рану.
А потом повел к майдану. Площадь вся была в шатрах.
Кто хотел, вступал в беседу. Зван был к царскому обеду.
Говорил он про победу. Свет горел в его глазах.

Эту ночь мы без печали веселились, пировали.
Утром в город путь держали, удаляясь от шатров.
Царь сказал: «Пусть радость славы явят пленные кхатавы.
Да придет их строй лукавый пред лицо моих бойцов».

Тут для первого я раза, в исполнение наказа,
Привожу царя Рамаза. Ласков был ему прием.
Царь встречает как родного. Об измене ни полслова.
Если храбрость не сурова, доблесть высшая есть в том.

Час не малый, час пристойный, с ним он был в беседе стройной.
Если ток течет спокойный, он не роет берега.
А с зарею, в миг свиданья, слово молвил состраданья:
«Наложу ли наказанье на сраженного врага?»

Я дерзнул сказать: «От бога милосердья к грешным много.
Так и ты суди нестрого пораженного его».
Царь сказал ему: «Прощенье — для проступка заблужденья.
Но уж только повторенья чтобы не было того».

Взяв стократно сто драхани, и кхатаури, и дани,
Как парча, и шелк, и ткани, где главенствует атлас,
Он ему с толпой придворных дал как дар одежд узорных.
И без всяких слов укорных был отпущен царь Рамаз.

От склоненного кхатава — благодарность, честь и слава.
«Богом я клянусь, лукаво поступил я пред тобой.
Но убей меня, коль вдвое совершу еще такое».
С этим отбыл он в покое, взявши всех своих с собой.

Минул час седой рассвета. От царя письмо привета.
Так гласило слово это: «Я с тобой был разлучен.
Уж три месяца томленья. На охоте развлеченья
Я не знал. На приглашенье приходи, хоть утомлен».

Я наряд надел не темный и в чертог пришел приемный.
Встречен был толпой огромной, целой стаей соколов.
Царь — как солнце. В блеске взгляда сердца видится услада.
Вид меня — ему отрада. Я служить ему готов.

Он шепнул царице тайно,— я узнал о том случайно, —
Что ему необычайно мил вернувшись я с войны.
«Тариэль — одно сиянье. В нем и темному сверканье. —
Молвит: — Мы его желанья тотчас выполнить должны.

Вот решение какое принял я: он побыл в бое.
Пусть же тот, чей стан — алоэ, кто как солнце скрыл в лице,
Знает также путь к отрадам и с тобой увидит рядом
Деву-розу с царским взглядом. Встретьте обе нас в дворце».

Целым выводком орлиным по холмам и по стремнинам,
По равнине и долинам, чтоб зверей в бегу настичь,
Мчались весело мы с псами, забавлялись соколами,
Не играли мы мячами, дважды подняли мы дичь.

Чтоб мои увидеть чары. шли толпами на базары.
Те, кто юны, те, кто стары, на меня смотрели с крыш.
Я, в нарядах с бахромою, розой бледной был с росою,
Млели все, пьяняся мною,— то не ложь, а правда лишь.

Я надел покров богатый, у кхатавов с бою взятый.
Каждый, блеском чар объятый, от меня с ума сходил.
Вот мой царь с коня спустился. Мы в дворце. Там лик светился
Солнцесветлой. Я смутился. Задрожал в упадке сил.

Облечен был стан прекрасной пышной тканью желто-красной,
Строй был дев за ней согласный — словно воды в берега
Влились, ток мягча разлива. Рдели розы щек красиво.
Заревого свет отлива, и коралл, и жемчуга.

Я стоял там. Стройно тело. Но одна рука висела
На повязке. Поглядела тут царица па меня.
С трона быстро восставала и как сына целовала.
«От тебя твой враг,— сказала,— побежит как от огня».

Я царями был уважен, рядом с ними был посажен.
Против — солнце. Лик тот важен и прекрасен был в огне.
Мы почти сидели рядом, мы тайком менялись взглядом.
Весь я отдан был усладам. Жизнь без них — отрава мне.

Начат пир. Всё время наше. В бирюзовой пышной чаше
Свет вина. И в цвете краше по лазурному рубин.
Ликованье вне сравненья. От царя — постановленье
«Не уйдет без опьяненья с пированья ни один».

Был я радостен в избытке. В том причина не напитки.
Золотые в сердце слитки и расплавленная медь.
В сердце я смирял пожары, молний пламенных удары.
Сколь пленительны те чары — на любимую глядеть.

Песни звонкие звучали. Вдруг певцы все замолчали.
Царь велел. Ему внимали. Молвил: «Сын мой Тариэль,
Мы ликуем в упоенье. Враг наш в тяжком пораженье.
Ты как светоч в вознесенье. Твой удар доходит в цель.

Ты склонять не должен вежды. На тебя всех нас надежды
Нужно б дать тебе одежды, но нельзя снимать твоих.
Твой наряд — наряд прекрасный. И зарей горишь ты ясной.
Славой светишь полновластной. Сто богатств — имеешь их».

Вновь, веселый, он садится. Пьют вино, и песня длится
Арфы нежный звон струится. Веселится пенье лир.
В мгле закатной огневицы отошли к себе царицы.
К краю сна зовут ресницы. Тут уж больше пир не пир.

Ночь идет, ведет туманы. Встали мы. Долой стаканы.
Мы и так довольно пьяны. Вот я в комнате своей.
Над собой утратил власть я. Пленник нежного участья.
Вспоминаю, полон счастья, как смотрела. В мысли — с ней.

Раб пришел. Восторг мне внове. Ждет там женщина в покрове.
 Это вестница любови. Я вскочил. Горит мой взгляд.
Я бегу скорей навстречу. Лаской вестницу привечу.
Знаю счастия предтечу, то пришла ко мне Асмат.

Весь я в ласке необманной. Ведь приходит от желанной.
От Нестан, лучом венчанной. Удержав ее поклон,
С поцелуем обнимаю, на постель с собой сажаю,
«Ты как тополь,— возглашаю.— Он красивым сотворен.

Говори о ней. Внемлю я. Только ей горю, тоскуя».
Отвечает: «Всё скажу я. Но не только счастье есть.
Вы друг друга повстречали. В этом отдых от печали.
Взоры, встретясь, свет качали. От нее несу я весть».


12. ПОСЛАНИЕ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН К ВОЗЛЮБЛЕННОМУ ЕЕ

Мне дала она посланье. Я взглянул. Там луч сиянья.
Так гласило написанье: «Поспешая на коне,
Самоцвет ты был блестящий. После боя, как из чащи,
Глянул ты, цветок горящий. Вижу, плакать нужно мне.

Если бог дает мне слово — чтоб хвалить тебя. И снова
Я без света дорогого умирать должна в борьбе.
Сад для льва, цветник, где розы, и родник, струящий слезы,
Сад, где солнечные грезы, всё мое даю тебе.

Ты скорбел, но не напрасно. К нам судьба не безучастна.
Милый, всё в тебе прекрасно. Тем, кто смотрит на тебя.
Всяк завидует глядящий. Ткань твою, кушак блестящий,
Мне, в любовной мгле грустящей, подари, прошу, любя.

Дай твое мне украшенье. Будет встреча, в то мгновенье
Ощутишь ты наслажденье, что украшена я им.
Нам обоим будет счастье. И надень мое запястье.
Чуя нежное участье, в ночь не будешь ты томим».

Тариэль остановился. Словно в зверя превратился.
Плачет. Пыткой дум упился. Сняв запястье, он до губ
Приложил его, бесценный талисман в тоске забвенной.
И, скорбя о несравненной, рухнул он без чувств, как труп.

Недвижим и весь застылый, как в преддверии могилы,
Так лежал он. Вид унылый. Горький, бил он в грудь себя.
Грудь покрылась синяками. И Асмат себе ногтями
Ранит щеки. И струями на него кропит, скорбя.

На недвижного взирая, Автандил грустил, вздыхая.
Слезы, камни прожигая, у Асмат струятся вновь.
Но пожар смягчен водою. Тариэль вздохнул с тоскою:
«Мучим я судьбою злою, испивающею кровь».

Он глядел ошеломленным. Бледный, сел, с лицом смущенным.
Был он стеблем затененным. Роза стала как шафран.
Ничего не говорил им. Был безгласным и унылым.
Смертный час ему был милым, но ему он не был дан.

Вот он молвит Автандилу: «Слушай. Чуть имею силу,
Но о той, кем я в могилу ввержен, кончу я рассказ.
Для меня одна отрада: в скорби друга видеть надо, —
Есть мне этот свет для взгляда и поддержка в горький час.

Встретил я в Асмат участье от сестры в путях несчастья.
Я надел тогда запястье, здесь, на руку на мою.
С головы покров тот странный снял и в дар послал желанной,
Ткань с игрою осиянной, плотно-крепкую струю.


13. ОТВЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ ТАРИЭЛЯ
К ВОЗЛЮБЛЕННОЙ ЕГО

Я писал: «Заря златая. Луч твой, в сердце упадая,
Поразил его, и, тая, смелый дух попался в плен.
Я безумен, я тоскую. И, зарю узнав златую,
Чем уважу я младую? Что я дам тебе взамен?

Помирал совсем я прежде, смертный сон склонялся к вежде
Ты велела быть надежде. Я на верном берегу.
Не тону в морях несчастья. Ты являешь мне участье.
Я ношу твое запястье. Чем явить восторг могу?

Но в горении порыва вся душа моя правдива.
Ткань, которая красива, ты хотела получить.
Плащ еще такой же шлю я. И вздыхая, и тоскуя, —
Не покинь, приди — молю я. В мире мне кого молить?»

Дева вышла. Лег и спал я. Так приятно задремал я.
Но внезапно задрожал я. Вижу милую во сне.
Я проснулся. Где виденье? Отошло в одно мгновенье.
Жизнь мне бремя и мученье. Милый звук не слышен мне.

Тьма и время день творили. В этот час, в дремотной силе,
Я разбужен. Пригласили во дворец—как бы в семью.
Прихожу. В их лицах, мнится, что-то словом озарится.
Чуть вошел, велят садиться. Сел пред ними на скамью.

Говорят: «Наш век преклонный. Возраст наш — изнеможенный.
Нет уж больше окрыленной легкой юности — ушла.
Не был сын судьбой дарован. Всё ж удел наш облюбован.
Дочь сияет. Дух не скован, и не видим здесь мы зла.

Нужен муж царевне стройной. Где найдется он, достойный,
Чтобы мысль была спокойной, чтобы трон одеть в лучи, —
Чтоб в себя он принял сходство, лик наш, полный благородства,
Чтобы враг, ища господства, не точил на нас мечи?»

Молвил я: «У вас нет сына, и, конечно, а том кручина.
Но опора наша львина. Светит ярким солнцем дочь.
Зять, кого бы вы ни взяли, будет править без печали.
Что скажу? Вы всё сказали. Видно, как беде помочь».

Мы менялися советом, что пристойней в деле этом.
Стало тьмой, что было светом. Я молчал, томясь тоской.
Царь сказал: «Хваразмша силен, Хваразмийский край обилен.
Сын Хваразмши юн, умилен. Есть ли где еще такой?»

Всё вперед они решили. Приговор был в полной силе.
Речи сдержанны их были. Чем бы мог я помешать?
Возражать им не дерзал я. Как земля, как пепел стал я.
В сердце трепетном дрожал я. Трудно было мне дышать.

Задержу ли ход я тучи? Я сорвался точно с кручи.
«Царь Хваразмша — царь могучий. Зять прекрасный — сын его».
Так царица говорила. Согласиться нужно было.
Час судьба постановила низверженья моего.

Весть Хваразмше посылаем: «Нет царевича над краем.
Мужа дочери желаем, чтоб имела с ним детей.
Если к ней пришлешь ты сына, примем здесь как властелина.
Нежеланна ей чужбина. Пусть же он придет скорей».

Вестник прибыл, с ним и дани, драгоценнейшие ткани.
Весь исполнен обаяний, царь Хваразмша шлет слова:
«Бог послал благословенье, наше выполнил хотенье.
Ваше чадо — упоенье. Да пребудет век жива».

К жениху опять послали. «Будь без горя и печали, —
Через вестника сказали.— Приходи сюда скорей».
В мяч играл я, утомился, у себя уединился.
Дух печалью тяготился в скрытной горести своей.

В сердце скорбь горела знойно. Точно нож там беспокойно
Трепетал. Но гордо, стройно принял весть я от Асмат
«Та, чей стройный стан — алоэ, шлет веление такое:
„Поспеши, мы будем двое. Твой да здесь увижу взгля”».

На коне приехал к саду. За его прошел ограду.
В сердце чувствую отраду. Перед башенкой, смотрю,
Ждет Асмат. И ждет, и плачет. Вид такой не озадачит.
Знаю я, что это значит. Ничего не говорю.

Вижу лик ее суровый. Полон я печали новой.
На устах застыло слово,— молча, плачет лишь, бледна.
Раньше мне была улыбка. Ныне грусть трепещет зыбко.
Это горькая ошибка, мне не лечит боль она.

Мысль далёко — во вчерашней, в светлой радости всегдашней.
Вот иду я с нею башней. И завеса поднялась.
Я вошел. Луна сияла. В сердце вдруг утихло жало.
Скорбь ушла. Но было мало в сердце счастья в этот час.

Грусть и здесь владела кровом. Свет был светом, но суровым.
Лик златой был скрыт покровом, что прекрасной я послал.
Несравненное виденье, в том зеленом облаченье,
Вся в слезах, в изнеможенье, полный росами фиал.

Скорбь исчерпав полной мерой, разъяренною пантерой,
Что скалой крадется серой, вот не солнце уж она.
Не луна и не алоэ. Сел вдали я. В сердце — злое.
В сердце вдруг копье сквозное. Села. Хмурит взор. Грозна.

Говорит: «Дивлюсь, неверный, клятв ломатель беспримерный,
Для чего, недостоверный, ты пришел, обман тая?
Вижу, слабым был всегда ты. От небес дождешься платы.
И ответишь им тогда ты». Я сказал: «Что знаю я?»

Молвил: «То, о чем не знаю, без ответа оставляю.
В чем теперь я прегрешаю? Ты ответь мне», — говорю.
Говорит в печали темной: «Что сказать мне, вероломный?
Я в обиде неуемной. Я обманутой горю.

Что ж, Хваразмша — нареченный? Ты советчик был смиренный.
С клятвою твоей забвенной там давал советы кто?
Растоптав былое рвенье, весь ты в зыби измененья.
О, когда б твои внушенья обратила я в ничто!

Вспомни, вспомни, как, вздыхая, жил ты, слезы проливая,
Как твоя недужность злая не нашла себе врачей.
О, изменчивость мужчины! Ты отрекся, ты, единый!
Отрекусь и я. Кручины будут чьи сильней и злей?

Знай, хоть в этом ты лукавил, ты плохой совет составил:
Кто бы Индией ни правил, буду править также я.
Здесь не быть тебе,— пред богом,— ты пойдешь по всем дорогам
Иль убью я в гневе строгом». Витязь вскликнул: «Жизнь моя!»

Он сказал: «Услышав это от нее, как звук привета,
Принял я упрек, и света власть во мне струилась вновь.
Ныне нет в глазах сиянья. Как сношу существованье?
Мир! Зачем мои терзанья? Пьешь зачем мою ты кровь?»

В неге, с болью перевитой, на подушке на забытой
Вижу там Коран раскрытый. Богу слава, в боге свет.
«Солнце! — я сказал. — Сжигая, всё ж даешь мне жить, златая!
Я, тебе хвалы слагая, дать дерзну теперь ответ.

Если ложь тебе скажу я, если хитрости сплету я,
Пусть же небо, негодуя, вмиг сожжет меня в огне.
Ничего не делал злого». Отвечает: «Молви слово».
И ко мне добрее снова. Головой кивнула мне.

Я сказал: «Коль, вероломный, я во лжи пребуду темной,
Молний пусть огонь изломный существо пронзит мое.
В чьем лице я солнце встречу? Лаской я кого привечу?
Буду ль жить и как отвечу, если ты вонзишь копье?

Ко двору меня позвали. Там мой дух застыл в опале.
Что совет? Всё раньше знали и решили мать с отцом.
В чем я мог явить боренье? Множить лишь свои мученья.
Я сказал себе: «Терпенье. Твердым будь в себе самом».

Что мой дух свершить посмеет, если царь не разумеет,
Что над Индией не смеет стать никто другой, лишь я?
С правом я лишь притязаю — быть царем родному краю.
Кто придет сюда — не знаю. В этом воля не моя.

Я сказал: «То дело злое. Что-нибудь найду другое.
Не тревожься, будь в покое». В сердце был я словно зверь.
Я хотел бежать равниной, устремить полет орлиный.
«Разлучусь ли я с единой? Вдруг ли взять тебя теперь?»

Я для сердца продал душу. Башня — рынок. Всё разрушу.
Как волна бежит на сушу, я пришел, чтоб быть в огне.
Дождь холодный стал теплее, роза красная нежнее.
Жемчуг ждал, в коралле млея. «Что ж в неправом быть и мне?»

Так, вздохнув, она сказала. Гнев устал, исчезло жало.
«Да, в тебе измены мало. Бога чтишь и помнишь ты.
Обо мне царя проси ты. Будем мы друг с другом слиты.
Трон займем мы знаменитый в крае, полном красоты».

Разъяренность где пантеры? Вновь нежна она без меры.
И кругом не сумрак серый, светит солнце и луна.
Вот меня сажает рядом. И, лаская светлым взглядом,
Предает меня усладам. Стих пожар, душа нежна.

Возвещает: «Осторожный, не пойдя тропой тревожной,
Лучший путь найдешь возможный, согласуя мысль с судьбой.
Жениху прийти мешая и царя тем раздражая,
Что свершишь ты? Ссора злая растерзает край борьбой.

А придет жених — нам мука, нам терзанья и разлука.
Вместо радостного звука, песня траура и зол.
Нам страданья в грозной силе, им же — блески изобилии.
Не хочу, чтоб захватили персы власть и наш престол».

Я сказал: «Да не случится, волей бога да свершится,
Сватовство да отвратится. Если ж юноша придет,
Он узнает, где могила, как моя отважна сила.
Сколько б с ним ни приходило, кончат в Индии свой счет».

Отвечала: «Для любови я живу. Пролитье крови
Не идет к моей основе. Так велит мой женский пол.
Быть зерном раздора больно. Жениха убей — довольно.
Правосудью сделать вольно, чтоб и ствол сухой зацвел.

Лев мой, вождь необычайный, да не будет смерть бескрайной.
Жениха убей ты в тайной быстрой скрытности, один.
За дружиной же дружину убивая как скотину,
Лишь умножишь ты кручину. Бремя крови — тяжесть льдин.

Как убьешь его, так путы разомкнутся. И царю ты
Скажешь: «С шеею, согнутой для персидского ярма,
Быть так — я не разумею. Будет Индия — моею.
А коль мне разлучность с нею — будет в граде бой и тьма».

Что моей любви ты хочешь, скрой. Ты тем успех упрочишь
Счастье лишь на час отсрочишь. Будет царь молить вдвойне.
Я в твои предамся руки. Будем царствовать без муки.
Песть одна в согласном звуке, я к тебе, и ты ко мне».

Был согласен с ней я в этом и обрадован советом.
Меч пойдет мой за ответом к приходящему врагу.
Встал. Хочу уйти, немею. Просит сесть, помедлить с нею.
Я обнять ее не смею. Быть в отраде не могу.

Медлил я еще мгновенья. Ухожу в отъединенье.
В разум пало ослепленье. Предо мной идет Асмат.
Плачу горько, слезы жгучи. Скорби выросли, как тучи.
И душой, в тоске тягучей, уходя, стремлюсь назад.

Раб сказал: «Жених приходит». Горе горьких тайно бродит.
То, к чему судьба приводит, если б знал он, был живой.
Царь позвал, был светел взглядом. Мне велел садиться рядом.
Мыслил — час ведет к усладам, и кивнул мне головой.

Говорил мне: «День веселый. Как медовый сот тяжелый.
Поработали тут пчелы. Свадьбы час не за горой.
Раздадим-ка людям клады. Веселит подарок взгляды.
Где дары, сердца там рады. Скупость — глупость, лик тупой.

За сокровищами всюду я послал, и, чудо к чуду,
Принесли сокровищ груду. Да не медлил и жених.
Хваразмийцы прибывают, наши их толпой встречают,
И поля уж не вмещают столько полчищ — сонмы их».

Царь сказал: «Шатры заране приготовь ты на майдане.
Солнце спит в ночном тумане. И жених пусть отдохнет.
В этом лишь твой труд единый. Без тебя придут дружины.
Здесь сойдутся властелины. Всё наступит в свой черед».

Вот шатры, уют для часа, там из красного атласа.
Юный весел, как прикраса, как картина, где весна.
Есть ли грусть в мечтах любовных? Много ходит там сановных.
И в рядах солдаты ровных образуют племена.

Кончив труд свой запоздалый, сонм шатров построив алый,
Я пришел домой усталый, чтоб в постели быть своей.
Спешной раб идет походкой, от Асмат письмо от кроткой.
«Та, чей стан — прямой и четкий, говорит: приди скорей».

Мой ответ на то посланье — в том же миге послушанье.
В лике девы след рыданья. Вопрошаю: «Почему?»
Отвечает: «Не умею быть защитою твоею
Непрестанно перед нею. Есть смущенье тут уму».

Мы вошли в пределы крова. На подушке, грозно снова,
Там сидит она, сурово смотрит, клонит гибкий стан.
Говорит: «Чего взираешь? Битвы день — ты это знаешь?
Или снова покидаешь? Или вновь в тебе обман?»

Гнев во мне, негодованье. Быстро я, храня молчанье,
Ухожу и на прощанье, обернувшись, говорю:
«Ныне лик свой явит сила. Храбрость, что ль, во мне остыла,
Чтобы женщина учила, как сражать, что сотворю?»

Я замыслил убиенье. Отдал сотне повеленье:
«Приготовьтесь для сраженья». Был уж ночи поздний час.
Этой ночью схороненный, наш отряд поехал конный
Через тихий город сонный. И никто не видел нас.

Был набег мой не напрасный. И вступил в шатер я красный.
Расскажу ли вид ужасный я свершенья моего?
С головой своей пробитой там лежал жених убитый,
Мертвый, с кровью непролитой, хоть кричала кровь его.

Те мгновенья были кратки. Срезал я конец палатки.
И, ворвавшись без оглядки, ноги спящего схватил.
Головой о столб. В могиле. Те, что двери сторожили,
Дивным воплем возгласили. Конь мой в скок, что было сил.

Целый строй летел за мною. Но покрыт я был бронею.
Меткой бью моей рукою тех, кто гонится вослед.
Мчусь, как ветер по равнине. Вот уж я в моей твердыне.
Приходи кто хочет ныне. Я не ранен. Входа нет.

Я послал к моим дружинам весть: «Сижу в гнезде орлином.
Будем в действии едином. Приходите все сюда».
Те, что гналися за мною, ночью шли густой толпою.
Но, признав меня, без бою отошли. Страшит беда.

В час, как мрак в рассвет сменился, я в наряд мой облачился,
На совет послов явился. Весть царя ко мне пришла.
Так гласило это слово: «Знает бог, что дорогого
Сына я в тебе родного видел. Ныне ж — бремя зла.

Для чего на дом мой чинный пролил крови ток невинной?
Если гнев не беспричинный, жаждал дочери моей, —
Для чего ж скрываться было? Ныне жизнь моя постыла.
Мне б твоя служила сила до конца преклонных дней».

Я послал царю посланье: «Царь. Из бронзы изваянье
Мягче, чем мое дерзанье. В смертных я огнях храним.
Пусть события плачевны. Будь судья, но будь не гневный.
Не ищу руки царевны. Солнцем я клянусь твоим.

Сколько в Индии есть тронов, знаешь ты. И власть законов,
Как вещанье громких звонов, говорит: наследник — я.
Край и край, где связь соседства. — знаю это с малолетства, —
Чрез тебя мое наследство. Это собственность моя.

Я к твоей взываю чести. Говорю тебе без лести:
Сына нет, есть дочь. Невесте будет мужем и царем
Царь Хзаразмша, — мне взамену что ж осталось? Эту стену
Я, владыка правый, в пену обращу моим мечом.

Камни брошу я на камни. Дочь твоя? Да не нужна мне.
А нужна в удел страна мне. Вторю. Индия — моя!
Каждый, кто мое отнимет, он немедля кару примет.
Меч с земли его поднимет. Умертви! Но прав здесь я».


14. СКАЗ О ТОМ КАК ТАРИЭЛ УСЛЫШАЛ ОБ ИСЧЕЗНОВЕНИИ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН

Весть отправил я с послами. Ум мой полон был углями,
Сумасшедшими огнями неизвестности томим.
Со стены смотрю в равнину. То узнал, что вдруг я стыну.
Но, узнав мою кручину, духом был несокрушим.

Там идут два пешехода. Я встречаю их у входа.
С ними шествует невзгода. Раб и скорбная Асмат.
Разметалась волосами. Кровь лицом течет струями.
Не приветными огнями, не улыбкой полон взгляд.

Нижу издали — с бедою. Дрогнул я и взят тоскою.
Восклицаю: «Что с тобою? Что несет огнистый час?»
Плачет горестным рыданьем. Чуть лепечет восклицаньем:
«Небо дышит наказаньем. Ополчился бог на нас».

Подхожу. Вопрос мой снова: «Что случилось с нами злого?
Если правда и сурова, говори». Рыданья вновь.
Скажет, вновь молчит, вздыхая. Бьется мука огневая.
Грудь моча и обагряя, со щеки струится кровь.

Наконец она сказала: «Для чего бы я скрывала?
Но тебе услады мало будет в повести моей.
Так имей же состраданье. И, узнав мое сказанье,
Прекрати мое страданье. Перед господом убей.

Как свершилось убиенье жениха, в одно мгновенье
Поднялось везде смятенье. Царь вскочил и оробел.
Чует, весть подходит злая. Кличет он тебя, взывая.
Дома нет тебя. Вздыхая, как о том он пожалел.

Тут ему промолвил кто-то: «Он проехал за ворота».
И умножилась забота. Царь сказал: «Всё видно мне.
Дочь мою любил он, знаю. Пролил кровь — несчастье краю.
Слишком четко понимаю. Было сердце их в огне.

Так клянусь же головою. Ту, кого зову сестрою,
Я, убив, землей покрою. Был о боге мой приказ.
Как же дочь она взрастила? В сети дьявола вместила!
Чем любовь их так прельстила? Смерть пред богом ей сейчас».

Царь чтоб клялся головою? Это редкость. И грозою
Он не медлит над виною. Клятву молвил — вот удар
Божий враг ту клятву слышит. Он к Давар той вестью дышит.
Даже в небе всё расслышит эта каджи властью чар.

Брат мой клялся головою, что не буду я живою.
Эта весть идет толпою. — Говорит она, стеня: —
Эта гневность беспричинна. Знает бог, что я невинна.
Пусть же знает, кем пустынна я и кто убил меня.

Госпожа моя такая всё была, как, убегая,
Видел ты, заря златая. Ткань волшебная к ней шла.
Тут Давар явила жало. Слов таких я не слыхала.
«А, распутная! Немало ты, убийца, встретишь зла!

Ах, развратная ты сила! Жениха зачем убила?
Для чего ты погубила вместе с ним и кровь мою?
Не погибну я напрасно. Будешь мучиться ужасно.
И его, что любишь страстно, от тебя я утаю».

Тотчас руку налагала, и за волосы таскала,
И побоям подвергала, в кровь изранила Нестан.
Стонет та, не видя света, и вздыхает без ответа.
Вся как в кровь и синь одета. Не залечишь этих ран.

Вот Давар терзать устала. Казни всё в ней было мало.
Вмиг рабов она призвала. Каджей кликнула она.
Те носилки приносили, наглы, дерзки в грубой силе,
Солнце в скрытность поместили, и златая пленена.

Мимо окон тех, что в море смотрят, шествуют.
В просторе крылось солнце. Горе, горе! И промолвила Давар:
«Кто за то меня камнями не побьет? Сыта я днями».
Нож схватила. Кровь струями. Нанесла себе удар.

Не дивишься, что жива я? Что копьем не пронзена я?
Коль со мною весть такая, умоляю богом я
Этой жизни сбросить бремя, остановится пусть время,
Растопчи же злое семя». Льется, льется слез струя.

Я сказал: «Сестра! Родная! В чем вина твоя? Какая?
Чем тебя я награждая, долг отдать сумею свой?
Путь мой ныне — за златою. Я землею и водою
Всё за ней пойду». Душою стал я каменной скалой.

Ужас в сердце пал огромный, с лихорадкою истомной.
Ум безумный стал и темный. Молвил я: «Не умирай.
Если в тишь уйдешь могилы, расточишь напрасно силы.
Лучше в путь пойдем за милой. Кто со мной? Я в дальний край».

Вот я в латах, на коне я. Вот со мною, не робея,
Стая верных, нет вернее. Их число — сто шестьдесят.
Воля — строю боевому. К побережью путь морскому.
Здесь корабль. Ему как дому я с отрядом смелых рад.

Полны бьются, волны в споре. С кораблем мы вышли вморе.
Долго плавал я в просторе. Вел опрос я кораблей.
Ничего не услыхал я. Вовсе разум потерял я.
Божий гнев такой снискал я, что забыт был в бездне дней.

Месяц к месяцу двенадцать. Год прошел. И словно двадцать
В каждом месяце. Двенадцать! Не помог мне даже сон.
Сны ее мне не являли. Те, что мне в моей опале
Были верны, погибали. Божья воля. Бог — закон.

Не идти же против бога! Я скитался слишком много.
Будет. Водная дорога заменилася землей.
Счет утратил я потерям. Сердцем стал я диким зверем.
В жизнь когда уж мы не верим, бог хранит от доли злой.

Лишь Асмат была на свете. С ней делиться мог в совете.
Два раба еще. И эти души были отдых мне.
Где Нестан? Где радость взгляда? Вести нет. А знать мне надо.
Слезы — вся моя отрада. Горько плакать в тишине.

15. СКАЗ О ТОМ, КАК ТАРИЭЛЬ ВСТРЕТИЛ НУРАДИНА-ФРИДОНА НА МОРСКОМ БЕРЕГУ

В ночь простился я с волнами. Берег был покрыт садами.
Зрелся некий град. Скалами ходы выдолблены там.
Вид людей мне был постылый. В сердце пламень с полной силой.
Лег я там, где мрак унылый ткань развесил по стволам.

Спал. И вновь напрасна пряжа. Пробудился. В сердце сажа.
Что узнал в скитаньях? Даже нет мне нити для путей.
Так томясь и так тоскуя, под деревьями лежу я.
Что же ныне предприму я? Слезы льются, как ручей.

Крик я слышу ненароком. Вижу, витязь мчится скоком.
На прибрежье недалеком он скакал во весь опор.
Вид его был гневно-странен. Меч был сломан, он был ранен.
Смысл проклятий был туманен. Был угрозы полон взор.

Горячил он вороного. Мой теперь он. И сурово,
Словно ветр, шумел он снова. Выражал кипучий гнев.
С ним беседовать хочу я, и раба со словом шлю я:
«Стой! Кому ты, негодуя, шлешь свои угрозы, лев?»

Он не слышит слово это. Не приносит раб ответа.
Сам, исполненный привета, на коне спешу к нему.
«Стой! Ответь! — кричу я смело.— В чем твое, скажи мне, дело?»
Что-то в нем ко мне пропело. Вижу, нравлюсь я ему.

Бег сдержал он беспокойный. Глянул. «Боже! Тополь стройный
Здесь мне явлен в муке знойной». Говорит, склонясь к коню:
«Я врагов считал козлами. Оказались ныне львами.
С вероломными ножами. Не успел надеть броню».

«Час пришел отдохновенью, — я сказал. — Под этой тенью
Ход дадим мы рассужденью. Дальше — власть меча ясна.
Не отступим». За собою я веду его. Красою
Восхищаюсь молодою. Прелесть юного нежна.

Раб мой мастер был леченья, болям дал он облегченье.
Обвязал все пораненья и извлек головки стрел.
Только кончились заботы, и его спросил я: «Кто ты?
Кто сводил с тобою счеты?» О себе он восскорбел.

Молвил: «Ты кто — я не знаю. Кто велел быть грустным маю?
Лик твой словно клик: «Сгораю!» Ты ущербная луна.
Солнце цвет обезопасит, — холод розу не украсит.
Бог свечу зачем же гасит, коль она им зажжена?

Этот град — Мульгхазанзари. Невелик он в нежной чаре.
Но когда в красивом даре всё желанно, ценен он.
Я с тобой у самой цели: вы здесь стали на пределе.
Здесь царю на самом деле. Нурадин зовусь Фридон.

Часть отцу, другую дяде отдал дед, и быть бы в ладе,
Это верный путь к отраде. Дяде остров дан морской.
Ранен я его сынами. Там охота. Между нами
Спор был в этом, длился днями. А за ссорой — этот бой.

Спорим мы или не спорим, в этом, мыслил, только вздорим.
Я охотился над морем, переплыв чрез зыбь валов.
Я не брал с собой отряда. Пять загонщиков лишь надо.
Мне охотиться — услада. Пять беру я соколов.

Силой быстрого порыва проплываю в глубь залива.
Малый мыс глядит красиво. Я не брал бойцов моих.
Что бы там я делал с ними? Остров полон был моими.
С зовом, с криками лихими был я там отнюдь не тих.

В чем я видел развлеченье, усмотрели в том презренье.
Вижу цепь я окруженья. Нет дороги к кораблям.
И двоюродные братья — чем так вызвал их проклятья?
Чем в толпу их мог согнать я? — вижу, едут биться там.

Блеск мечей я вижу четко. Я к воде. Качнулась лодка.
Поплыла со мною ходко. Вражьи силы — как прилив.
Много их, и ворог в силе. Путь готовят мне к могиле.
Окружают, окружили, всё в кольцо не заключив.

Но еще идут рядами. Тут не могут взять мечами —
Там достать хотят стрелами. Не дерзнуть лицом к лицу
Встать со мной. Я смело бился. Я на меч мой положился.
Меч иззубренный сломился. Стрелы все пришли к концу.

Ослабел в неравном споре. На коне я прыгнул в море.
И поплыл в его просторе, изумленье возбудив.
Всех, что были там со мною, всех густой своей толпою
Умертвили. Я ж с волною плыл, примчал меня прилив.

Воле божьей — быть свершенной. Кровь моя неотомщенной
Не останется. Смущенный взор их встретит новый мир.
Будет утро их — мученье. Будет вечер их — смятенье.
Их тела я брошу в тленье. Кликну воронов на пир».

Мне тот юный полюбился. Сердцем я к нему склонился.
«Этот случай пусть случился, — я сказал. — Отмщенье ждет.
Знай, что я рука с рукою против них пойду с тобою.
Двое, вызовем их к бою. Покараем в свой черед.

Расскажу мои скитанья. В должный час повествованье
Встретит должное вниманье. Но не час еще теперь».
Молвил: «Всё есть, что мне надо. Велика моя отрада.
Жизнь возьми — твоя награда. Буду твой до смерти, верь».

В град вошли, идя равниной. Был он встречен там дружиной.
Все исполнились кручиной. Ранил всяк себе лицо.
Прах, скорбя, они вздымали и героя обнимали,
Меч избитый целовали, рукоятку и кольцо.

Я в них вызвал удивленье. Говорили восхваленья:
«Солнце, нам твое явленье день безоблачный сулит».
В город мы вошли красивый. Всюду красок переливы.
Стройной радостью все живы. Всяк одет там в аксамит.


16. СКАЗ О ТОМ, КАК ТАРИЭЛЬ ПОМОГ ФРИДОНУ И КАК ОНИ ВОСТОРЖЕСТВОВАЛИ НАД СВОИМИ ВРАГАМИ

Залечил свои он раны. Стал здоровый и румяный.
Конь под ним играл. И, рьяный, надевал уж он броню.
Снарядили мы галеры. Строй бойцов, и строй не серый.
Все бесстрашные без меры, все подобные огню.

Видеть их — молиться богу. Приготовились в дорогу.
Вижу вражью я берлогу. Там готовы дать отпор.
Вот ладьи передо мною. Пнул одну своей ногою.
И покрыл ее волною. Плачут, словно женский хор.

Вот к другой я обратился, за перед ладьи схватился
Каждый в море очутился. Убивал я их мечом.
Все другие устрашились. Поскорее в пристань скрылись.
На меня смотря, дивились. Был восхвален я во всем.

Вот мы к берегу пристали. На конях враги нас ждали.
В бой. Нам в битве нет печали. В схватке люб был мне Фридон.
Лев в сраженье, ток прибойный, солнце ликом, пламень знойный,
Он сражался, тополь стройный, весь красиво-разъярен.

Два двоюродные брата — в нем им гибель без возврата.
Были целыми когда-то — пальцы рук им обрубил.
Двое их, ведет двоих он. В бое быстр и в схватке лих он.
Каждый вражий витязь — стих он. Каждый наш — он весел был.

Прочь бежали их дружины. Миг не тратя ни единый,
Мы за ними, бьем их в спины. Камнем ноги пополам.
Кожу в шкуру превратили. Смерть мне, сколько изобилии.
Там какие клады были. Все сокровища их — нам.

Мы сразили вражьи рати. Всё, что было, было кстати.
Наложил Фридон печати на сокровища врагов.
Двух зачинщиков раздора взял и кровь их пролил скоро.
Обо мне как песня хора: «Божий тополь, свет лесов».

Воротились в град Фридона. Ото всех нам честь поклона.
Вторят: «В вас нам оборона». Ликованье и почет.
Как бойца и властелина, и меня и Нурадина
Вознесли. «В вас сердце львино. Кровь врагов еще течет».

«Царь Фридон! — кричат солдаты. Мне: «Ты царь царей богатый!»
Все покорностью объяты. Вышний им владыка я.
В мрачном духе пребывал я. Роз румяных не срывал я.
Еще сказ им не сказал я. Повесть трудная моя.


17.СКАЗ О ТОМ, КАК ФРИДОН СООБЩАЕТ ТАРИЭЛЮ ВЕСТИ О НЕСТАН-ДАРЕДЖАН

По пространствам я зеленым раз охотился с Фридоном.
Мы цеплялись горным склоном. Мысом к морю шел тот срыв.
Мне сказал Фридон: «Охота — до крутого поворота
Раз пришла. Я видел что-то. Вид, который был красив.

Я спросил. Фридон ответил: «Помню, день был очень светел.
В море что-то я заметил. Утка ль там в морской волне?
Сокол, что ли, вьется смелый? Я следил за точкой белой.
Шел мечтою в те пределы. Сам сидел я на коне.

Проезжаю так утесом. Сам дивуюсь я вопросом:
«Что так быстро под откосом по волне спешит морской?»
Я смотрел, и я дивился. Смысл явленья не открылся.
Я понять напрасно тщился. Прыти я не знал такой.

«Зверь иль птица? Что такое? Поле меряет морское».
Паруса трепещут в зное. Рулевой ладью стремит.
Я смотрю. Там в паланкине — словно месяц на картине.
На девятом небе ныне быть бы должен этот вид.

Дева, светов всех светлее. Что же дальше? Жду, немея.
Два раба, смолы чернее, на песке уж с девой той.
Длинны волосы густые. С чем сравню красы такие?
Блески молний сны пустые перед этой красотой.

В сердце дрогнуло томленье. Полюбил я то явленье,
Эту розу вне сравненья, что как будто сорвана. Мыслю:
В скок пущу лихого моего я вороного.
Прежде чем достигнет слово, там я буду, где она».

С сердцем я своим не спорил. Вороного вмиг пришпорил.
В тростниках был шум. И вторил валу вал. Простыл их след.
Всё прибрежье озирая, вижу, гаснет там златая,
Путь свой к дали продолжая. Я горю. И где мой свет?»

Вот какой был сказ Фридона. В сердце, там, где всё палено,
Новый вспыхнул пламень стона. Вниз я бросился с коня.
С прахом скорби я сравнился. Кровью щек я обагрился.
Смерть мне! Свет мой здесь светился и горел — не для меня!

В сердце друга удивленье. Странно это поведенье.
Всё ж в нем сильно сожаленье. Слезы капают из глаз.
Блещут очи жемчугами. И, как сын отца, словами
Ласки — светит мне лучами, чтоб смягчить мне трудный час.

Восклицает он, вздыхая: «Что сказал я, огорчая
Так тебя? О, доля злая! В этом был безумен я».
 — «Брось! Беда в том не большая,— я сказал. — Луна златая —
Мой огонь. И, в нем сгорая, вот скажу, в чем боль моя».

Всё Фридону говорю я. Отвечает он, горюя:
«Стыд свой в разум не возьму я. Что такое я сказал?
Царь индийский ты всесильный. Что ж ты путь избрал столь пыльный?
Трон тебе, дворец обильный, твой блестящий каждый зал».

Говорит: «Коль волей бога кипарис ты, пусть тревоге
Ранит сердце, пусть в нем строго повернется лезвие, —
Сам о нас он порадеет, громы с неба он отвеет,
В горе счастье возлелеет, отведет свое копье».

Мы пошли домой в печали. Во дворце мы восседали
Я сказал: «Из дальней дали я пришел к тебе сюда.
Ты один моя подмога. Нет таких других у бога.
Не страшна с тобой дорога. Ты мне светишь, как звезда

Ты горишь, как свет жемчужный. В час тебя я самый нужный
Повстречал. Мы стали дружны. Дай теперь мне свой совет
Что теперь мне сделать надо, чтобы ей и мне отрада
Засветилась светом взгляда? Ждать во мне уж силы нет»

Он сказал: «К тебе участье выражать — мне только счастье
Ты мне свет среди ненастья. Царь индийский, ты велик
Долей счастлив я такою. Не сменю ее с иною.
Вот, стою перед тобою, раб и вечный твой должник.

Этот город — путь-дорога кораблям. Их видим много.
Здесь им отдых и подмога. С ними много и вестей.
Даст их множество морское что-нибудь тебе такое,
Чтоб бальзам пролился в зное, как конец тоски твоей

Моряков, бывалых в море, мы пошлем искать в просторе
Мы развеять сможем горе и узнаем, где луна.
А пока скрепи терпенье. Не навовсе же мученья.
Будет им и завершенье. Радость будет суждена».

Вот и люди перед нами, что направят бег морями.
«Вы плывите с кораблями там, где свет, и там, где темь
Вы исполните хотенье сердца, где любви горенье.
Тысячу приняв лишений, а не восемь или семь».

Он велел: «Ищите честно. Где есть пристань, повсеместно
Может, что-нибудь известно где-нибудь», — сказал Фридон
Ждать мне было утешенье. Тяжким пыткам облегченье
Знал я даже наслажденье. Ныне этим пристыжен.

Трон велел он мне поставить, чтоб меня сильней прославит!
Говорил: «К чему лукавить? Не видал, кто ты такой.
Царь индийский, чем возможно угодить тебе неложно
Кто не хочет бестревожно быть во всем твоим слугой?

Длить ли мне повествованье? Были тщетны все исканья.
По пустым местам скитанья — руки пусты каждый раз.
Вести нет, и я тоскую. И плывут в страну другую.
Нет. Утратил я златую. Слезы льют и льют из глаз.

Так Фридону возглашаю: «Нет тоске конца, ни краю.
Говорить о том — страдаю. Мне свидетель в небе бог.
Без тебя вся жизнь мне бремя, день и ночь — ночное время.
Вижу, цепко злое семя. Радость — где? Всё сердце — вздох.

Больше вести уж не жду я. Что ж мне медлить здесь, тоскуя?
Отпусти меня, прошу я. Позволенья я молю».
Услыхал Фридон — ив слезы. Окропил он кровью розы.
«Ныне дни мои — морозы. Больше жизнь я не люблю».

Он дает мне имя брата. И для каждого солдата
Мой уход — печаль, утрата. На колени предо мной.
Плачут все, я с ними плачу. Скольких здесь друзей утрачу.
«Не покинь. Нам дай удачу. Дай всю жизнь нам быть с тобой».

Я промолвил к ним: «Разлука мне, как вам, тоска и мука.
Сердце вам мое порука — нет мне жизни без нее.
Как я пленную покину? Как в огне моем остыну?
Все преграды я содвину. Должен в путь. Хоть на копье».

Тут Фридон для дорогого брата — ласковое слово
И приводит вороного. Молвит: «Глянь же, твой он, конь.
Кипарис ты солнцеликий, дар возьми, хоть невеликий.
Будет люб тебе он, дикий и проворный, как огонь».

Провожал меня. С слезами расставались. И устами
Целовались. И сердцами все нелживыми грустя,
Не словами, а на деле, целым войском там скорбели.
Мы, прощаясь, так горели, как родитель и дитя.

Я один ушел в скитанья. Продолжал везде исканья.
Я не вынудил признанья у земли в путях потерь.
Прах молчал, молчало море. Я с судьбой в напрасном споре.
В тщетном с кем-то разговоре. Обезумел я, как зверь.

Я сказал себе: «Не буду тщетно я скитаться всюду.
До меня пути нет чуду. Буду жить среди зверей».
Семь иль восемь слов с рабами и к Асмат: «Я вас скорбями
Утомил. Вы сыты днями. Сыты горестью моей.

Разорвите ж эти нити. Не со мной услад ищите.
Плачу горько, не глядите. Слезы пусть текут из глаз».
Чуть услышали в печали: «Горе! Горе! — мне вскричали. —
Что уста твои сказали! Что промолвил ты до нас!

О другом чтоб господине стали думать мы отныне!
За тобой хоть по пустыне, за конем, где знак подков.
Лишь с тобой, и прочь сомненья! Ты — прекрасное виденье».
Кто изведал власть мученья, он своих не слышит слов.

Речью слуг я так смутился, что от них не отлучился.
Но в пустыню удалился от людей, как от чумы.
Лучше, мнил я, быть с козлами и с оленьими стадами.
Я бродил один лугами и взбирался на холмы.

Лучше птицы, в их напеве. Ряд пещер, где были дэвы,
Встретил,— в схватке, в диком гневе, духов всех яистребил.
Против них был в полной силе. Но рабов они убили.
Латы их не защитили. Дождь судьбы меня кропил.

Видишь, брат, стеснен я днями. Без ума брожу полями.
Обольюсь порой слезами. Рухну, тяжкий, словно медь.
Эта дева лишь со мною. Той же горечью больною
Всё по ней скорбит душою. Что осталось? Умереть.

Тускло всё, темно и серо. Как тигрица иль пантера
Мне она. В нее вся вера. Эта шкура — мне как герб.
Эта женщина, вздыхая, видит — скорбь как ночь густая.
Я — как колос, увядая. Тщетно рядом острый серп.

Об утраченной тоскую. Где найду зарю златую?
Жизнь влачу как кару злую. Зверь, живу среди зверей.
Смерть была бы мне желанна. Смерть одна лишь необманна.
Смерть я кличу постоянно. Нет ее в темнотах дней».

Он лицо свое терзает. Щеки-розы разрывает.
И рубин преображает он в янтарь, тоской томим.
Восклицает: «Смерти, боже!» Автандил тоскует тоже.
Сердце с сердцем в пытке схоже. Дева плачет перед ним.

Тариэль, Асмат смягченный, Автандилу, огорченный,
Говорит: «Тоски бессонной ныне знаешь ты рассказ.
Рассказать всё было надо. Брату в том была отрада.
В путь теперь. Твоя услада ждет тебя. И близок час».

Автандил сказал: «Расстаться мне с тобою — с горем знаться
И слезами обливаться. Брошу брата моего.
Но хотя заплачу снова,— не серчай на это слово, —
Толку нет в том никакого для терзанья твоего.

Если врач — пускай похвальный — сам узнал недуг печальный
Тут, в нужде многострадальной, он другого позовет.
Скажет, в чем его горенье, где страданья и мученья.
И другой найдет леченье — лучше, чем он сам найдет.

Слушай, крик напрасен шумный. Ты меня не как безумный,
Слушай мудро. В многодумной ты проверке всё проверь.
Тот, кто сердцем столь свирепый, в деле все разрушит скрепы.
К той, чьи чары нежно-лепы, я, горя, пойду теперь.

На нее взглянуть хочу я, сердце милой подтвержу я,
Что узнал, ей расскажу я и любви услышу вздох.
А тебя прошу как друга,— в том взаимная услуга —
Будем помнить друг про друга, небо в небе, бог есть бог.

Если дашь мне обещанье претерпеть здесь ожиданье,
Обещаюсь все скитанья предпринять я для тебя.
Пусть томлений будет много, в честь тебя легка дорога,
И найду я, с волей бога, ту, кем ты горишь, любя».

Он ответил: «Чужестранный, любишь ты меня, желанный,
Как в любови необманной любит розу соловей.
Как же я тебя забуду? Ты чудесен, верю чуду.
Бог дозволит, снова буду с юной прелестью твоей.

Если ты со мной, алоэ, я взгляну в лицо живое, —
Сердцем в поле я пустое — для чего к козлам пойду?
Коль солгу перед тобою, строгим будь мне бог судьею.
Ты придешь и колдовскою чарой прочь умчишь беду».

Клялись тут они сердцами, братья с мудрыми словами
И безумными умами, гиацинты с янтарем.
Дружбы пламенем палимы, говорили побратимы.
Ночь пока струила дымы, были все часы вдвоем.

Тариэль до Автандила. Тот к тому. Их грусть роднила.
Утро светы засветило, и прощались две тоски.
Тариэль был весь взметенным. Автандил был огорченным.
С сердцем ехал он стесненным, путь держа чрез тростники.

Провожая Автандила, и Асмат его молила,
Заклиная, говорила: «Твой приезд — всегда пора».
Пальцы кверху поднимала. Было горьких слез немало.
Как фиалка, увядала. Тот сказал: «Вернусь, сестра.

Правде верь, не нерь обману. Замедляться там не стану.
Он же да не мучит рану. Не пускай блуждать его.
Чрез два месяца — свиданье. Коль промедлю ожиданье —
В том постыдное деянье. Знак несчастья моего».


18. СКАЗ О ТОМ, КАК АВТАНДИЛ ВОЗВРАТИЛСЯ В АРАБИЮ ПОСЛЕ ТОГО, КАК НАШЕЛ ТАРИЭЛЯ И РАССТАЛСЯ С НИМ

Путь держа в далекой дали, он, конечно, был в печали.
Руки розы разрывали, и едва он мог вздохнуть.
И хоть ехал он к победам, путь кровавый зверю ведом.
Зверь лизал ту кровь и следом продолжал за юным путь.

Прибыл к месту расставанья. Дождались бойцы свиданья.
Началося ликованье. К Шермадину в тот же час
Вести шлют, бегут проворно: «Без кого всё было черно,
Прибыл, день горит узорно, солнце вновь горит для нас».

Он идет к нему до встречи. Говорит такие речи:
«Истребитель в ярой сече! Это ты, и ты не тень?»
Руки он ему целуя, молвит: «Сплю или не сплю я?
Жив, здоров ты и, ликуя, к нам пришел, как яркий день».

Витязь низко поклонился. Ликом к лику приложился.
«Случай злой здесь не случился. Слава богу!» — говорит.
Праздник встречи длится, строен. Целовали, кто достоин.
Всяк сановный, всякий воин, все ликуют — светлый вид.

Восклицают: «Слава богу!» Всей толпою в путь-дорогу
К новозданному чертогу. Видеть все хотят его.
Он за светлый пир садится. Гордый, смелый веселится.
Сколько слов ни сгромоздится, не опишешь здесь всего.

Шермадину повествует, как нашел того. кто чует
В сердце жало и тоскует. И. глаза полузакрыв,
Говорит о Тариэле: «Он мне солнце, цвет в апреле.
В сакле бедной, во дворце ли, без него я жив не жив».

Знак являя должной чести, Шермадин во всем с ним вместе.
Говорит о доме вести: «Твой отъезд был скрыт от всех.
Всё — как дал ты повеленье». В этот день — отдохновенье.
Пир с друзьями, развлеченье и безоблачность утех.

На коне уж он с зарею. Шермадина пред собою
Выслал с вестию благою: «Возвести, что я, мол, тут».
Быстроты исполнен вспевной путь в три дня десятидневный.
Узрит лев красы царевны, что так солнечно цветут.

Весть он шлет царю: «Властитель. Мощный, гордый повелитель!
Осмотрительный служитель — пред величеством твоим.
Сам себе я был презренный, не узнав, кто тот забвенный.
Ныне — с вестью полноценной, весел, здрав и невредим».

С Ростеваном солнце рядом. Шермадин к нему с докладом:
«Витязь некий встречен взглядом. Всё разведал Автандил».
И промолвил царь могучий: «Вот господь развеял тучи.
Я о том в тревоге жгучей бога ревностно молил».

К Тинатин, к заре безночной, обращенье с вестью точной:
«Он приходит в час урочный. Вести светлые несет».
От нее — огонь привета, ярче солнечного света.
Дар богатый в знак ответа. И одет ей весь народ.

На коня Ростен садится, встречу витязя стремится.
Солнцеликий не затмится, расточив свои огни.
Встреча — радость. Два верховных полны светлых чувств любовных.
И толпа кругом сановных. Словно пьяные они.

Пред минутою сближенья витязь прочь с коня в мгновенье.
Воздает царю почтенье. Отмечая торжество,
Царь дает ему лобзанье. И в дворец для пированья.
Там пресветлое собранье, чтоб приветствовать его.

Солнце солнц от льва над львами поклоненье.
Хрусталями, Розоцветными огнями светит нежная краса.
Этим нежным током света как зарей она одета.
Их жилище, нет, не это, — их обитель-небеса.

Радость пира свет-картина. Ласков лик у властелина.
Любит витязя, как сына. И на свежие снега
Нежно падают снежинки, и на розе дрожь росинки.
Но обильней, чем слезинки, рассыпает жемчуга.

Пили, ели, упивались. Гости хмельные расстались.
Лишь сановные остались, внемлют витязю кругом.
Он к царю на иопрошанья говорит про испытанья,
Также всё, что в днях скитанья он узнал о странном том.

«Не дивись, что, повествуя, много раз о нем вздохну я.
С солнцем смелого сравню я, с солнцем в зыби облаков.
На него едва кто глянет, без ума сейчас же станет.
Ах, далёко он, и вянет, диво-роза средь шипов.

Если рок сразит обманом и откроет сердце ранам,
Станет здесь кристалл шафраном и терновником тростник».
Щеки тут у Автандила влага грусти оросила.
Рассказал он всё. как было, как к безумцу он проник.

«Там, где дэвы обитали, пребывает он в печали.
Верность девы в этой дали служит витязю в скорбях.
В шкуру тигрову одетый, бархат, золото и светы
Презирает — лишь согретый в пожирающих огнях».

Вот предмет для тоскованья, кончил он повествованье.
К зорям нежного сиянья, взор его стремится к ней.
Силу рук его хвалили. Дивовались грустной были.
Дни тебя не истребили — истребитель ты скорбей».

Тинатин в вестях услада. Есть и пить сегодня рада.
Пленник принял ласку взгляда. Он вошел в ее покой.
Путь тревожный был не вечен. Он приязным словом встречен,
Солнцеликою отмечен. Полон радости живой.

Витязь горд, горит очами, полон нежными речами.
Лев, бродил в полях он с львами и утратил цвет лица.
Был он витязем единым, драгоценнейшим рубином,
Встретил сердце сердцем львиным, только так живут сердца.

Смело солнце на престоле. Цвет алоэ в нежной холе.
Юный стебель в райской воле. Окропил его Евфрат.
Брови дугами подъяты. И волос блестят агаты.
«Я б афинян — там богаты красноречьем — слушать рад.

Сам хвалю — и не умею». На скамье он сел пред нею,
Пред владычицей своею. Люб им стройный разговор.
Говорят они красиво. Их беседа так учтива.
«Встретив беды терпеливо, ты не тщетно шел в простор?»

Он ответил: «Коль хотенье знает счастье достиженья,
Говорить про огорченье — вспоминать о дне, что был.
Мною найден тополь дальный, что омыт рекой кристальной.
Роза — лик его печальный, цвет он, вянущий без сил.

Кипарисом тонкостанным, в тоскованье непрестанном,
Он во сне каком-то странном. Потерял он свой хрусталь.
Нет пути соединенья. В пытке вечной он горенья.
Вместе с ним терплю мученья, и о нем моя печаль».

Рассказал он все печали, что его повсюду ждали
В дни скитаний в чужедали. Рассказал, как бог судил,
Чтоб нашел, чего искал он. «Жизнь и мир, всё отвергал он.
Средь зверей, средь диких скал он — словно тень среди могил.

Не проси, чтобы хваленья я сказал для разуменья
Ворожащего виденья. Глянь — и в мире лучше нет.
Смотришь, нет, не цвет шафрана — роза, пусть и не румяна.
И фиалки средь тумана, в целый свяжешь их букет».

Всё, что знал, сказал подробно. Как Асмат в скорбях беззлобна.
«Тигру дикому подобно, ходит он, и след за ним.
Свет его лишь сумрак серый. Дом его — лишь глубь пещеры.
Там страдает он без меры. Жизнью каждый зверь томим».

Услыхав повествованье, дева молвила: «Желанье
Сердца — вот».И в ней сиянье. Полнолунная она.
Возвещает: «Как привечу? Как на зов такой отвечу?
Чем, такую ведав сечу, рана будет смягчена?»

Отвечал: «Того нам трудно знать, в ком сердце безрассудно.
Мы страдаем обоюдно. Хочет он гореть борьбой.
Не его в том назначенье. Обещал я возвращенье.
На себя принять лишенья, солнце, клялся я тобой.

Хоть бы тяжкие услуги, другу помощь только в друге.
Сердце — сердцу. Через вьюги верный путь, и мост — любовь.
Но печаль ложится дымом — видеть грусть в лице любимом.
Снова быть судьбой гонимым, по тебе томиться вновь!

Без него ничто отрада. В самом счастье капли яда».
 — «Всё, что сердцу было надо, — нить ведет она словам. —
Найдена тобой утрата. И любовь твоя не смята.
Цвет в ней, полный аромата. Сердцу я нашла бальзам.

Как природе, нам знакомы — солнце светлое и громы.
То мы к радости влекомы, то бывает сердцу жаль.
В небе нет грозы и злобы, нет угроз земной утробы,
В мире радость,— для чего бы стала нежить я печаль.

Клятву молвил ты неложно, изменить ей невозможно.
Сердцу друга, что тревожно, посвяти полет огня.
Знай незнаемое ныне. Излечи его в кручине.
Но в какой мне быть пустыне! Свет уходит от меня!»

Витязь молвил: «Я с тобою — стало семь скорбей с восьмою.
Над горячею водою не согреется мороз.
Дуй не дуй, а быть тут сизу.И закат раскинет ризу, —
Хоть целует солнце снизу, росы тут как капли слез.

Быть с тобой — с собой быть в бое. Прочь идти — терзанье злое,
В десять сотен раз лихое. В сердце стрелы бьют, как в цель.
Ветер жгучий веет в очи. Стала жизнь моя короче.
Полны горя зреют ночи, и тоска — моя постель.

Слышал я твое реченье. Сердцем понял повеленье.
В розе нежное горенье, но растут и острия.
Солнце, будь моей зарею и, прощайся со мною,
Дай мне знак, чтобы живою жил в пути надеждой я».

Он настойчив, не докучный, витязь в горести разлучной.
Звук грузинской речи звучной на устах его как мед.
Благо к благу, око в око. Слово нежного урока
Говорит. Вздохнув глубоко, дева жемчуг отдает.

Что нежней? Прижать агаты до рубинов. И богаты
От алоэ ароматы. Строен возле — кипарис.
Возрасти в саду их рядом. Но скажи «прости» усладам,
Кто разлучным смотрит взглядом, где дороги разошлись.

Весь восторг их — в долгом взоре. И расстались. В сердце горе.
Если между ними море, не нагнать струе струю.
Солнце красное палимо. Молвит скорбный как из дыма:
«О, судьба ненасытима, испивая кровь мою!»

Витязь, грудь свою терзая и удары повторяя,
Плачет. Сердце, полюбляя, говорит в себе: «Горю!»
Если солнце скрылось в туче, темны долы, темны кручи.
И разлуки мрак тягучий ночь ведет, а не зарю.

Кровь и слезы льют щеками, точат тропки ручейками.
«Солнце,— молвит,— облаками затянулось предо мной.
Жертва пусть моя невольна, солнце всё же недовольно.
О, дивлюсь, как в сердце больно. Но хочу я жить — тоской.

Райским быть вчера лишь древом, быть овеяну напевом,
И судьба с внезапным гневом нож вонзает, счастья нет.
Гнет тоски как тяжесть гири. Я в сетях. Огонь всё шире.
Так идут дороги в мире. Мир есть сказка. Мир есть бред».

Брызги слез, дрожанье, лепет. В сердце вздох, и стон, и трепет.
Час разлуки чуть зацепит, он идет до дна сердец.
Быть с любимой — жизнь златая. Быть в разлуке — ночь глухая.
Ах, начало пеленая, саван вьет всегда конец.

У себя, в своем покое, витязь в пламени и зное.
Но лицо ее живое где-то близко. Дышит свет.
Чувств лишился. Сердце тает. Тополь в стуже, увядает.
Ах, без солнца не блистает, а темнеет розоцвет.

Что есть сердце человека? Ненасытнейший калека.
В свет идет, и в тьме от века.Путь не видящий слепец.
Всё в превратном цепенеет. Жить для жизни не умеет.
Даже смертью не владеет. Острия плетет в венец.

С серцем так он спор сердечный вел в минутной скоротечной.
Жемчуг взял и свет тот млечный приложить к губам был рад.
Этот знак душе был нужен. Ум в тоске обезоружен.
Слёзы льёт он до жемчужин, током светлым, как Евфрат.

Ко двору зовут с зарёю. Бодрой он пошёл стопою.
Встречен людною толпою. Он склоняет гордый стан.
Царь оделся для охоты. Да развеются заботы.
Утро в блесках позолоты. Кличет рог и барабан.

Повесть этой пышной были как расскажешь в полной силе?
Всех литавры оглушили. Слово на ухо кричи.
Солнце срыто соколами. Своры псов бегут полями.
Рдеет пурпур как цветами, — словно речь вели мечи

Были ловля, были крики. Возвращаются владыки.
Все цари здесь, светлолики. Сел Ростен, сияет взор.
Был шатёр воздвигнут красный не один с игрой атласной.
Арфы с лютней — звук согласный. Полнозвучный грянул хор.

Витязь рядом с властелином. Так отец бывает с сыном.
Их кристалл горит с рубином. Вспышки молний — свет зубов.
Кто достоин — в приближенье внемлет сказу о томленье.
А дружины — в отдаленье. Тариэль — над вязью слов.

Витязь с горечью заботы возвращается с охоты.
Луч один в его темноты проникает — нежный лик.
То он встанет, то ложится. От безумных сон стремится.
Если сердце загорится, кто придет на этот крик?

Лёг и молвит: «Утешенье в чем найду для огорченья?
Я в печали разлученья. Ты в далекой стороне.
Райский стебель, цвет достойный, над волной всегда прибойной
Ты тростник светло-спокойный. Появись мне хоть во сне».

И течет слеза, другая. Снова сердце унимая,
Молвит: «Мудрость золотая — в том, что нужно — так терпи».
Если в боге нам отрада, и печаль принять нам надо.
Не томи напрасно взгляда. Ночь сгустила сумрак. Спи».

Снова к сердцу увещанье: «Знаю, смерть твое желанье.
Но — живи и знай терзанье. Не жалей для жертвы кровь.
И, боясь чужого зренья, ты скрывай свое горенье.
Недостойно есть любленья выявлять свою любовь».


19. СКАЗ О ТОМ, КАК АВТАНДИЛ ОБРАТИЛСЯ С ПРОСЬБОЙ К ЦАРЮ РОСТЕВАНУ, И О ТОМ, ЧТО СКАЗАЛ ЕМУ ВИЗИРЬ

Час рассветный засветился, витязь в строй свой нарядился.
«Если б огнь любови длился, — молвил, — в скрытности во мне».
Просит сердце о терпенье. Луноликое виденье.
К дому визиря стремленье. Вот он едет на коне.

Визирь слышит и, встречая, говорит: «Заря златая
Входит в дом ко мне, блистая: этот день есть весть услад.
Как цветок благоуханный — звук привета златотканый.
Если гость пришел желанный, и хозяин сердцем рад».

И хозяин просит к дому. Быстро к гостю дорогому.
Слезть с коня помог младому. Тотчас под ноги ковер.
Из богатого Хатая. В доме гость как солнце рая.
Молвят: «Розы рассвечая, легкий веет ветер с гор».

Сел. Безумеют сердцами, кто приник к нему глазами.
В честь вменяют — рдеть огнями, перед юным обомлеть.
Лик его — им наслажденье. Вздохи — счет их вне численья.
Уходить — их повеленье. Круг домашний стал редеть.

И когда их стало двое, слово к визирю такое
Молвит тот, чей лик алоэ: «Ты в чертоге, где совет,
Знаешь всё, открыта тайна. Царь тебе необычайно
Верит. Слушай же. Бескрайна боль моя. Пролей мне свет.

Чудный витязь, в ком горенье, он мое воспламененье
Я убит, во мне томленье. В тот, где он, я замкнут круг.
Жизнью он не поскупится для меня. Кто так щедрится,
Равным он да озарится. Друга любит верный друг.

Увидал его — и в свете. И трепещет сердце в сети. Неразрывны узы эти. И мое терпенье — с ним.
Бог, такого создавая, создал солнце, зажигая.
И Асмат мне как родная. Как сестрой, я ей любим.

В час как с ними я прощался, клятвой страшною я клялся:
«Я вернусь. Я обещался. Враг твой будет посрамлен.
С сердцем  здесь ты затемненным. Лик явлю твой озаренным».
Мне пора идти к стесненным. Оттого я весь сожжен.

Это слово не хвастливо. Речь моя сполна правдива.
Я задержан в миг порыва. Брошен хворост в мой костер.
Чтоб безумным был безумный брошен в скорби многодумной, —
Где ломатель клятв неумный не вступил чрез то в позор?

Не могу свершить измену. Так иди к царю Ростену.
Не предаст меня он плену — я уйду и с ним прощусь.
А пленит — что толку в этом? Помоги и будь мне светом.
Сердцем, в пламенях одетым, головой царя клянусь.

Я уйду. И молви снова: «Хвалит каждое здесь слово
Властелина. Лик живого света в небе, видит бог,
Как боюсь тебя. Немое горе — вот. Но он алоэ,
Витязь, кем сожжен я в зное. Сердце взял он. Сердце — вздох.

О, пойми же, царь, что ныне без него я здесь в пустыне.
Что могу свершать? В кручине этой — дух мой вовсе мал.
Если друга не оставлю, я тебя же тем прославлю.
Коль спасенья не доставлю, всё ж я клятву не сломал.

Если раб твой удалится, гневом царь да не затмится.
И печалью не мрачится. В божьей воле я пойду.
Коль победа, вновь с тобою твой слуга. Коль смертью злою
Взят я — ты цари зарею и неси врагам беду».

И до визиря он снова говорит: «Внемли живого
Сердца звук и это слово передай сполна царю.
Да пребудет в снах согласных. А тебе сто тысяч красных,
В златоцвете полновластных, подкуп щедрый, я дарю».

Отвечает тот с улыбкой: «Слово здесь твое — с ошибкой.
Мне наградою — что, гибкий стебель, ты пришел сюда.
Но царю могу ль при встрече передать твои я речи?
Сложит дар он мне на плечи, что запомню навсегда.

Клясться я уполномочен: казни миг, он будет точен,
Ни на краткость не отсрочен. Будет золото с тобой.
Смерть мне. С преданным слугою, будет гроб один со мною.
Жизнь люблю, того не скрою. Не скажу я речи той.

Не могу, во имя бога. Не суди меня в том строго.
Чрез дорогу ведь дорога неспособна пробежать.
Царь сживет меня со света. Что он молвит для привета?
«Сумасшедший, что ли, это?» Нет, уж лучше здесь дышать.

Даже если царь дозволит,— кто же войско приневолит
Быть слепым? Кто обездолит сам себя, пишась лучей?
Ты уйдешь, и ворог грянет, руку жадную протянет.
Впрочем, с ястребом не станет вровень малый воробей».

Витязь плачет и, тоскуя, молвит: «В сердце нож вонжу я
Визирь, слышишь ли? Люблю я. Знал ли ты, что есть любовь?
Знал ли силу обещанья? Клятву? Дружбу? Ты в незнанье.
Это ведая страданье, радость знать могу ли вновь.

Солнце ход свой повернуло. Что б его назад вернуло?
Сладок звук лесного гула. Возвратим к себе весну.
Но слова мои напрасны. Слеп к другому безучастный.
Этой речи ток неясный слов лишь множит пелену.

Для царя я — бесполезный. Как безумный я над бездной.
И войскам рукой железной я не буду в миге сеч.
Не устану слезы лить я. Предпочтительней отбытье.
Клятву как бы мог сломить я? Сердце в деле явит речь.

Предо мной, тоской объятым, как же сердцем ты  проклятым,
Визирь, можешь быть несмятым? Воском стала бы здесь сталь.
Умягчились бы утесы. Не помогут глаз здесь росы.
В час, когда в беде мы босы, вскрикнешь — будет ли мне жаль?

Коль не даст мне дозволенья, совершу исчезновенье
Я тайком. Я весь горенье. Сердце пламеням предам.
Да вступлю же я в пожары. А тебе не будет кары.
Молви: „Все снесу удары, хоть бы пытки ждали там"».

Визирь молвит: «Я твоими тоскованьями — как в дыме
И в огне, — пребуду с ними — в мир исчез, с тобой скорбя.
Лучше слов — порой молчанье. Речь меняет очертанья.
Но — скажу. И что страданья! Пусть умру я за тебя».

Визирь встал. Вошел смущенный во дворец он позлащенный.
Видит — царь там, облаченный, весь как солнце перед ним.
Он испуган, он робеет, вести той сказать не смеет.
О войне, не разумеет, что решить умом своим.

Видя это онеменье, царь явил недоуменье.
«Что случилось? В чем сомненье? В чем есть грусть души твоей?»
Молвит тот: «Царя благого огорчу. Убьешь сурово,
Но и право, слыша слово удивительных вестей.

Так скорблю я поневоле, что ни менее ни боле
Изменить не силах доли. Я посол, но устрашен.
Автандил, прося прощенья, слово шлет к тебе моленья.
Отпусти. Туда стремленье, где тот витязь, — молит он».

Робко, полон спасенья, все сказал он изъясненья,
Как весь мир ему мученье, как стрелою ранен лев.
«Я бессилен – не скажу я, как он бьётся там, тоскуя.
Всё ж ты прав, коль, негодуя, на меня низвергнешь гнев».

Царь, услыша слово это, глянул, лик лишился цвета,
Мысль безумием одета. Кто б увидел, знал бы страх.
Вскрикнул: «Верно, без ума ты! А не то мне никогда ты
Не сказал бы так. Отплаты, верно, ждешь? Ты будешь прах!

О предатель вероломный! Точно радость вести скромной
Рассказал. Изменой темной остается лишь добить.
Сумасшедший! Для лихого смел ко мне явиться слова.
Это — визирь! Мне такого нужно ль? Здесь тебе не быть!

В чем досада, в чем кручина, не должны ль от властелина
Утаить? А тут лавина глупых слов — им слух готовь.
Уж оглох бы я скорее, чем тут слушать лиходея.
Грех моя отбросит шея, коль твою пролью я кровь».

И еще сказал: «Когда бы, раб неверный, раб ты слабый,
Был не послан им, с плеча бы — голова. И разум наш
Не узнал бы скорби нудной. Ишь безумный, безрассудный!
Прочь, сказитель сказки трудной! Сделал дело — и шабаш».

Он нагнулся, стул хватает. В стену — стену раздробляет.
В цель свою не попадает. Но алмазом стал ивняк.
«Как ты мог, хоть бы в намеке, боль мою ускорить в сроке?»
Визирь плачет, белы щеки, в помутневшем взоре мрак.

Видя этот гнев ужасный, визирь прочь бежит злосчастный.
Больше речи нет напрасной. Как лиса, он выполз вон.
В самом сердце больно ранен. Сколь успех непостоянен.
Как придворный, был желанен — и самим собой сражен.

Размышляет он: «О боже, есть ли больше скорбь? И что же
Думал я, его тревожа? Чем так был я затемнен?
Кто б он ни был, кто не дело властелину молвит смело,
Пусть достигнет он предела. Скорбь, как я, да знает он».

Как вошел, глаза сияли. Вышел визирь уж в опале.
Автандилу он в печали говорит, душой скорбя:
«Вот спасибо. Я придворный — светлый был, а ныне черный.
Людям лик явлю зазорный, сам утративши себя».

Просит подкуп. Хоть тревожит душу скорбь, он шутки множит.
Как еще шутить он может? Или шутит как в бреду?
Говорит: «Кто договора не исполнит, с тем и ссора,
Путь крутого разговора. Подкуп нужен и в аду».

Молвит: «Как я был привечен! Как царем я был отмечен!
Человек недолговечен. Мог уж быть я неживым.
Как глупец перед ним предстал я. Честь и разум потерял я.
Как еще живой бежал я? Верно, был господь над ним.

А ведь тут не заблужденье. Знал, что делал, без сомненья.
Предумышленность стремленья. Гнев его предвидел я.
В том печаль моя двойная. Но страдаю за тебя я.
Значит, жертва не пустая, хоть бы смерть пришла моя».

Отвечает витязь смело: «До его уйду предела.
Если роза облетела, умирает соловей.
Улетает за живою он водою ключевою.
Коль, не смочен он росою, жаждой он сожжен своей.

Без него здесь не живу я. Сесть ли, лечь ли не могу я.
Если так томлюсь, тоскуя, как же хочет Ростеван,
Чтоб блистал я пред войсками и сражался я с врагами?
Кто с угрюмыми мечтами, свет ли помощи в нем дан?

Я сказал царю однажды. Я скажу ему и дважды.
Пусть он видит пламя жажды, сердце сушащей мое.
Коль не дашь мне разрешенья, я тайком исчезновенье
Совершу без позволенья. Смерть грозит? Давай ее».

После речи беспокойной визирь пир затеял стройный,
Их обоих пир достойный. Рассыпает он дары.
Юных, старых награждает. Пир веселием блистает.
Витязь-солнце отбывает. Час ночной пришел поры.

Автандил царю посланье шлет: «Какое мне деянье
Совершить для сказанья благодарности царю?
Раб я твой, пока живу я. За тебя с мечом умру я.
Равность веса сохраню я. За любовь—любовь дарю».

Несравненный даже в этом. Верный мужества заветам.
Как воспеть его? Он светом весь овеян, как хвалой.
И к нему пришло смятенье. Если встало затрудненье,
В ком есть помощь и спасенье? Брат поможет и родной.


20. СЛОВА АВТАНДИЛА К ШЕРМАДИНУ
ПРИ ТАЙНОМ ОТБЫТИИ ЕГО

Лик и образ господина, как до брата или сына,
Говорит до Шермадина: «Ныне день надежд моих.
Мне он явит, что ты можешь, чем ты мне в беде поможешь».
Песня, ты хвалу им сложишь! Их деянья красят стих!

Он сказал: «На удаленье нет Ростена позволенья
Нет в нем вовсе разуменья, как один живет в другом.
На чужбине иль в отчизне, но без друга нет мне жизни
Что ж, мне быть всегда на тризне? Против бога быть с грехом?

Лжец наказан будет строго. Вероломный — враг есть бога.
Решена моя дорога. Но горю я весь в огне.
Без него мне где отрада? Ничего душе не надо.
Только он есть радость взгляду. Сердце кличет: «Горе мне!»

Если друг, так почему ж бы не явить во имя дружбы
Сердцу три благие службы? Служба первая — тоска,
Нежеланье отдаленья, и вторая — щедрость, рвенье,
Третья — с другом путь, стремленье, хоть дорога далека.

Но к чему нам длить беседу? Сократим ее. Я еду.
И не дам возникнуть следу. Сердце так лишь излечу.
А теперь, пока с тобою, укрепись своей душою,
Был во всем научен мною, и еще я научу.

Пред владыками вниманье. — это первое деянье.
Смелость выяви и знанье. Всё пусть точно видит взор.
Да увидит всякий, кто ты. И о доме пусть заботы
Не падут никак в темноты, — был ты светел до сих пор.

Враг грозит — не будь беспечным, щедрым будь с односердечным,
Кто же будет двуконечным и неверным — убивай.
Да не знает власть утраты. Если я вернусь, богатой
От меня дождешься платы. Служба помнится. Прощай».

Вняв приветствие прощанья, Шермадин, сдержав рыданье,
Вскликнул: «Как же тоскованье здесь я вынесу один?
В сердце сумрак водворится. Дай с тобой не разлучиться.
Если где беда случится, я слуга, ты господин.

Кто слыхал, чтоб так далёко витязь ездил одиноко,
Пропадал бы так без срока, сам в скорбях, берег — слугу?
Мня, что ты погиб там где-то, как здесь быть, не видя света?»
Витязь молвит: «Тщетно это. Взять тебя я не могу.

Плачь не плачь, но невозможно. Любишь ты меня неложно.
Дай отбыть мне бестревожно. Так велит моя стезя.
Эту вынеси потерю. Дом кому же я доверю?
Я тобою верность мерю. Взять тебя нельзя.Нельзя.

Должен, если я влюбленный, быть в тоске отъединенной.
Кто же, в сердце пораженный, не скитается один?
С кем любовь, пред тем дорога. В путь, блуждать и ведать много
Дней тоски по воле бога. Не борись с игрой судьбин.

Буду я с тобой в разлуке — ты люби меня без муки.
Враг не страшен. Сильны руки. Приказать нельзя рабам,
Сам, как раб, себе, ликуя, без печали послужу я.
Смелый дышит, не тоскуя. Будит в нем боязнь — лишь срам

Я не старец тот сугубый, что, свои утратив зубы,
Огурцы сбирал, да грубы оказались для него.
Умереть за друга мило. Солнце путь благословило.
С ней расстаться трудно было. Всё иное ничего.

И возьми, вот завещанье. В нем Ростену указанья
И мольба, чтоб он вниманье царски выявил тебе.
Коль умру, черта предела. Не убей себя: то дело
Сатаны. Удар свой смело встреть. И плачь. И верь судьбе».


21. ЗАВЕЩАНИЕ АВТАНДИЛА, ПОСЛАННОЕ ЦАРЮ РОСТЕВАНУ ПРИ ТАЙНОМ ОТБЫТИИ ЕГО

Сел писать он завещанье, столь прискорбное писанье:
«Царь! Прости непослушанье. Огнь зажегшего в крови
Я ушел искать. В разлуке с ним не в силах быть я. Муки
Сердца — слово здесь поруки. Лик мне божеский яви.

Знаю я, мое решенье в этот час есть дерзновенье,
Но его без осужденья примешь в днях. Есть зов? Спеши.
Жертва другу — власть закона. Царь, воспомни мысль Платона:
«Ложь двуличья — порчи лоно и для тела, и души».

Ложь — источник злоключенья. Бросить друга? Униженье.
Ближе друг в огне сцепленья, чем рожденный в братстве брат
Что мне мудрые, их знанье? Друг, так к другу и в скитанье.
Это путь для ликованья воинств света, их громад.

Глянь в апостольское слово о любви, ключе живого,
Как там хвалят, вновь и снова: «О, любовь возносит нас!»
Что любови есть чудесней? То припев священной песни,
Каждый светлый с ней кудесник, загоревшись в первый раз.

Он, творец мой, он, который мною вражеские хоры
Поразит, подмогой спорой явит малое ничто,
Закрепляющий границы, бог в мгновение зеницы
Сто сведет до единицы, и один вдруг будет сто.

Что без божьего хотенья может видеть совершенье?
Если нет лучей горенья, где фиалка? Розы нет.
Что красиво, то любимо, глаз влечет неотразимо.
Без него, как в мраках дыма, как же буду, зная свет?

Гнев узнав негодованья, ты прости мне ослушанье.
В ковы взят зачарованья, не ослушаться не мог.
Не уйти в тот миг стремящий — быть душой в печи горящей.
Где ни быть, что горы, чащи, если волю я сберег?

Не поможет тоскованье. Слез бесплодно проливанье.
 Если свыше приказанье, не свершить его нельзя.
Наши предки завещали нам борьбу и гнет печали.
С богом разве в бой вступали те, кому чрез плоть стезя?

В чем господне предрешенье обо мне, придет в свершенье.
Сердце после возвращенья уж не будет здесь золой.
Ты да светишь величавый в многосвете пышной славы.
Он мой свет, и не лукавый с ним порыв сердечный мой.

Это, царь, мое решенье. Смерть мне, если кто реченье
Может молвить осужденья. Не скорби об этом дне.
Не могу я быть ни лживым, ни в свершении трусливым
В вечном взглядом прозорливым он в лицо посмотрит мне.

Память в друге свет в потомство. Ненавижу скопидомство,
Ложь, измену. Вероломство не свершу и для царя.
Это было бы бесстыдно. И подумать, так обидно.
Где ничтожней долю видно — запоздать, колеблясь зря?

Что случиться может хуже — смертный страх увидеть в муже?
В бой пошел, так почему же ведать страх? Кто враг, тот враг.
Не всегда ж дышать фиалкой. Кто труслив, тот в доле жалкой,
Точно женщина за прялкой. Слава лучше всяких благ.

Смерти узкая тропинка не задержка, не заминка.
Дуб пред ней или былинка, слабый, сильный — скрутит нить.
Перед ней никто не правый. Юный, старый скосит травы.
Лучше смерть, но смерть со славой, чем в постыдной жизни жить.

А теперь, о царь, с опаской говорю. Не тешу сказкой:
Смерть с мгновенною развязкой ждет всегда нас в тишине.
День и ночь в одно свивая, вдруг приходит роковая.
Коль умрешь ты, жизнь немая будет быстрой зыбью мне.

Если это воля рока, что умру в пути до срока,
Сиротой, один, далёко, вне родной страны моей,
Не оплаканный родными, не одетый в смерти ими,
Ни друзьями дорогими,— сердцем нежным пожалей.

Велики моя владенья. Кто их взвесил? Нет счисленья.
Дай же бедным сбереженья. И свободу дай рабам.
Тем, кто скудны, кто сироты, не спросивши: «Кто ты? Что ты?»,
Дай, яви мои заботы: буду близок их мечтам.

Не возьмешь чего в казну ты, на сиротские приюты
Ты отдай. Потоки — путы: часть возьми ты на мосты.
Ничего я не жалею. Щедрым будь казной моею.
Лишь тобой смягчить сумею пламень нижней темноты.

От меня уж больше вести не дойдет. Я с этим вместе
Говорю тебе без лести: вот душа, ее печать.
Дьявол тут, своею властью, не придет ко мне за частью.
Ты же чужд не будь участью. Что мы можем с мертвых взять?

Сердце я во властелине и о том тревожу ныне:
О моем — о Шермадине — ты подумай в должный час.
В счете дни обильней стали: день добавочный — печали.
Чтобы слезы не бежали, слез не дай для этих глаз.

Завещанье написал я. Сам его здесь начертал я.
Ты, кого от детства знал я, глянь, пришла разлука нам.
Ухожу, а в сердце крики. Но пресветлые владыки
Да пребудут яснолики и царят на страх врагам».

Написавши завещанье, Шермадину то писанье
Отдал он. Сказал: «Посланье это ты отдай царю
В час свой. Ум твой это знает». И его он обнимает.
И над верным проливает кровь с слезами как зарю.


22. МОЛИТВА АВТАНДИЛА И БЕГСТВО ЕГО

Он молился: «Бог могучий, бог земель и неба жгучий,
Ты пошлешь порою тучи. Ты пошлешь порой лучей.
Царь ты царств неизреченный, непонятный, неизменный,
Дай быть твердым в муке пленной, вождь сердечных всех речей.

Боже, боже, умоляю! Ты в горах ведешь по краю.
Дал любовь, и я сгораю. Дал любви ее закон.
Я с зарей моей взнесенной впредь пребуду разлученный.
Да не будет тот зажженный огнь ко мне испепелен.

Боже, боже, кто с тобою здесь сравнится? Надо мною
Ты проходишь вышиною. Будь подмогой мне в пути.
Сохрани от бездны моря, от врагов, сильнейших в споре,
От ночного зла, от горя. Дай, живя, к тебе идти».

Совершив свое моленье, на коня без промедленья.
Тайно отбыл в отдаленье. Был отослан Шермадин.
Грудь себе терзает верный. Плачет в скорби беспримерной.
В ток какой вступить размерный, коль не виден господин?

В этот день Ростен был мрачен. Был прием не обозначен.
Новый день блеснул, прозрачен,— он проснулся, раздражен.
Пламя с лика точно смыто. «Визирь где?» — сказал сердито.
И ведут того,— в нем скрыта дрожь, он бледен, устрашен.


23. СКАЗ О ТОМ, КАК ЦАРЬ РОСТЕВАН УСЛЫХАЛ ОБ АВТАНДИЛЕ И О ТАЙНОМ ОТБЫТИИ ЕГО

Чуть, униженный и скромный, визирь в зал  вошел приемный,
Как Ростен сказал: «Истомной был я полон темноты.
Был в беспамятстве вчера я. Чем-то мучил ты, терзая.
В том была и гневность злая, визирь, сердце сердца ты.

Не припомню, что там было, в чем нужда у Автандила.
Что мне было столь немило? Гнев подобен был ручью.
Молвят мудрые: «Закляты в злобе пропасти и скаты».
Что мне там сказал вчера ты? Повтори-ка речь свою».

И вчерашнее тут слово визирь в страхе молвит снова.
Царь прослушал, и такого был ответа звук: «Еврей
Левий, верно, я свирепый. Или ты совсем нелепый.
Позабудь свои зацепы. Или, смерть, иди скорей».

Визирь — в поиски, печальный. Не находит, где кристальный.
Лишь толпой в тоске опальной слезы льют рабы ручьем.
Весть о бегстве, онемелый, слышит. Молвит: «Есть кто смелый —
Так — к царю. Я в те пределы не пойду — уж слышал гром».

Визирь всё не прибывает. Царь другого посылает.
Вестник медлит, не вступает. Кто дерзнет принесть тот сказ?
И в Ростене подозренья. В десять раз больней мученья.
«Видно, тот, кто весь боренье, от моих сокрылся глаз».

С головою ниц склоненной, мыслит сильно огорченный.
Вздох за вздохом повторенный. Повелел рабу: «Иди.
Да придет злочастно-скучный». Входит визирь злополучный.
Бледный, скорбный и беззвучный, со стеснением в груди.

Видя это привиденье, царь спросил: «Итак, горенья
Солнца нет? В нем измененье? Он превратная луна?»
Полным сказано всё сказом, как исчез, кто был алмазом.
«Солнца нет над нашим глазом, и погода не ясна».

Царь, услышав слово тайны, вскликнул. Вопль необычайный.
В боли он скорбит бескрайной: «Милый сын мой, где же ты?»
Рвет он бороду, терзает. Лик ногтями разрывает.
«Где же светоч мой сияет? Я один средь темноты.

Если сам ты там с собою, ты не будешь сиротою.
Я же, сын, один с тоскою. Ты меня осиротил.
В язвах быть мне, болям длиться, без любимого томиться.
Час пока не даст нам слиться ,— как терплю — сказать нет сил.

Не вернешься без заботы ты в веселый час охоты.
Самоцвет, кому темноты неизвестны. Стройный стан.
Не услышу дорогого. Нежный голос птицелова
В чуткий слух не кликнет снова. Что дворец? В нем мрак мне дан.

Знаю я, ты силен, молод. Лук с тобой, насытишь голод.
Кто твоей стрелой уколот, тот сейчас же в смертном сне.
Мудрость бога — всеблагая. Но коль, плача и стеная,
Сын, умру здесь без тебя я, кто ж поплачет обо мне!»

Шум раздался. Рой придворных. Воздух полон слов укорных.
Рвут брады свои в повторных удареньях скорбных рук.
«Были мы тобой богаты, — молвят, — с нами был когда ты.
Ныне день для нас проклятый — солнца нет и тьма вокруг».

Увидав ряды сановных как родных своих и кровных,
Царь в скорбях беспрекословных молвил: «Редок блеск лучей.
Солнца нет, мы слабы в силе. Чем пред ним мы согрешили?
Кто на битву взмахом крылий поведет полет мечей?»

Все с скорбящим восскорбели. И затихли, присмирели.
Царь спросил: «С слугой в том деле витязь был или один?»
И пришел, сдержав рыданье, весь в тревоге ожиданья,
И царю дал завещанье, мертвый в жизни, Шермадин.

«Вот послание какое, — молвил он,— в его покое
Я нашел. И в смутном рое лишь рабы скорбели вкруг.
Скрылся он своей тропою, никого не взяв с собою.
Смерть мне! С этою судьбою жизнь мне тягостный недуг».

Прочитали завещанье. Снова долгие стенанья.
И дает он приказанье: «В войске — черный цвет цвети.
Будем в скорби с сиротами мы молиться и с вдовами,
Бог да сжалится над нами и ведет его в пути».


24. СКАЗ О ТОМ, КАК ВТОРИЧНО ВСТРЕТИЛСЯ
АВТАНДИЛ С ТАРИЭЛЕМ

Если месяц волоконце разовьет вдали от солнца,
Смотрит ярко он в оконце, если ж близко — бледен свет.
Но бессолнечность для розы есть бесцветность, мгла угрозы.
Как печальны наши грезы, если милых с нами нет.

Вот, расскажет песнопенье, как тот витязь в отдаленье
Отбывает, и кипенье в горьком сердце, плач и стон.
Едет, едет, обернется. Что, коль солнце, свет чей льется,
Солнцем сердца там зажжется? В обомленье меркнет он.

В полуобмороке млея, обессилел он, немея.
Только слезы, не редея, льет, не видит ничего.
Где же помощь? Где подмога? Только скорбь терзает строго.
Он не видит, где дорога, конь куда несет его.

Говорит: «Моя златая! Без тебя изнемогая,
Если будет мысль — немая, мысль — проклятьем назови.
Сердце всё к тебе стремится, хочет к милой возвратиться.
Кто в любви, да подчинится он сполна своей любви.

До того, когда мгновенье принесет соединенье,
В чем найду отдохновенье? Я б себя убил сейчас.
Я б ушел из жизни вольно. Ты была бы недовольна.
И тебе бы стало больно. Лучше слезы лить из глаз».

Молвит: «Солнце! Нежа очи, образ солнечной ты ночи
Перед тем, кто средоточий есть единство, в бурях тишь.
Ты, что всем телам небесным быть даешь в пути чудесном»
За скитанием безвестным дай мне с нею быть. Услышь.

Для премудрых в жизни сменной образ бога ты нетленный.
Помоги. Я ныне пленный. В кандалах железных я.
Через горы и равнину я к кристаллу и рубину
Путь держу — сам, бледный, стыну. Ранит близь и даль моя».

И, «прости» сказав покою, в плаче тает он свечою.
Опоздать страшась, порою поздней едет между гор.
Пала ночь, и звезды встали. Отдых в них его печали.
С ней сравнил их в синей дали, с ними держит разговор.

Он до месячного круга молвит: «Страстного недуга
Огнь ты шлешь. Любить друг друга ты велишь. Страдать, любя
И бальзам даешь терпенья. С той, в ком лунное горенье,
Дай мне с ней соединенье через пламя — чрез тебя».

Ночь была ему услада. День лил в сердце капли яда.
Словно отдыха средь сада, ждал, когда придет закат.
Видит ключ, остановился. До журчанья наклонился.
И опять он в путь пустился, не стремя уж взор назад.

В одиночестве так вдвое плачет тот, чей стан — алоэ.
Хочет пищи всё живое. Застрелил себе козла.
Ел, зажарив. Стал бодрее. Лик воинствен, пламенея.
Молвит: «Жизнь без роз беднее и совсем невесела».

Всё о нем не расскажу я, как он ехал там, тоскуя,
То отраду в сердце чуя, то скорбя о гнете зол.
И не раз глаза краснели. Но уж путь дошел до цели.
Вон пещеры засерели. Прямо к входу он пошел.

Вон Асмат. К нему душою рвется. Хлынули струею
Слезы. Радостью такою не зажжется дважды взгляд.
Витязь прочь с коня скорее. Обнял. Сердцу веселее.
И целует. Если, млея, ждет кто друга, встрече рад.

Он спросил ее: «Владыка где?» И слезы льются с лика
Юной девы. Горше крика безглагольная печаль.
Молвит: «Чуть ты удалился, стал блуждать он, вовсе скрылся.
Быть в пещере тяготился. Где он? В чем он? Скрыла даль».

Столь был витязь огорченный, словно был копьем пронзенный
Прямо в сердце. И, к смущенной обратись Асмат, сказал:
«О сестра! Как некрасиво! Лгать тому, в ком всё правдиво?
Иль он клялся торопливо? Иль, поклявшись, он солгал?

Целый мир в ничто считал я. Клятву дал, ее сдержал я.
В нем был мир — и потерял я всё, когда превратен он.
Света нет мне никакого. Как он смел нарушить слово?
Впрочем, что же? Рока злого властью весь я омрачен».

Дева молвила стыдливо: «Прав ты в этот миг порыва.
Но суди же справедливо и в пристрастье не вини:
Сердце может обещаться — клятву выполнить, не сдаться, —
Сердце вырвано — скитаться должен он, сжигая дни.

Сердце, дух и мысль — в слиянье. Сердца нет — и те вскитанье.
Кто в том странном сочетанье потеряет сердце вдруг,
Он, как вихрями носимый, от людей бежит, гонимый.
Знал ли ты, какие — дымы, если пламени — вокруг?

С побратимом разлученный, прав ты в боли огорченной.
Но какой он был взметенный! Как скажу о пытке той?
Изменяют здесь слова мне. Возопить могли бы камни.
Та видна была тоска мне, под моею злой звездой.

Еще не было сказанья о такой тоске страданья.
Тут в скалу войдет терзанье. Влагу рек придашь ручью.
Эта огненная пытка больше всякого избытка.
А ума в любом не жидко, если кто другой в бою.

Как пошел он, так, сгорая, молвлю я: «Твоя сестра я.
Автандил придет — тогда я что ж отвечу, побратим?»
Он сказал: «Коли придет он, здесь меня легко найдет он.
Молви: «Брат твой — близко, ждет он». Клятву я сдержу пред ним.

Слово дал, не жди другого, не нарушу это слово.
Буду ждать, хотя сурова пытка дней, что суждена.
Коль умру, пусть похоронит и свое «увы» обронит.
Если жив я, значит, стонет дух и жизнь уж неверна».

С той поры я и доныне всё одна в моей кручине.
Солнце было на вершине и сокрылось там в горах.
Вся исполнена отравы, увлажняю грустью травы.
Дух безумья — дух лукавый. Я забыта смертью в днях.

Камень есть в краях Китая. Надпись там на нем такая:
«Кто не ищет друга — злая жизнь его, себе он враг».
Но зачем бродить по странам? Кто, как роза, был румяным,
Ныне желтым стал шафраном. В путь к нему, — и всяких благ».

Витязь молвил: «Осуждая, что бранил его тогда я,
Ты права. Но глянь, какая также в этом боль моя.
Раб любви, к рабу другому я бежал, уйдя из дому,
Как олень, тая истому, до ручья стремился я.

Только он был сердцу нужен. С той, в ком нежный свет жемчужин
С хрусталем, рубином дружен, был я счастлив без конца.
И не мог быть с ней счастливым. Скрылся в беге торопливом
Богоравных тем порывом оскорбил, пронзил сердца.

Царь, кому я сын приемный, от кого мой свет заемный,
Перед ним я вероломный, бросил в старости его.
В самом сердце окровавлен, беглецом он там оставлен.
Божий гнев здесь будет явлен. Ждать ли доброго чего?

В том, сестра, и тоскованье, что усердные скитанья
Привели не на свиданье. А спешил я день и ночь.
К свету шел — и нет мне света. Он ушел — и там он где-то.
Сердце лаской не согрето. Скорбь не в силах превозмочь.

Но уж больше нет досуга словом тешить здесь друг друга.
Что ж, еще одна услуга: поищу и поброжу.
Иль найду я побратима, или сам умру — и мимо.
Знать, судьба неотвратима. Что я богу сам скажу?»

Так сказал он, скорбно-строгий, и пошел своей дорогой.
Миновал он скат отлогий. За скалой прошел поток.
Тростниками — до равнины. Ветр такой, что в ветре льдины.
Заморозились рубины. Упрекал он в этом рок.

И вздыхает он всё чаще: «Бог всесильный, бог всезрящий!
В чем же грех, меня чернящий? Разлучен с друзьями я.
Для чего сюда заманен? О двоих я мыслью ранен.
Сколь мой рок непостоянен! Да погибнет жизнь моя.

Друг мне прямо в сердце кинул роз пригоршню — иглы вдвинул.
Эту клятву он низринул. С ним я ныне разделен.
Если с другом я судьбою разлучен, я с мукой злою.
Друг иной передо мною обесчещен, посрамлен».

Молвил: «Это прямо диво: грусть и в умном говорлива.
Ну чего ронять со срыва слез тот брызжущий ручей?
А не будет ли виднее поразмыслить и скорее
В путь к тому, чей стан стройнее, чем взнесенье камышей?»

Вот, обрызганный слезами, витязь кличет. Ищет днями.
Ищет темными ночами. Вновь искать, кричать чуть свет.
Побродил он там на воле. Лес прошел, и дол, и поле.
И не менее не боле — трое суток. Вести нет.

И исканье тут не гоже, ни к чему. Он молит: «Боже!
В чем я грешен? И за что же так тобой наказан я?
Боже, боже, эта пытка превзошла размер избытка!
Буквы огненного свитка — мне ли? Правый ты судья».

Бледный, витязь-привиденье говорил свои реченья
И взошел на возвышенье. На равнине тень и свет.
В камышах, там у густого у куста, он вороного
Видит. «Он там. Никакого здесь сомненья больше нет».

Радость в витязе блеснула, сто в нем раз переплеснула.
Сердце витязя скакнуло и притихло в тот же час.
Роза — в красном сне богатом. Блеск стал блеск, агат — агатом.
Мчится, ветром стал подъятым, не сводя горящих глаз.

Тариэля увидал он, как не думал не гадал он.
Лик был смертно-бледен, впал он. Зачарованней, чем ночь.
Воротник — весь лоскутками. Головою — кровь ручьями.
Смотрит тусклыми глазами. Он шагнул из мира прочь.

Справа лев лежал сраженный, меч, весь кровью обагренный,
Слева, с шкурой испещренной, труп пантеры, бездыхан.
Сам он, призраком могильным, слезы током льет обильным.
В нем пожар огнем всесильным сердце жжет, и дик, и рьян.

Взор задернулся, туманен. К смерти близкий, лик тот странен
Видно, в сердце юный ранен. Витязь кличет, будит слух.
Говорит ему о встрече. И припал к нему на плечи.
И напрасно нудит к речи. Брат являет братский дух.

У объятого тоскою слезы стер своей рукою.
Сел с ним. Речью огневою будит брата своего:
«Сердце, что ль, в тебе остыло? Иль не знаешь Автандила?»
Говорит о том, что было. Неподвижен взор его.

Было всё — как повествую. Вот смягчил тоску он злую.
Душу чувствует живую. К Автандилу — долгий вздох.
И признал, и обнимает. Брата братски он лобзает.
Мир других таких не знает — мне живой свидетель бог.

«Брат,— сказал он,— то, в чем клялся, что сдержать я обещался,
Я сдержал — не отлучался. А теперь, в томленье дней,
Ты оставь меня с тоскою. Буду биться головою.
Как умру, покрой землею, тело скрой ты от зверей».

Витязь молвит: «В чем страданье? Злого хочешь ты деянья.
Кто любил, тот знал сгоранье, схвачен огненной волной.
Средь людей ты исключенье. Уклоняясь от мученья,
Мысля самоубиенье, взят ты, что ли, сатаной?

Мыслишь — лучше, станет — хуже. Мудрый дрожь не множит в стуже.
Муж? Прилична стойкость в муже, и как можно реже плач.
Раз печаль идет волною, крепостною будь стеною.
Кто в несчастье — он виною. Наша мысль для нас палач.

Мудрый ты, а изреченья мудрых ввергнул в небреженье.
В чем есть мудрость, в чем свершенье? Тосковать среди зверей?
Помираешь из-за милой — а себя сокрыл могилой,
Будто слаб — когда ты с силой. Раной тешишься своей.

Кто ж любил, не знав сгоранья, ярких пламеней касанья,
Кто о ком-нибудь терзанья не прошел в огне часов?
Молви словом достоверным: что здесь было беспримерным?
Не лети же легковерным. Роз не встретишь без шипов.

Молвят розе, в час цветенья: «Почему с шипами рденья
И прекрасной нахожденье не свершится без беды?»
Роза дать ответ умела: «Сладость — с горьким, с духом — тело.
Коль любовь подешевела, то — сушеные плоды».

Если так цветок бездушный мыслит, мудрости послушный.
Где же ты прием радушный встретишь сердцу без борьбы?
Жатву радости без горя, в мире с дьяволом не споря,
Не оберешь ты. В приговоре наших дней — устав судьбы.

Слушай, что тебе скажу я: на коня — и, не тоскуя,
В путь иди, с тобой пойду я. Не веди свою межу, —
Лишь свою, с своим советом. Скорбь дана нам здешним светом.
Верь. что прав я в слове этом. А уж лести не скажу».

Тариэль сказал: «Немею, брат мой. С той тоской моею
Вряд ли дать ответ сумею. Обезумленный, я глух.
Видит так твое сужденье, что легко терпеть мученье.
Ныне — смерти приближенье. Вот уж я почти потух.

Да, конец земному краю. И о ней я умоляю.
С нею здесь не встречусь, знаю. Но любовного огня
Свет живет. Здесь — разделенье, там — восторг соединенья.
Да приходит погребенье. Бросьте землю на меня.

Как любимую любимый не увидит через дымы?
Мы в ином соединимы. К ней светло пойду туда.
Встречу, встретит. В миг свиданья будет сладостным рыданье.
Против слова увещанья сердца слушайся всегда.

Вот мое постановленье: смерти чую приближенье.
Умираю, нет сомненья. Что тебе до мертвеца?
Коль в живых мне оставаться, нужно с разумом расстаться.
Птицы к душам вверх стремятся — так и тело ждет конца.

Что сказал ты, речи друга понимать мне нет досуга.
Поли душевного недуга, вижу смерть, она близка.
Жизнь лишь беглое мгновенье. К миру только отвращенье.
Мне с землей соединенье. В ночь ведет моя тоска.

Мудрый! В чем есть мудрость эта? От безумца ждать ли света?

Сам будь полон я совета, твой совет бы взял, не лгу.
Роза — в солнце. Солнце тает — роза в грусти увядает.
Друг меня да покидает. Уходи. Уж не могу».

Автандил к нему с другою речью доброй и живою.
«Нет, клянусь я головою. Делать этого нельзя.
В том не лучшее свершенье — пожелать уничтоженья».
Но напрасны убежденья. Слово падает, скользя.

Наконец сказал: «Прекрасно. Если речь моя напрасна,
Если внемлешь безучастно, что ж мне слово длить сейчас?
Смерти хочешь? Без ошибки смерть придет. Мгновенья зыбки.
Вянут розы и улыбки. Вянь». Блеснул слезою глаз.

«Лишь одно мое моленье ты сверши. Есть где-то рденье
Розы, есть агатов мленье,— от всего укрылся я.
Поспешил, всего лишился. И с царем я разлучился.
От меня ты отделился. В чем же радость есть моя?

Не отвергни же сурово, а мое исполни слово:
Раз еще тебя я снова пусть увижу на коне
Ты души был ворожащим, похитителем блестящим.
Не уйду же я грустящим. В этом будь послушен мне».

«На коня!» И для моленья уж не нужно повторенья.
Знал он сердцем без сомненья: не дружна с конем печаль.
Тот тростник до конской шеи склонит лик — и веселее.
Радость в той была затее. Уж не рвутся стоны вдаль.

Молвил грустный: «Я поеду. Дай коня». В душе победу
Чует тот. Идет по следу. Помогает сесть в седло.
Он его не нудит ныне. Едут вместе по равнине
Гибок стройный. И в кручине стало легче и светло.

Говорит. И блещут зубы. И коралловые губы
Знают речи, что не грубы, а уходят прямо в слух.
Стал бы юным тут и старый, слыша слово в свете чары.
И смиряются пожары. И не так печален дух.

Есть гашиш и для печали. Розы бледно увядали, —
Видит витязь, ярче стали. Радость — зелье для ума,
Для безумья — жалоб вздохи. Ну, дела не так уж плохи.
Были разума лишь крохи, а теперь светлеет тьма.

И гуторят эти двое. Молвит слово он прямое:
«Изъясни мне, что такое на руке там на твоей?
Это нежной той запястье, кем ты ранен? Что ж, в нем счастье.
Над тобою полновластье? Расскажи — потом убей».

Молвит тот: «В чем есть сравненье несравненного виденья?
В этом жизнь, восторг, мученье. Это лучше мне, чем мир.
Что земля, вода, деревья! Что людские все кочевья!
В этом скрыта чара девья. Только с этим сердцу пир».

Тот сказал: «Я мыслил верно. Ты ответил беспримерно.
Но и я уж достоверно льстить не стану пред тобой.
Бросить так Асмат — злосчастье больше, если то запястье
Потерять. Быть без участья — выбор худший, не худой.

То запястье золотое драгоценщик сделал в зное.
И остыло неживое, и бездушна в нем игра.
Для Асмат — отъединенье. Вот так верное сужденье.
Но с твоей в ней есть сплетенье. И она твоя сестра.

Связь меж нею и златою, для кого была слугою.
Чрез нее и та с тобою, а прекрасна и она.
Между ними единенье. Что же, ей лишь небреженье?
Ну, шабаш! Твое сужденье — глубина совсем без дна».

Тот ответил: «Справедливо. Речь твоя вполне правдива.
Жаль Асмат. Без перерыва скорбь. Душой она с Нестан
И меня всё зрит такого. Жить уж я не думал снова.
Ты терзанья огневого боль смягчил, но всё — туман».

Но, Асмат воспоминая, едет к ней. И речь живая
Между братьями — как стая птиц в час утренней поры.
Как скажу им восхваленья? Зубы — жемчуг, губы — рденье.
И змея, оцепененье сбросив, смотрит из норы.

Витязь молвит: «Для тебя я, ум и сердце раскрывая,
С ними душу отдавая, всё пожертвовать готов.
Но не будем трогать рану. И указывать не стану,
Что подобен клад обману, если спрятан меж кустов.

Тек и мудрость, если ею сам я править не умею.
Скорбен? Всё ж тоской своею не обрежь теченье дней.
Смерть придет и не обманет. Роза сразу не завянет.
Бог позволит — солнце глянет, лишь уверуй и посмей»

Грустный молвит: «То ученье сколь достойно разуменья.
Умный любит наставленье. Даже глупый им пронзен.
Но и мудрость светит скудно, если мне чрезмерно трудно,
И тебе ведь с этим нудно. На укор твой удивлен.

Воск с огнем горячим сроден: светит — свет тот благороден.
Но с водою он не сходен: в воду пал — и вдруг погас.
Если в ком есть огорченье, он составит заключенье,
Что в другом. Мое горенье мог бы ты понять сейчас.

Всё, что было здесь со мною, расскажу тебе, не скрою.
Правосуден будь со мною, поразмыслив обо мне.
Ждал тебя я там сначала. Но пещера раздражала.
В ней простора было мало. Я к равнине на коне.

Тростником мой путь измятым. Пробираюсь этим скатом.
И с пантерой вижу льва там. Любовался ими я.
Лик казался их влюбленным. Сразу стал я восхищенным
И потом я был смущенным. Ужаснулась мысль моя.

Здесь на скате, над равниной, были двое те картиной
Двух влюбленных, сон единый. Лев с пантерой бьи мне мил.
И потом меж них сраженье, и борьба, и озлобленье.
Он за ней. Того виденья вынесть я не в силах был.

Раньше весело играли. В ссоре бешеными стали.
Лапы резко ударяли. Смерть была им не страшна.
Вдруг в пантере обомленье, словно в женщине смущенье.
Лев погнался. Раздраженья в нем кипучая волна.

Я не мог им любоваться. За любимой так погнаться?
И терзать ее, и драться? Нет, такая удаль — срам.
Меч блеснул мой обнаженный, и копьем он был сраженный.
С головой своей пронзенной, он простился с жизнью там.

Меч я в сторону бросаю. Прыг к пантере и хватаю, —
Я обнять ее желаю в честь моей, в ком всё — мое.
Но на то движенье веры — рев и когти мне пантеры.
Это было мне — вне меры. Тут убил я и ее.

Я искал пожар тот страстный укротить. Порыв напрасный.
И во мне тут вспыхнул властный гнев. Изранен весь мой лик.
Хвать — и в землю. Стихла злая. Вспомнил милую тогда я.
Но душа — во мне. Страдая, разрешил я слез родник.

Видишь, брат мой, что со мною. Как же боль мою укрою?
Жизнь мне — бремя. Но судьбою присужден я длить мой час.
Жизни нет, а жизнь всё длится. Смерть прийти ко мне боится».
Смолк. И слез поток струится. Сколь печален тот рассказ.


25. СКАЗ О ТОМ, КАК НАПРАВИЛИСЬ ТАРИЭЛЬ И АВТАНДИЛ К ПЕЩЕРЕ И КАК УВИДЕЛИ ОНИ АСМАТ

Видеть это горе было — боль души для Автандила.
Но сказал: «Еще есть сила. Потерпи. Всему есть час.
Милосердье есть у бога, хоть твое страданье строго.
Будь вам разная дорога, он в любви не свел бы вас.

Кто в любви, с ним злоключенье, в жизни знает огорченье.
Но, узнав сперва мученье, знает после радость он.
У любви свои законы: в смерть ведет и будит стоны.
Обезумлен ей ученый — неученый научен».

Так поплакавши, отбыли. По равнине серость пыли.
До пещеры путь стремили. Встречу им бежит Асмат.
Были слезы, целовались. С плачем нежно обнимались.
И вестями обменялись. Верный верных видеть рад.

Говорит Асмат: «Могучий боже! Ты, в ком гром и тучи,
Ты, как солнце, лаской жгучей нас наполнил, дал нам сил.
Как, хваля, могу с хвалою достохвальной пред тобою
Быть? Стократною слезою ты меня не истребил».

Тариэль сказал, вздыхая: «О сестра моя! Родная!
Слезы вечно проливая, я скорблю о том же здесь.
Знали радость — с ней мученье: в том судьбы постановленье.
О тебе лишь сожаленье, а не то б я в смерти — весь.

Если жажда мучит злая, кто же здравый, пить желая,
Брызжет, воду проливая? Слезы льются, как ручей.
Если влагу кто иссушит, смерть придет и всё разрушит.
Ах, печаль язвит и душит! Нет жемчужины моей».

Также в сердце Автандила вспоминанье болью было.
«О заря! Златая сила! Без тебя живой ли я?
Без тебя и жизнь томленье. Как сказать мои мученья?
И какой тоской горенья сожжена душа моя?

Роза как без солнца станет расцветать и не завянет?
И каким удел наш глянет, если солнце за горой?
Дух во мне единоверца со цветами: вянет сердце.
Всё ж есть где-то к встрече дверца. Каменей, но будь собой».

Душу вздохом утишили, хоть огонь был в полной силе.
Больше слов не говорили. В том же, сердцем, и Асмат.
Жара также в ней немало. Шкуру тигра им постлала.
Сели. В них печаль устала. И светлее говорят.

Хорошо бы хлеба-соли. Да в такой живут тут доле —
Хлеба нет, а мяса боле, и поменее гостей.
Тариэля угощают. Тело пищи не вмещает.
Пожевал кусок — бросает. И конец трапезе всей.

Нет отрады в слове спора, есть уютность разговора.
Сердце с сердцем может скоро сговориться в час любой.
Вот в беседе много чары. Замолкают тут пожары.
И судьбы сносней удары в миге радости живой.

Эту ночь те львы, герои, говорили про былое.
День пришел — беседа вдвое многословна и полна.
Всё друг другу рассказали, что там было в чужедали.
Обещанья подтверждали, клятва вновь меж них дана.

Тариэль сказал: «Словами не расскажешь, что меж нами.
Долг отдам свой лишь с годами, бог порука, даст мне сил.
Клятва клятву держит туго. Не забыть в разлуке друга.
Это высшая услуга,— тут не пьяный говорил.

А теперь прошу правдиво, ты сдержи полет порыва:
Здесь не труп и не огниво, это пламя ты не тронь.
Для тебя — твое горенье, тут закон миротворенья.
Так иди до места рденья, где твой солнечный огонь.

Излечить меня уж трудно и ему, кем многочудно
Создан мир, где свет нескудно, щедро царствует над тьмой.
Разумел я тоже что-то до минуты поворота.
Вот безумье, вот забота. Ныне бред — мой часовой».

Автандил сказал: «Какого ждать ответа, если слово
Полно разума живого? Ты как мудрый говорил.
Но оспаривать я стану, что нельзя такую рану
Залечить. Всему изъяну есть конец. Жди в боге — сил.

Для чего б, вас создавая, вас любовью обвивая,
Бог вас, вечно разлучая, обезумил, в смерть гоня?
Путь любви есть путь по бедам. Здесь тоска крадется следом.
Но восторг вам будет ведом,— а не то убей меня.

В чем же гордость человека? В чем он муж, а не калека?
Боль терпеть хоть век из века и не гнуться с гнетом зол.
Труден мир, да бог подмога. Научись же хоть немного.
Знанье — верная дорога. Не идет ей лишь осел.

Так скажу тебе, дерзая. Слушай, будет речь какая.
Мне позволила златая отлучиться. Молвил ей:
«С сердцем я испепеленным. С ним я — помыслом бездонным.
Что ж здесь буду огорченным? Только грусть душе твоей.

В этом слов пусть будет мало». И она мне отвечала:
«Дружба дружбу увенчала. Этим я не огорчусь».
И пошел я к дальним странам. Был не хмельным я, не пьяным.
Что ж теперь? Вернусь с обманом? Покажусь пред ней как трус?

Делай дело — размышляя. Роза вянет, засыхая, —
Польза в ней себе какая? А другой ей будет рад.
Сам себе что сделать можешь? Только сердце растревожишь.
А захочешь, мне поможешь. С братом братски будет брат.

Где ты быть ни пожелаешь, там и будь себе как знаешь:
Мудро сердце — отдыхаешь. Ум безумен — закипай.
Но в тиши и в боли крика сохраняй ты стройность лика.
Не растрать всю силу дико и гори, но не сгорай.

Чтоб добиться нашей цели, чтобы весть принесть веселий,
Год прошу с одной неделей. Я вернусь в цветенье роз.
И сюда в пещеру это ликованье снов и цвета
Донесет огонь привета. Вздрогнешь. Чу! залаял пес.

Превзойду ли меру срока, ты же будешь одиноко
Ждать меня — в том воля рока, это значит — умер я.
Это будет указанье, что захочешь — дли рыданья
Или бросься в ликованье. Как захочет мысль твоя.

Может быть, бужу печали? Ты — один, я — в чужедали.
Корабли ведь изменяли. Конь споткнется на скаку.
Как узнать, где ждет потеря? Нет чутья, нет глаза зверя.
Бог решит. И, в бога веря, я вступаю здесь в реку».

Он промолвил: «Продолженье слов — одно лишь утомленье.
Для чего тут рассужденья? Нет вниманья, смысла нет.
Если друг не за тобою, ты иди его стопою.
И в конце, что скрыто тьмою, станет явным, видя свет».

А когда всё будет явно, и увидишь ты подавно,
Как здесь трудность своенравна, хоть блуждай иль не блуждай.
Я снесу безумья бремя, хоть стучит мне молот в темя.
Но коль смерть придет в то время, как скажу тебе: „Прощай!”»

Завершилось говоренье. Клятвы — снова повторенье.
И в равнину их стремленье. Каждый стрелы взял и лук.
Настреляли там дичины. Но в сердцах туман кручины.
Уж остался день единый. Завтра — врозь и больше мук.

Ты, что с словом песнопений по тропе идешь мучений, —
Как быть сердцу в миге рдений, коль без сердца сердце то?
Если сердцу весть разлуки — это нож, он режет руки, —
В смерть уводят эти звуки. А без пытки был ли кто?

Утро бледными лучами застает двоих с конями.
Дева с ними. И слезами взор блеснул, бежит ручей.
В смутных ликах цвет жасмина. Их зовет к себе равнина.
Эти львы, чье горе львино, поспешают в мир зверей.

Покидают путь пещерный. Крик печали — звук безмерный.
И Асмат, сестры их верной, плачет жалоба вдвойне:
«Кто вам плакальщицей будет? Львы! Вас песня не забудет.
Солнце звезды гасит, нудит быть во тьме. О, горе мне!»

Так скорбит она в печали. Вот «прости!» они сказали.
Вместе к морю путь держали. Побережье — вот оно.
Вновь проводят время ночи. Делят пламя. Ночь короче.
О разлуке плачут очи. Всё скорбеть им суждено.

К Тариэлю Автандила таковое слово было:
«Слезы сохнут. Грусть остыла. Не пойму я, почему
Так Фридон тобой оставлен. К солнцу путь там будет явлен.
Будет мною он восславлен. Покажи тропу к нему».

Тариэль без промедленья указует направленье.
«Там Фридон,— его реченье.— Всё иди ты на восток.
Вплоть до берега морского. Коль увидишь дорогого,
Так от брата — ласки слово. Помнит брат, хотя далек».

Вот козла они убили. Как поешь, так будешь в силе.
За собою потащили. Разложили там костер.
И поели, сколь возможно. Было древо; страх дорожный.
У корней их сон тревожный. Груб, судьба, твой приговор

Вот заря горит жемчужно. Встали. Им расстаться нужно:
Сердце с сердцем плачет дружно. Что слова, когда — уж путь.
Как слова перекликались! Как они там обнимались!
Долго, тесно прижимались, у разлучных с грудью грудь.

Были вздохи сожаленья, лиц ногтями пораненья.
И уж розно их стремленье, тот назад, а тот вперед.
Проезжают тростниками. Достают пока глазами,
Кличут скорбно голосами. Ах, тут солнце станет лед!


26. СКАЗ О ТОМ, КАК ОТПРАВИЛСЯ АВТАНДИЛ К ФРИДОНУ, КОГДА ОН ВСТРЕТИЛ ЕГО В МУЛЬГХАЗАНЗАРИ

Мир прискорбный. Рок бессонный. Что ты крутишься, взметенный?
Чем ты вечно огорченный? Кто уверует в тебя,
Тот, как я, поймет мученье. Стой! Куда ты мчишь стремленье?
Вырвешь, вырастив, растенье. Всё ж нас видит бог, любя.

Автандил в скорбях разлуки воздымает к небу руки.
Вопль его исполнен муки. «Кровь лилась, бежит опять.
Так же трудно расставанье, как и в небе нам свиданье.
Меж сердцами отстоянье. Сердцу сердце не понять»

Плачет. Звери полевые жадно слезы пьют живые.
Он не в силах огневые пытки сердца превозмочь.
Тинатин в его печали. Скорби душу укачали.
Розы губ кристалл встречали. День печальному как ночь.

И коралл его тускнеет. Роза вянет и темнеет.
Как лазурный камень млеет то, что было как рубин.
Путь уходит, сер и пылен. Смертный страх над ним бессилен.
Молвит: «Мрак кругом могилен. Гаснет солнце средь равнин».

Молвит к солнцу: «Лик прекрасный! Тинатин ты образ ясной!
Оба мир счастливить властны. По лугам струите свет.
Я в безумии туманном и с упорством непрестанным
Взором — с ликом тем желанным. Что ж я вами не согрет?

Солнца нет — зима как в дыме. Я ж с двумя расстался ими.
Так печалями какими полон дух, придя на срыв?
Не страдают только скалы. Я же весь в тоске усталой.
Нож не лечит рапы алой, причиняет лишь нарыв».

И, до неба восклицая, к солнцу вопли обращая,
Кличет: «Солнце! Власть живая! Ты, кем светит каждый край,
Ты, в лучах непобедимый возноситель и хвалимый,
Дай мне быть с моей любимой, день мой в ночь не обращай!

Ты, Зуаль, звезда томленья, дай мне слез и дай мученья,
Черной тенью огорченья сердце скорбное закрой.
Грусть пусть ляжет с грудой груда, точно тяжесть на верблюда.
Но скажи к моей отсюда: «Не покинь его. Он твой».

О Муштхар, ты правосудный, ты благой судья, хоть трудный.
Так приди же в час мой судный, сердце с сердцем рассуди.
Не тесни меня узором, круто свитым приговором.
Не удвой удар, которым я уж ранен ей в груди.

О Марикх, планета мщенья, ты копьем без сожаленья
Проницай меня, чтоб, рденье крови зная, был я ал.
Как терзаем я скорбями, расскажи, скажи словами,
Чтобы знала, как ночами знаешь ты, каким я стал.

Аспироз, звезда леченья, дай немного облегченья.
Я в нещадное горенье ввергнут ею и судьбой.
Ты сияешь прихотливо, и тобой она красива.
Я же, брошенный у срыва, обезумлен здесь тобой.

Отарид, планета знанья, лишь с тобой, через терзанье,
Схож я: с Солнцем нам слиянье и раздельность; ты горишь,
Я горю. В огне вращенья запиши мои мученья.
Вот чернила — слез теченье, вот перо — в росе камыш.

Свет высокий благородства, и с тобой, Луна, есть сходство:
Солнца чуя превосходство, я меняюсь средь пустынь.
То я весел, ярко око, то худею одиноко.
Молви ей: «Не будь жестока. Весь — к тебе он. Не покинь».

Глянь на звезды, есть в них зренье. В Семизвездье — подтвержденье.
В Отариде, в Солнце — мленье, и Муштхар, Зуаль — в огне.
И тоскуют надо мною Аспироз, Марикх с Луною.
Взят я огненной волною. Без нее пожар во мне».

Молвит к сердцу он: «В кручине не убью себя я ныне.
Ясно, с дьяволом в пустыне побратался. Знаю сам —
Та, чьи косы, та, чьи очи — крылья ворона и ночи,
Ум безумит мой. Но в мочи вынесть боль — путь к счастью нам.

Коль стерплю всех пыток груду, к ней я, к солнечному чуду,
Возвращусь. Не вечно ж буду я стонать. Душа жива».
И запел он светлогласно, хоть сдержать тоску — напрасно.
Так звучала песнь прекрасно — соловей пред ним сова.

Витязь пел. И, слыша пенье, звери в чаре удивленья
Приходили. С негой мленья камни встали из волны.
И дивились, и внимали. Плакал — плакали в печали.
Песню грустную качали волны, тихие, как сны.

Всем живым напевы милы. В песне чара тонкой силы.
Вон морские крокодилы, рыбы, звери без конца.
Птицы ветра как в тумане. И индийцы, персияне,
Руссы, франки, египтяне — все пришли на зов певца.

27.СКАЗ О ТОМ, КАК ПРИБЫЛ АВТАНДИЛ К ФРИДОНУ, КОГДА ОН РАССТАЛСЯ С ТАРИЭЛЕМ

Витязь, чувствуя истому, к побережию морскому
Дней уж семьдесят, как к дому, направляет бег коня.
Там вдали, где в пене море, моряки в его просторе.
Кличет он с огнем во взоре: «Кто научит здесь меня?

Кто вы? Это чьи владенья?» Говорят, явив почтенье:

«О прекрасное виденье! Ты, приятно-странный сон.
Взор твой — светлая зарница. Глянем, гаснем, ум темница.
Здесь турецкая граница. Рядом царствует Фридон.

Если чувств мы не лишимся, на тебя смотря,— потщимся
Дать ответ. Мы здесь гордимся тем, что царь наш — лик чудес.
Смелый, щедрый и могучий, на коне наездник жгучий,
Нурадин Фридон — горючий свет с далеких нам небес».

Витязь молвит: «Благодать я повстречал здесь с вами, братья.
Он мне нужен. Где искать я должен вашего царя?
Как долга к нему дорога? Укажите, ради бога».
В них пришла ему подмога. Провожают, говоря:

«Это путь в Мульгхазанзари. Там, в своей блестящей чаре
Он, чей меч горит в ударе, чья стрела свистит, летя
Десять дней пути отсюда. Но, рубиновое чудо,
Кипарисный, ты откуда? Ты сжигаешь нас, блестя».

Витязь молвит: «Это греза в вас какая-то. Мороза
Вкус узнавши, разве роза может радовать вас так?
Вот когда мы без печали приходящих привечали,
Это верно, засвечали светлым взглядом ночь и мрак».

Погуторили немного. И один. И путь-дорога.
Где-то встреча? Свод чертога? Строен он, и сердце — сталь.
Конский топот мчит, мелькая. Вслух он мыслит, воздыхая.
Из нарциссов дождь, стекая, моет влагою хрусталь.

Повстречаются чужие — вот они уж с ним родные,
Говорят, склоняя выи. В нем им радость и уют.
С ним дорога изумрудна. Он им светит многочудно.
И расстаться с ним так трудно. Повожатого дают.

Он уж близко, он у цели. Там равнина на пределе.
В круге воины глядели, замыкая луг кольцом.
Луки с силой напрягают. Стрелы зверя настигают.
Столько дичи убивают, словно косят хлеб кругом.

Вот ему навстречу кто-то. Вопрошает: «Чья охота?
Топот, шум, людей без счета». И ответ ему: «Фридон,
Властелин Мульгхазанзара,— на охоте, полон жара.
Звери ждут его удара, завлеченные в загон».

Он ликует. Без сравненья, он чарует, он виденье.
Как вложу я в песнопенье тонкостанную красу?
Кто посмотрит — озарится, мерзнет — если отлучится.
Всякий с ним возобновится, как весенний куст в лесу.

В средоточье, где облава, вдруг орел взлетел. Лукаво
Глянул витязь, мыслит: «Слава!» Лук направил он сейчас.
«Не паду лицом здесь в пыль я». Сбит орел. Разъяты крылья.
Скок с коня. И без усилья срезал их не торопясь.

Вновь в седле сидит он, стройный. Круг стрелков тут беспокойный,
Прекратив стрельбу, прибойной поспешил к нему волной.
Разомкнулася облава. Эти слева, эти справа.
Мыслят: «Кто он? Величаво светит взор. Он кто такой?»

На лугу был холм высокий, и Фридон там светлоокий.
Свиты круг глядит широкий, сорок лучших там стрелков.
Автандил туда стремится. Ток толпы за ним струится.
И Фридон, сердясь, дивится: «Что в рядах моих полков?»

Шлет раба с таким реченьем: «Что объяло их смятеньем?
Словно взяты ослепленьем, почему идут сюда?»
Быстро раб туда приходит. Видит — диво. Глаз не сводит
Ум его в забвенье бродит. Он ослеп. Пред ним звезда.

Автандил его заметил и к нему со словом, светел,
Обратился и приветил: «Вот владыке доложи.
Чужеземец одинокий из страны пришел далекой.
Тариэль прислал высокий. Побратим его, скажи».

Раб Фридону слово это говорит: «Там пламя света.
Солнце там, даятель лета. Тут впадет и мудрый в бред.
Весь похож он на картину. Как помыслю, прямо стыну
Он к Фридону Нурадину, Тариэля с ним привет».

Услыхал о Тариэле, рад Фридон. И заблестели
Слезы. Скорби просветлели. Сердце бьется. Меньше мглы.
Роза чует ветер с юга, но от век стремится вьюга.
Вот приветствуют друг друга. Одному в другом хвалы.

Нурадин с холма спустился. Витязь тут же очутился.
И Фридон, смотря, дивился. «Коль не солнце, кто же ты?»
То, что молвил о победном раб в хвале, всё было бледным.
Полны чувством заповедным, слезы льют, смешав мечты.

Обнялись. И без опаски расточает сердце ласки.
Два звена в одной завязке. Ум впадет, их видя, в блажь.
Смерть мне, если в этой чаре, или ныне, или встари,
Блеск подобный на базаре купишь ты или продашь.

Где есть витязи-герои, как Фридон в лучистом зное?
Но еще ценней алоэ и достойнее хвалы.
Светлым сном горят планеты — солнце гасит эти светы.
Свечи дымкою одеты днем и светят лишь средь мглы.

На коней, и до чертога их ведет теперь дорога.
Уж зверей убито много. И охоты больше нет.
И дружины громоздятся Автандилом любоваться.
«С чем бы мог живым сравняться этот дивный солнцесвет?»

Он к Фридону молвит слово: «Знаю, полон ты живого
Любопытства — из какого края я и как я брат
Тариэля.Побратимы с ним мы. Он сказал, любимый:
«Брат!» — и мы неразлучимы. Я ему рабом быть рад.

Ростеван мой царь. Сановный, я в Арабии верховный
Вождь дружин, средь них — их кровный. Называюсь Автандил.
Из семьи я благородной и взращен царем, как сродный
С властью, смелый и свободный. Кто меня бы оскорбил?

Как-то раз, когда охота уж кончалась, видим: кто-то
Горько плачет, в нем забота. Это плакал Тариэль.
Мы смущались, царь дивился. Звали, к нам он не явился.
Царь чрезмерно рассердился. Как нам знать, что в нем метель?

Царь велел своим дружинам взять его. Но с гневом львиным
Вмиг, порывом он единым, ранил тех, а тех убил.
Размахнулся не напрасно. Лишь тогда нам стало ясно,
Что удерживать не властно месяц в шествии светил.

Царь был в гневе превеликом. Сам поехал с смелым ликом,
Чтоб схватиться в бое диком. Тариэль, признав сейчас
Царский сан, влагает в ножны меч, и бой стал невозможный.
Конь не конь, а дух тревожный,— скок, и скрылся он из глаз.

Мы искали, мы глядели. Это дьявол, в самом деле?
И следа не усмотрели. Царь забыл пиры и сон.
Так он крепко огорчился. Я — искать, и тайно скрылся.
За разгадкой устремился. Был я пламенем зажжен.

Мне искать была свобода,— три искал я долгих года.
Это случая угода, кто кхатавов увидал
Так его нашел когда-то. Вижу — роза, желтовата.
И взлюбил меня, как брата. И ему как сын я стал.

После битв, где кровь без меры изливал он в сумрак серый,
Взял и дэва он пещеры. Ходит там за ним Асмат.
Старый там очаг дымится. Пламя скорби вечно длится.
Кто с прекрасным разлучится, обвяжись тот в черный плат.

И в пещере той глубокой дева в скорби одинокой.
Дичь стреляет львиноокий. Лев накормит львят своих.
Он блуждает непрестанно. Так душа его туманна —
Только с ней побыть желанно. Он не терпит лиц людских.

Рассказал он мне, чужому, всю сердечную истому.
Он как брату мне родному дивный сказ любви явил.
Речь того, кто сумасшедший, не расскажет происшедший
Ужас весь, тот мрак нисшедший, мысль о той, в ком власть могил.

Месяц бродит неизменно. В сердце горе бьется пленно.
На коне твоем бессменно ездит он и не сойдет.
Говорящих сторонится, от людей, как зверь, стремится.
Больно мне о нем томиться. В нем о ней какой же гнет!

Мысль о витязе том странном жжет терзаньем постоянным.
И, о нем скорбя, желанном, потерял я разум сам.
В сердце бешеное горе. Даль прошел, проплыл я море.
И к таящим грусть во взоре возвратился я царям.

Я просил соизволенья длить исканья и стремленья.
Впал властитель в раздраженье. Тайно я бежал тогда.
И войска мои в печали «Горе! Горе!» восклицали.
Вот, ищу бальзама в дали. И гляжу туда, сюда.

Он сказал мне, как вы стали с братом брат в его печали.
Я пришел к тебе из дали, несравненного нашел.
Я иду за солнцесветом и, твоим ведом советом,
Буду счастлив в деле этом. Где искать скончанья зол?»

И Фридон тут держит слово. Говорит про дорогого
Брата. Оба плачут снова, нет терпения в сердцах.
И достойная хваленья грусть их — словно песнопенье.
Розы в росах окропленья затерялись в тростниках.

И при виде той кручины вопль идет в рядах дружины.
Не остался ни единый равнодушным в этот час.
Семилетняя разлука для Фридона — стон и мука.
Как стрела летит из лука — свет блеснет и свет погас.

Говорит Фридон: «Любимый! Видишь? Плачут побратимы.
Ты в словах невыразимый. Весь ты солнце на земле.
Солнца с неба ты хититель, близких всех твоих живитель.
Звезд грустящих озаритель, свет единственный во мгле.

Чуть расстаться нужно было, жизнь мне сделалась постыла.
Мыслить мне о том немило, что живешь ты врозь со мной.
Мне же только огорченье, без тебя все дни томленье,
Мир, внушая отвращенье, для меня лишь дом пустой».

За печалью долгодневной он, Фридон, тот вздох плачевный
Вылил в жалобе напевной. Стих. Покой кругом глубок.
С цветом воздуха — для взора, Автандил — краса узора.
На чернильные озера лег агатный потолок.

Светит взор, хотя загашен. В град вступают. Разукрашен.
Там дворец средь стройных башен. Всё в порядке. Всюду лад.
И рабы стоят рядами, безупречные, как в храме.
Каждый зоркими глазами Автандила видеть рад.

Вот они вступили в зданье. Превеликое собранье.
Не простое заседанье. Сто сановных с двух сторон.
В стороне сидят те двое, лучезарные герои.
Их рубин — тепло живое. Их кристалл — сияет он.

Начинают пированье. Умножают ликованье.
Лучших здравиц пожеланья. Льется светлое вино.
Автандила угощают, в нем родного привечают.
В тех, что здравье возглашают, сердце юным сожжено.

Этот день они сидели и без счета пили, ели.
Захмелеть тут, в самом деле, даже пьяницы могли.
И заря горит в кристалле. Автандила искупали,
В пояс пышный наряжали и шелками облекли.

Витязь полон нетерпенья. Всё ж усладам развлеченья
Должен дать он дней теченье. На охоту ходит он.
Разны игры и забавы. Как стрелок, он полон славы.
Кто вступал с ним в спор неправый, в достиженьепосрамлен.

Витязь молвит до Фридона: «Быть с тобою — оборона.
Разлучиться — горечь стона, смерть. Но трудно дольше ждать
Есть другой огонь, он строго жжет меня, зовет дорога.
И в душе моей тревога — ведь могу и опоздать.

От тебя уйти — мученье. Но сегодня — отлученье.
Оттого иное жженье,— с ним сейчас мои мечты.
Медлить путнику опасно — пусть поймет он это ясно.
Укажи, где солнце красно у волны увидел ты».

Тот ответил: «Без сомненья, ты не встретишь затрудненья
От меня. В тебе пронзенье вдаль зовущего копья.
Бог с тобой. Иди, прекрасный. Враг да сгибнет твой, не властный.
Но скажи мне, витязь ясный, без тебя как буду я?

Но скорбеть теперь бесплодно. Лишь одно скажу свободно:
Одному идти негодно. Дам тебе я верных слуг.
Меч, доспехи, мул и кони — с ними будешь в обороне.
Меж сподвижников, в их лоне, свергнешь трудности вокруг».

Вот воители, четыре. С верным сердцем. В целом мире
Путь проложат дальше, шире. Будут в латах до конца.
Красным блеском светит злато. Снарядил Фридон богато
В путь, и дал он без возврата — огневого жеребца.

Для постели не убогой повезет всё крепконогий
Мул далекою дорогой. Провожает в путь Фридон.
В тех, что мига ждут разлуки, загорелся пламень муки.
От Фридона — жалоб звуки: «Если б здесь был светлый он!»

Грустный слух идет умами. Торговать ли тут шелками
Или сочными плодами? Горожанки все толпой
Сгромоздились. Тоскованье, сожаленья и рыданья.
Громы в воздухе, стенанья: «Где он, солнце, день златой?»

Вот и город миновали. Шум волны в приморской дали.
Автандил с Фридоном стали там, где видел солнце он.
Там из слезного затона кровь течет под звуки стона.
Повесть слышится Фридона, как планетный лик пленен.

«Солнце, чьи так белы зубы, чьи — рубиновые губы,
Двое черных, дики, грубы, выводили на песок.
На коне летел из дали, чтоб сразить их силой стали.
Увидали, побежали, быстрой птицей был челнок».

Тем рассказом дух волнуем. Путь в нем к новым слезным струям.
Приникают с поцелуем, обнимает брата брат.
Скрепой слиты неразлучной, всё ж расстались в миг докучный.
Мысль и мысль — в тоске созвучной. Стройный витязь ранит взгляд.


28. СКАЗ О ТОМ, КАК ОТБЫЛ АВТАНДИЛ ОТ ФРИДОНА,
ДАБЫ ОТЫСКИВАТЬ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН

Полный месяц, отбывая, витязь думает, вздыхая.
В сердце бьется мысль живая о прекрасной Тинатин.
Молвит: «Как судьба жестока. Я один, и ты далёко.
Но бальзам, по воле рока, дан тобой среди кручин.

Почему всегда герои в тосковании и в зное?
Как скала, мое живое сердце бьется со скалой.
Три копья — пронзенье злое — в сердце мне вошли, как в бое.
Не даешь мне быть в покое, мой дурман, с отравной мглой».

Витязь с четырьмя рабами над прибрежными волнами
Держит путь прямой песками. Тариэлю где бальзам?
День ли, ночь ли, всё едино, ищет. Жизнь его — кручина.
Что весь мир ему? Мякина, и не больше, в мире там.

Где бы путников ни встретил, вопрошает, чуть приветил,
Где тот блеск, чей луч так светел. Путь в сто дней — томлений ряд.
Видит холм, на нем верблюжий караван с поклажей дюжей,
И купцы, в тоске досужей, нерешительно стоят.

Караван тот бесконечный — с виду вовсе не беспечный.
Каждый в нем — с тоской сердечной рад вперед, а вот стоит.
Витязь словом привечает, и его хвала встречает.
«Вы купцы?» — он вопрошает. «Вы откуда?» — говорит.

Мудрый муж с лицом румяным главным был над караваном.
Звался он Усам, и станом он до юного склонясь,
Говорит благословенья: «Солнце, наше утешенье.
Ты с коня хоть на мгновенье ниспустись, обрадуй нас».

Сделал так. Им в том отрада. Что ж не сделать, если надо.
«Мы торговцы из Багдада, Мухаммед у нас пророк.
Вина новые не пьем мы. В град царя морей идем мы.
Караван с добром ведем мы. Наш товар не лоскуток.

Привело сюда скитанье. Человек здесь без сознанья
На песке лежал. Старанья приложили мы к нему.
Помогли. Стал снова в силе. И его мы вопросили
«Кто?» Сказал: «Таких насилий не покличу ни к кому.

Из Египта с караваном мы поплыли к новым странам.
Вдруг пираты. Бьют тараном. С кораблем стряслась беда.
Зацепляют нас баграми. Убивают нас мечами.
Я не знаю, как волнами был я выброшен сюда».

Лев и солнце, оттого-то наше горе и забота,
Коль назад, так в чем работа? Нам убытки во стократ.
А поедем мы волнами, вдруг беда стрясется с нами.
Как нам быть, не знаем сами. Путь — вперед или назад?»

Молвит: «Числить нет нам смысла нам неведомые числа.
Коль с высот беда нависла, не сотрешь ее приход.
Смелость быть должна в основе. Биться мне с врагом не внове.
Кто захочет вашей крови, кровь его мой меч прольет».

Все, что были в караване и томились, как в тумане,
Стали веселы. «В изъяне с этим смелым быть ли нам?
Мы трусливы, а в герое сердце вовсе не такое».
Манит поле их морское. И поплыли по волнам.

Мчит корабль их ходом рьяным. Веселятся днем румяным.
Автандил им атаманом. Смелый быть велит смелей.
Вон корабль. На нем пираты. Длинен вымпел их разъятый,
И таран грозит рогатый для разлома кораблей.

Ближе, ближе, завопили. Кличут, в трубы протрубили.
В страхе все торговцы были пред воинственной толпой.
Витязь молвит: «Те пожары, мы лишим их страшной чары.
Всех сразят мои удары, или час здесь смертный мой.

Что написано, свершится. Вся земля пусть ополчится,
Рок решит, и не случится злоключенья никогда.
А решит, вот копья ныне. Не помогут тут твердыни,
Ни друзья, хотя б в дружине. Знай, и будешь смел всегда.

Вы, купцы, народ несмелый, в деле битвы неумелый.
Полетят от них к вам стрелы — уходите-ка за дверь.
Посмотрите, как единым здесь я встану исполином,
Волю дав размахам львиным, кровь их всех пролью теперь».

Быстрый барс, надел он латы. По броне огонь богатый.
С тяжкой палицей подъятой перед вражьим кораблем
Он стоит неустрашимый, в смелой мощи несравнимый.
Взором витязя крушимый, враг сражен его мечом.

Вот спешат всем вражьим станом, возопили гласом пьяным.
И хотят метнуть тараном. Вот таран приблизил рог.
Он проворным взором кинул. Тяжкой палицею ринул.
И таран сломил, содвинул. Львиной хваткой подстерег.

Метко. Где таран рогатый? Вот он с палицей подъятой.
Враг бежать, трепещет, смятый. Он молотит, как цепом.
Вынул меч, мечом их рубит. Каждый взмах их страх сугубит.
Здесь никто уж не затрубит. Все иссечены кругом.

Как козлиное их стадо. Смерть пирует. Так и надо.
Их ли будет здесь засада? Трупы мечет в море он.
Одного он о другого и седьмого о восьмого.
Те, кто жив меж мертвых,— крова ищут, сдавливают стон.

Всё, как ждал. Герою ведом достоверный путь к победам.
Тот, другой кровавым следом подползет — в его ногах.
С умоленьем жалким взгляда. «Не убей! — зовут. — Пощада!»
Благовестье вспомнить надо: «До любви приводит страх».

Человек, своею силой не хвались: вмиг будешь хилый
И спознаешься с могилой, коль помочь не хочет бог.
Искра вспыхнет — ив пожары лес облекся. И удары,
Если с богом, будут яры,— тут чурбан не будет плох.

Автандил бросает взгляды. В корабле он видит клады,
Караван зовет, и рады тем сокровищам купцы.
И Усам развеселился. Перед юным преклонился.
Так в хвалах он изловчился, что из слов он сплел венцы.

Для хвалений Автандила быть должна такая сила,
Что и тысячи бы было не довольно языков.
Караван вскричал: «Создатель! Солнца ты ниспосылатель!
В нем сияний нам даятель. Вышли к дню мы, бросив ров».

Вкруг него они ликуют. Лик пленительный милуют.
Руки, ноги все целуют. И с него не сводят глаз.
На красивого кто глянет, тут и мудрый глупым станет.
Хор твердить не перестанет: «Из злосчастья спас ты нас».

Витязь молвит: «Божья воля. Как решит, так будет доля.
Что с небесного нам поля снизойдет, то суждено.
Силы высшие наставят. Нужно — то, что скрыто, явят.
Глупы те, что здесь лукавят. Что идет, прийти должно.

Бог явил вам состраданье, не дозволил излиянья
Вашей крови. В том деянье — не мое. Что я? Земля.
Всё ж убил врага лихого, и свое сдержал я слово,
Всю добычу вы с чужого принимайте корабля».

Если витязь в схватках славных, средь деяний своенравных
Превзошел своих же равных, сколь прекрасен этот вид.
Поздравляют. Он — взнесенный. Вид у прочих пристыженный.
Ранен он. С рукой пронзенной. Но не очень там болит.

Так низвергнуты пираты. Их корабль, где клад богатый,
Он — амбар теперь разъятый. Там добыча хороша.
Все богатства изобилии на корабль к себе сносили.
Жгли его и потопили. Он не стоит ни гроша.

Шлет Усам до Автандила весть: «Гласят купцы: ты сила.
Нас та мощь освободила. Дал ты нам не пасть на дно.
Что имели, в полной чаше всё твое. Ты солнца краше.
Что нам дашь, то будет наше. В том составили звено».

Витязь молвит: «Братья, ныне вашей бог помог кручине.
Не дал смерть найти в пучине. Что ж томитесь вы, стеня?
Я при чем тут? Не умею ваших слов постичь.
Моею Волей что свершу? Имею — лишь себя я и коня.

Мне в сокровищах отрада здесь какая ж? Всё, что надо,
Я имел на радость взгляда, — и шелков моих не счесть.
Что же делать мне с дарами, предлагаемыми вами?
Я лишь друг вам над волнами. Мысль во мне иная есть.

Здесь сокровища несчетны. Выбирайте в час охотный.
Мой подарок — безотчетный. Я не стану вас судить.
Но одно мое желанье сообщу я вам для знанья.
Цель имею для скитанья. Нужно тайну сохранить.

До тех пор, как час настанет, кто ни спросит, кто ни глянет,
Каждый пусть его обманет: главный я средь вас купец.
Я не витязь. Одеваться буду так и торговаться.
Только чур — не проболтаться. В братстве тайну скрыть — венец».

Чуть он высказал желанье, между ними ликованье.
Молвят: «В этом упованье было наших всех сердец.
Ты сказал,— той самой цели мы в умах своих хотели:
Послужить тебе на деле, солнца лик и образец».

Больше час свой не теряли и без горя, без печали
В путь дальнейший отплывали, с жаждой видеть берега.
Видеть витязя им мило. Им погода ворожила.
Пели песнь про Автандила и дарили жемчуга.

29. СКАЗ О ТОМ, КАК ПРИБЫЛ АВТАНДИЛ В
ГУЛЯНШАРО

Стройный стан и свет во взоре. Автандил проехал море.
Вот и берег. И в просторе — город, тонущий в садах.
Это всё очарованье как вложу я в описанье?
Сколько разного сиянья в заколдованных цветах.

Всё в дыханье аромата. И к ограде, что богата,
Три тяжелые каната протянули свой конец.
Стал корабль. И за товаром ходят крючники — не даром.
Витязь — с малым он и старым, точно главный он купец.

И садовник тут из сада, увидав зарницы взгляда,
Поспешил к нему. «Что надо?» Рад служить, склонился весь.
Автандил его сердечно привечает безупречно:
«Чьи вы люди? И, конечно, есть и царь над вами здесь? —

Молвит: — Как у вас ведется? Что дороже продается?
Что дешевле отдается? Вот товар ,— как быть нам с ним?»
 — «Солнце с ликом ты красивым, — молвит тот, — неторопливым
Словом всё скажу правдивым, с указаньем не кривым.

Край Морей зовется это царство, полное расцвета.
Гуляншаро — город света. Гулян-Шахр—тот град цветов.
Что красиво, всё, что в славе, к нам плывет,— и сны здесь в яви.
Царь же наш — Мелик Суркхави, благ, достоин он даров.

Десять месяцев в просторе корабли из моря в море
К нам сюда. Здесь в дружном хоре — игры, песни, пир и пляс.
Зиму, так же как и лето, здесь цветы в огнях расцвета.
Старый юн здесь. Знают это и враги, глядя на нас.

Кто сноровист, покупает, продает, глядишь, теряет,
Изловчился, наживает. Не сидим мы тут без дел.
Здесь товар не залежится. Покупатель не скупится.
Даже бедному случится — в месяц, в год разбогател.

У Усена полноправный я садовник. Сам он главный
Из купцов. Хозяин славный. И устав его таков.
Этот сад — здесь отдыхают и товары выставляют.
Что ценней, ему являют из заветных сундуков.

Те купцы, что покрупнее, дар ему, и не жалея,
Поднесут — и веселее станет вмиг, — торгуй любой.
Для царя товар богатый, наилучши, — тотчас платой
Он покрыт. И тороватый сразу торг обмыслит свой.

Он встречает с неизменной лаской, если кто почтенный
Прибыл. Здесь бы бессомненно был, да нет его в дому.
А не то б иные речи, он бы рад был этой встрече.
Ну, да это недалече. Помощь есть у нас всему.

Фатьма Кхатхун здесь, супруга. В ней любезность и услуга,
Встретит ласково, как друга. Будешь в доме как в своем.
К ней дорога не окольна. Встретит гостя хлебосольно.
Там всего у нас довольно. Город видеть нужно днем».

Молвит витязь, с лаской взгляда: «Сделай так, как сделать надо».
И бежать тому — отрада. До груди струится пот.
Он к владычице стремится. «Ну, могу я похвалиться!
Там такой, что не приснится. Юный глянет — свет блеснет!

Караван ведет торговый. С речью ласковой, медовой
Кипарис он, месяц новый. Тот коралловый тюрбан
Как идет к нему. Как стройно он стоит. Спросил спокойно:
„Как устроить всё достойно? В чем обычай этих стран?”»

Фатьма в радостях безмерных. Посылает десять верных.
И для выставок примерных вот он, караван-сарай.
И приходит розощекий, тот агатно-светлоокий.
Лев он поступью широкой. Ноги тигра. Примечай.

Эта выставка — не лавка. Уж какая же там давка!
Не товары брать с прилавка. Юный светит. Он заря.
«Это видеть — хоть до ночи». Души взяты. Смотрят очи.
Что мужья! Им ум короче. С ними быть — томиться зря.


30. СКАЗ О ТОМ, КАК ПРИБЫЛ
АВТАНДИЛ К ФАТЬМЕ, КАК ПРИНЯЛАОНА ЕГО
И КАК ВЕЛИКА БЫЛА ЕЕ РАДОСТЬ

Там, где вход и где ограда, Фатьма гостя встретить рада,
На лице ее услада. И Усенова жена,
Говоря привета слово, просит гостя дорогого
Сесть. Увидевши чужого, не соскучилась она.

Фатьма, взоры притягая, хоть не юная, живая,
Круглолица, не сухая, смуглолицая притом.
И любительница хоров, выпить между разговоров.
Головных у ней уборов и нарядов полон дом.

Гостя ужинать с ней просит. Метко молвит, метко спросит.
Он подарки ей подносит. Всё красивые дары.
И хозяйка ликовала. И сидела, и вставала.
Витязь пил и ел не мало. Спать. Уж час ночной поры.

Утром вынул он товары. В них игранье пышной чары.
Смотрит малый, смотрит старый. И цена всему своя.
Для царя — что поценнее. Нагрузил купцов скорее.
«Продавайте, не робея. Не откройте лишь, кто я».

Как купец он был одетый. Не доспехов светят светы.
Фатьма шлет ему приветы. Навещает Фатьму он.
И сидят, и говорливы. Речи между них учтивы.
А уйдет к себе красивый, ум ее тоской пленен.


31. СКАЗ О ТОМ, КАК ПОЛЮБИЛА ФАТЬМА АВТАНДИЛА И КАК НАПИСАЛА ОНА ЕМУ ПОСЛАНИЕ СВОЕ

Лучше, вот слова зарока, быть от женщины далёко.
От игранья и намека быстро к власти перейдет.
Завладеет до пронзенья и предаст в одно мгновенье.
Слова тайны и значенья вслух к ней сдерживай полет.

Фатьме сердце страсть пронзила, возжеланье Автандила.
И любви взрастала сила, жгла ее своим огнем.
Скрыть ее она хотела. Скрыть пожар? Пустое дело.
И владычица скорбела. Слезы падали дождем.

«Если я скажу признанье, гнев в нем, и прощай свиданья.
Не скажу — вдвойне терзанья, буду в пламени вокруг.
Нет, скажу я, без сомненья. Смерть иль жизнь — его решенье.
Как же врач найдет леченье, коль не знает он недуг?»

И, раскрыв свои страданья, пишет юноше посланье.
Очень жалостно писанье, преисполнено тоски.
То посланье образцово. Глянь, не бросишь, — будешь снова
Видеть, как любовь сурова,— не порвешь письмо в клочки.


32. ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ ФАТЬМЫ К АВТАНДИЛУ

«Солнце! Богу так угодно, чтобы солнцем ты свободно
Лил лучи. Терзанье сродно с тем, кто от тебя вдали.
Кто вблизи, тобой сжигаем. До планет ты восхваляем.
Глянешь — сердце дышит раем. Увидал тебя — хвали.

Ты посмотришь — где угрозы? В сердце свет влюбленной грезы.
Ты — красивый стебель розы. Трепетать бы соловью.

Лик твой — цвет садовый ранит. И моя краса здесь вянет.

Если луч твой не достанет, жизнь иссушишь ты мою.

Бог свидетель, с словом-лаской я иду, полна опаской.
Но терпенье стало сказкой, — нет его,и в сердце тьма.
Вечно ль в муках быть повторных — от ресниц, от копий черных?
Помоги, без слов укорных, а не то сойду с ума.

До тех пор, пока ответа на мое посланье это
Нет — не знаю, ждать ли света, ты убьешь иль дашь мне жить, —
Всё ж еще я существую, но терплю я пытку злую.
О часы, когда тоскую! Жизнь иль смерть? Нельзя решить».

Это к витязю признанье Фатьма шлет, полна терзанья.
Он читает то посланье как сестры или родной.
«Ей искать меня не стыдно. Сердце ей мое не видно.
И сравнить ее обидно с той, возлюбленною мной.

Разве ворон, пролетая, нужен розе? Здесь живая
Не достанет, воспевая, песнь хваленье соловья.
То, что сделать непристойно, бесполезно и нестройно.
Что за вздор тут пишет знойно! Что за речь, чтоб слушал я!»

Предаваясь размышленьям, так он думал с осужденьем.
И с таким он был решеньем: «Можешь мне лишь ты помочь.
Если, в путь пойдя, ищу я той, кем друг горит, тоскуя,
Чтоб найти, всё совершу я. И другие мысли — прочь.

Здесь проходит путь-дорога. Эта женщина здесь много
Видит всяких. У порога путник — ей желанный друг.
Пусть изведаю горенье — к ней явлю соизволенье,
Нить найду в ней для стремленья. Долг ей мой отдам я вдруг».

Молвил: «Женщина, влюбляясь, с милым сердца не стесняясь,
Всё расскажет, открываясь. Что ей стыд и что позор!

Так. Для этого влюбленья дам свое соизволенье.
Может, вдруг оповещенье проскользнет в наш разговор».

Сам себе слова совета молвит: «Ежели планета
Ворожит — свершится это. Нужно — нет, не нужно — вот.
Так со мной, и я в тумане. Мир весь в сумеречной ткани.
Что бы ни было там в жбане, опрокинь — и потечет».


33. ОТВЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ АВТАНДИЛА К ФАТЬМЕ

«Ты писала и хвалила. То прочесть мне было мило.
Ты меня предупредила. Больше я, чем ты, томим.
Хочешь ты. Мое хотенье также в пламенях горенья.
Решено соединенье, если оба так хотим».

Чуть письмо дошло до взгляда Фатьмы, вся она услада.
И ему ответить рада: «Слезы я лила в тиши.
Будет. Я жива тобою. Я вечернею порою
Буду ждать тебя душою. Буду я одна. Спеши».

Вот и ночь идет немая. Витязь в путь. Его встречая,
Раб другой — и весть другая: «Нет, сегодня я не жду.
Для тебя я не готова». Он читает это слово.
Всё ж идет, сказав сурово: «Это что же всё — в бреду?»

За отменой приглашенья он пришел. Полна смущенья
Фатьма там. Ее волненье ясно видит Автандил.
Беспокойна, облик странный. Но, чтоб быть ему желанной,
Прячет страх свой, точно жданный он сюда свой лик явил.

Начинают целоваться, играм нежным предаваться.
Вдруг — как может это статься? — стройный юноша в дверях.
Раб за ним, и меч рукою, крепко держит щит другою.
«Здесь я встретился с горою»,— молвит юный, чуя страх.

Увидал он Автандила. Покидает Фатьму сила.
Обомлела. Было мило обниматься, а теперь?
Гость сказал: «Пришел некстати. Не прерву твоих объятий.
Но уж завтра час проклятий ты с зарей узнаешь, верь.

Ты меня здесь в миг свиданья предаешь на посмеянье.
Отплачу за то деянье. Будешь собственных детей
Есть своими ты зубами. Так свершу. Иль — не словами —
Плюнь мне в бороду плевками — пусть бешусь среди полей».

Тут тряхнул он бородою, сжав ее своей рукою.
Вышел. Биться головою Фатьма в скорби начала.
Лик ногтями разрывает. Кровь со щек как ключ стекает.
«Камень! Камень! — восклицает.— Чтоб толпа убийц пришла!»

И скорбит, и возопила: «Вот, супруга я убила.
Малых деток погубила. Разметала я как сор
Наши пышные владенья, драгоценные каменья.
Мне самой уничтоженье. И слова мои позор».

Витязь эти восклицанья слышит, слушает рыданья.
«В чем причина тоскованья? — вопрошает, сам смущен. —
Успокойся, молви слово. Что в тебе нашел он злого?
Почему грозил сурово? И зачем бродил здесь он?»

Говорит она, стеная: «Лев! От плача без ума я.
Что скажу? Минута злая! Вот, застигла, жизнь губя.
Я детей моей рукою умертвила. За тобою
Погналась в любви душою и убила тем себя.

Непременно так случится с тем, кто тайной тяготится,
Болтовней разоблачится, в суесловье видит мед.
Всем теперь скажу с рыданьем: «Помоги мне тоскованьем».
Что тем делать с врачеваньем, кто свою же кровь испьет?

Здесь не два, одно лишь слово. Ничего не жди другого.
Можешь, так того лихого, ночью, тотчас же убей.
Весь мой дом от погубленья и меня от убиенья
Ты спасешь. В час возвращенья скорби смысл скажу моей.

Если ж нет, не ожидая кары, весь товар слагая
На ослов, спеши из края,— твой побег сокроет тьма.
Тек он это не оставит. При дворе меня ославит.
Предо мной детей поставит, чтоб я съела их сама».

Слыша те воскликновенья, гордый, полон дерзновенья,
Витязь встал свершить решенье. Твердый жезл в руке его.
Как он смел и как прекрасен. «Смысл всего теперь мне ясен».
В миге схватки он ужасен, не похож ни на кого.

И его до Фатьмы слово: «Дай кого-нибудь такого,
Чтоб средь сумрака ночного показал дорогу мне.
Лишь дошли бы верно ноги, там не нужно мне подмоги.
Расскажу, как были строги эти руки, мстя вдвойне».

С ним раба она послала. Будет вырвано то жало.
И вослед ему вскричала: «Головня сгорит когда,
Вспомни в час, как огонь дордеет, жечь меня уж не посмеет, —
Он кольцо мое имеет — принеси его сюда».

Автандил с огнем во взоре вышел за город, где море.
Там вздымался на просторе изумрудно-рдяный дом.
Там в покоях, радость часа, всюду пышность и прикраса.
Над террасою терраса. И велик его объем.

Автандил, туда ведомый, видит пышные хоромы.
Он, в душе лелея громы, слышит шепот: «Это тут.
На террасе там стоит он. Ночью там лежит и спит он.
А пред тем в мечтах сидит он, сокращая бег минут».

Где сплелась лихая пряжа для злосчастного, два стража
Перед дверью спят. И, даже не шурша, он в быстрый срок
Там. Беззвучная походка. Та, другая сжата глотка.
Стиснул головы он четко. Мозг и волосы — в комок.


34. СКАЗ О ТОМ, КАК УМЕРТВИЛ АВТАНДИЛ ШАХ-НАГИРА И ДВУХ ЕГО СТРАЖЕЙ

Он лежал в своем покое, юный, с сердцем в гневном зное.
Как видение ночное, вдруг, кровавый перед ним
Автандил, без промедленья, встать не дав ни на мгновенье,
Хвать — и кончено свершенье, вмиг убил ножом своим.

Солнце он для всех глядящих, зверь врагам и ужас в чащах.
Палец с перстнем, весь в блестящих самоцветах, срезал он.
Поднял сильными руками труп. В окно. Лежи с песками.
Море будет бить волнами. Не в могиле погребен.

Звука не было в той схватке. Витязь вышел без оглядки.
Ах, цветы у розы сладки. Что в нем вспыхнуло огнем?
То откуда озлобленье? Это прямо удивленье.
Как свершил он убиенье, вышел тем же он путем.

Лев, умильно говорящий, витязь, солнцем здесь горящий,
К Фатьме в дом приходит спящий. Говорит: «Не жив уж он.
Раб твой в этом поклянется. Свет пред юным не зажжется.
Палец с перстнем вот. И льется кровь с ножа, он обагрен.

Дай теперь мне изъясненье слов своих и возмущенья.
Чем грозил он? Нетерпенье говорит через меня»
И, обняв его колени, Фатьма молвит: «Лик свершений!
Больше нет моих мучений. Ныне выйду из огня.

Не возникнет путь к изменам. Я теперь, с моим Усеном
И с детьми, не смята пленом, не погибну в жалкий час.
Льва хвалить — всё будет мало. Кровь пролив, ты вырвал жало.
Всё поведаю сначала. Слушай долгий мой рассказ».


35. СКАЗ ФАТЬМЫ К АВТАНДИЛУ О НЕСТАН-ДАРЕДЖАН

«Есть у нас обыкновенье в этом граде в день рожденья
Года нового — забвенье всяких дел, торговли нет.
В путь никто не выезжает. Всяк себя да украшает.
И владыки назначают пышный царственный обед.

Мы идем, народ торговый, ко двору — для встречи новой,
Поднести дары готовы и принять их от царей.
Девять дней звучат кимвалы, тамбурины. Старый, малый
В мяч играют. Праздник алый. Копья, смех и бег коней.

Муж, Усен мой, над купцами, я над женами, и сами
Всё мы знаем, тешась днями, всей согласною толпой.
Те, что бедны и богаты, дар царице к ней в палаты.
И, весельем все объяты, возвращаемся домой.

Новый год — в лучах денницы. Мы с дарами до царицы.
И она своей сторицей дар дает богатый нам.
Послужили и не служим. Веселимся, а не тужим.
Все друг с дружкой, а не с мужем, забавляемся мы там.

Вечер. Вышла я до сада. Жен купеческих мне надо
Занимать. И нам услада — в пенье радостных певцов.
Было песен там немало. Как ребенок, я плясала.
Цвет волос я изменяла, облеклась в другой покров.

Были там в саду чертоги, и возвышенны и многи.
Стоя в каждом на пороге, можно море созерцать.
И из окон видно море, в голубом его просторе.
Там в веселом разговоре вся в пирушке наша рать.

Все себя там веселили. Пир наш длился в полной силе.
Вдруг, когда мы ели, пили, без причины млею я.
Увидав недомоганье, эти сестры ликованья
Распростились. И молчанье. В сердце сажа — как струя.

В сердце грусть свой мрак внедрила. Вот окно я отворила.
И тоски растущей сила отошла, дышать могу.
Что-то малое, мелькая, зверь ли, птица ли морская,
В море бьется, достигая края волн на берегу.

То, что в дали, с влагой ходкой, было птицей ,— в близи четкой
На прибрежье стало лодкой. Черных два по сторонам
Человека. Лица черны. Вид внимательно-дозорный.
Женский лик меж них в узорной ткани. Видно всё глазам.

Изнутри я наблюдала. Лодка к берегу пристала,
Против сада. Против вала переменный быстрый бег.
Вышли, смотрят, вражья сила их нигде не сторожила.
Всё безгласно, как могила. Спит и зверь, и человек.

Ларь из лодки вынимали. Крышку бережно снимали.
И в красивейшей печали вышла дева, как в мечте.
Изумрудно облаченье. Черной ткани затененье
Вкруг лица. Зари явленье не сравнится в красоте.

Дева лик свой повернула, молний щек ко мне блеснула,
Светом в небо заглянула, в светах тихая гроза.
Я завесой дверь прикрыла, и меня не видно было.
Так лучей горела сила — я прищурила глаза.

Четырех рабов зову я. Наказав, им говорю я:
«Красоту красот воруя, что индийцы держат здесь?
Тихо, быстро доходите. Не бегите, а скользите.
Продадут, тогда купите. Вот вам клад, отдайте весь.

Если ж нет, их не жалейте. Взять ее, а их убейте.
Сделать ловко всё сумейте. Чтоб сюда прийти с луной».
И невольники скользили. Начат торг, не уступили.
Были черные не в силе. Лик у них был очень злой.

Я с высокого предела из окна на них глядела.
Вижу всё. Кричу им: «Смело! Смерть им!» Вмиг средь тишины
Прочь им головы по плечи. В море, там иные речи.
И к красавице до встречи. С нею вместе от волны.

Эти чары, упоенье как вложу я в восхваленья?
Где найду я ей сравненья? Солнце — солнце лишь для глаз.
А она и в сердце светом, разожженным и согретым,
Солнцем, в пламенях одетым, солнцесветла каждый час».

Фатьма лик свой рвет ногтями. Слезы витязя — ручьями.
Лишь о ней полны мечтами, что безумным дорога.
Вот друг другом позабыты. С ней, далекой, мысли свиты.
Слезы глаз их вновь излиты на нежнейшие снега.

Так наплакались, что больно. Автандил сказал: «Довольно,
Продолжай». И Фатьме вольно длить сказание свое.
«Всё ей дать — казалось мало. Всю ее я целовала.
Утомила, обнимала. Полюбила я ее.

Говорю ей, вопрошая: «Из какого рода, края?
Солнцесветлость золотая! Как до черных тех рабов
Ты от гроздий звезд спустилась?» Посмотрела, омрачилась.
И ни слова. Только лилось слезных сто из глаз ручьев.

За вопросом я с вопросом. Счета нет нежнейшим росам.
По агатовым откосам из нарциссов льется ток.
И рубины влагой мочит, хрустали продленьем точит.
Ничего сказать не хочет. Я сгорела. Хоть намек.

Вот промолвила, вздыхая: «Ты мне мать. Ты мать родная.
Что б сказать тебе могла я? В чем бесплодный мой рассказ?
Сказка в долгий час ненастья. Ты являешь мне участье.
Но всевышний мне злосчастье умножает каждый час».

Я подумала: «Не время отягчать страданий бремя.
Муки сердца — злое племя. Обезуметь можно так.
Я не вовремя пытую. Солнце спрашивать, златую
Ту денницу молодую — мучить мне нельзя никак».

Этот свет необычайный отвожу в покой я тайный.
И в тоске по ней, в бескрайной, упадаю сердцем ниц.
И в парчу ее одели. Не в худое, в самом деле.
Плачет. Розы помертвели. Снежный вихрь летит с ресниц.

Солнцеликое алоэ в тайном скрыла я покое.
Существо туда живое не входило. Тишина. Отделенность.
Только верный черный раб — слуга примерный.
Я, чтоб быть в том достоверной, к ней входила лишь одна.

Не смогу изображенья дать тебе ее томленья,
Все причуды поведенья. Плачет, плачет день и ночь.
«Так нельзя,— скажу,— томиться». На минуту подчинится.
Как же так могло случиться, что она исчезла прочь?

Скрылось солнце почему же? Было хуже всё и хуже.
Слезы там скоплялись в луже, где она склоняла лик.
В черной бездне там агаты. Острия ресниц разъяты.
И над жемчугом гранаты, и коралл, и сердолик.

Только слезы то и дело. В скорби не было предела.
Расспросить я не успела, кто она и в чем беда.
Лишь спрошу, трепещет в зное, кровь струится из алоэ.
Сердце может ли людское снесть такую боль когда?

На постели не лежала. Ей не нужно одеяла.
Только шалью лик скрывала. Был один на ней покров.
И подушкой тяготится, прямо на руку ложится.
Очень редко согласится съесть хоть пять, хоть шесть кусков.

Нужно мне сказать вначале о воздушной этой шали.
Здесь мы кое-что видали, но такого никогда.
Вещество мне неизвестно. Мягкость тонкая чудесна.
Но состав так сложен тесно, точно скована руда.

Так прекрасную скрывала. И прошло уж дней немало.
Мужу я не доверяла. Разболтает негодяй.
При дворе он всё расскажет, руки-ноги этим свяжет.
Если путь ко мне покажет, и сокровище прощай.

Мне приходится таиться. Часто нужно отлучиться.
Я на что ж должна решиться? — размышляю я с собой.
Отчего скорбит сердечно? И скрываться можно ль вечно?
Муж узнает — он, конечно, будет мой убийца злой.

Как скрывать уединеньем солнце с пламенным гореньем?
Как помочь ее мученьям? Должен быть оповещен
Муж мой. В чем же тут измена? Клятву я возьму с Усена.
Слово чести ведь не пена. Клятв ломать не будет он.

К моему иду супругу. Ласков, нежны мы друг к другу.
Говорю: «Яви услугу. Что-то я тебе скажу.
Но клянись мне чрезвычайно, что сохранной будет тайна».
Клятвы речь не краснобайна: «Пусть, как колос на межу, —

На скалу с высот паду я. Хоть бы смерть пришла, связуя,
Этой тайны не скажу я — и ни другу, ни врагу».
Мой Усен добросердечный. Стала тотчас я беспечной.
«Свет тебе я безупречный покажу, что берегу».

Встал, пошел, и мы в чертоге. И застыл он на пороге,
Подкосились даже ноги, как увидел солнце он.
Молвит: «Что ты мне явила? В ней какая светит сила?
Если б речь моя сравнила блеск с землей, я осужден».

Молвлю: «Вот и я, не зная, из какого это края,
Дух иль женщина земная, всё томлюсь. Нам знать пора,
Если вид наш не наскучит, кто ее безумьем мучит,
Пусть расскажет, пусть научит, да пребудет к нам добра».

Мы вошли к ней осторожно. Были скромны, как возможно.
И уважили неложно. «Солнце, ты нас здесь сожгла.
Чем твоим помочь нам ранам? Месяц бледный с тонким станом,
Стала в грусти ты шафраном, а рубиновой была».

Но не слушает, не слышит. Роза сжалась, только дышит.
Змеи врозь она колышет. Отвернулся пышный сад.
Тени шествуют в зеленом. Солнце в сумраке спаленном
Затемняется драконом, не роняет зорный взгляд.

Уговаривали тщетно. Та пантера безответна.
В гневе — это нам заметно,— а причины никакой.
Мы всё то же и сначала. Ничего не отвечала.
«Я не знаю,— лишь сказала.— Дайте мне побыть одной».

Так мы с нею там сидели. Уговаривать нет цели.
И напрасно там скорбели. Как душа тут быть должна?
Мы лишь кротко прошептали: «Будь спокойна, без печали».
Ей плодов каких-то дали, но не стала есть она.

Говорит Усен: «Кручины — не одна, а их дружины, —
Все ушли: тот лик единый все их стер. Волшебный вид.
Солнце этих щек достойно. Человеку непристойно
Их лобзать. Кто видел — знойно он в сто двадцать раз горит.

Коль милее дети глазу, да сразит господь их сразу».
Верь не верь душой рассказу, были взяты в сеть сердца.
Мы стонали, мы шептались. Этим видом услаждались.
Чуть от дел освобождались — к ней, и смотрим без конца.

День прошел, и сумрак сходит. Ночь ушла, и день приводит.
Речь со мной Усен заводит: «Повидать хочу царя.
Как решишь ты в деле этом — дар хочу снести с приветом».
 — «В этом,— молвлю,— с божьим светом. Ты пойдешь к нему не зря».

Жемчуг ценный, прямо чудо, с самоцветами, на блюдо
Он кладет, идет отсюда. До него веду я речь:
«Ко двору твоя дорога. Встретишь пьяных, там их много.
Смерть мне! Клятву помнишь строго?» Молвил: «Так, как рубит меч».

За столом царя застал он. Дружен с ним, и пировал он.
«Благодетель! — восклицал он.— Дар прими, ты свет сердец».
Тот его с собой сажает. Вид даров восторг внушает.
Глянь теперь, какой бывает во хмелю своем купец.

Пред Усеном царь был пьяным. И, стакан там за стаканом
Влив в себя в усердье рьяном, он и клятвы влил во мглу.
А уж ежели кто пьяный, что там Мекки и Кораны!
Не уважат розу враны, и нейдут рога к ослу.

Как напился он не в шутку и сказал «прощай» рассудку,
Царь промолвил прибаутку: «Ты откуда дар такой
К нам несешь? Как исполины — жемчуг твой, твои рубины.
Нищи тут и властелины, поклянуся головой».

Воздает Усен почтенье: «Царь, ты наше озаренье.
Живы лишь тобой творенья. Подкрепитель наших сил.
Что тебе ни поднесу я, клады, золото даруя,
Всё тебе лишь возвращу я — от тебя же получил.

Да скажу, из дерзновенья: кстати ль тут благодаренья?
Вот невесту, восхищенье, дам я сыну твоему.
Это будет дар богатый. Он достойнее отплаты.
И не раз вздохнешь тогда ты: „Превратил ты в солнце тьму”».

Что мне длить повествованье? Клятву, власть ее влиянья
Он нарушил, и сиянье девы той вложил он в сказ.
Царь явил благоволенье. Отдает он повеленье,
Чтоб волшебное виденье до него пришло сейчас.

Я сижу спокойно дома. Что есть вздох, мне незнакомо.
Вдруг, как звук нежданный грома, вождь рабов пришел царя.
Шестьдесят, по положенью. Предаюсь я удивленью.
Мыслю: «Всё ж их появленью есть причина, то не зря».

«Фатьма,— молвят мне с приветом. — Солнце хочет, в миге этом,
Видеть ту, что ярким светом здесь двусолнечна. Ее
Должен взять сейчас с собою». Свод небесный надо мною
Рухнул. Бешенство волною в сердце ринулось мое.

«До сокровища какого вы пришли?» В ответ их слово:
«Мы до лика золотого. Нам сказал о нем Усен».
Я узнала, что им надо. Вижу, кончилась услада.
Отнимают радость взгляда. Вся дрожу я, взята в плен.

Всё в душе в свиванье дыма. К той вхожу, что мной любима.
Молвлю: «Я судьбой гонима. Я совсем истреблена.
Небо в гневе надо мною. Предана я. За тобою
Царь послал. Где свет мой скрою? Прямо в сердце сражена».

Говорит: «Сестра! Такая мне судьба, а не другая.
Уже столько знала зла я, что чего ж дивиться тут?
Так терзаюсь я сурово и должна терзаться снова.
Ничего не жду благого от течения минут».

Слезы льются. Где им мера? У нее погасла вера.
Встала бодро — как пантера иль боец, идущий в бой.
Рада ль? Нет, она не рада. Нет и горя в силе взгляда.
Ей прикрыться только надо — просит — белою фатой.

В сердце я моем тоскую. Вот иду я в кладовую.
Там жемчужины — любую вынь — и купишь целый град.
Ей дарю. Всё мыслю — мало. Словно пояс навязала
На нее. А в сердце жало, в черном молнии горят.

Молвлю: «О моя! Быть может, случай тот тебе поможет.
В это горе пользу вложит». Солнцеравную рабам
Отдаю. Царю уж ведом миг прибытья. Гулы следом.
Звук литавр как зов к победам. Но она безгласна там.

Любопытные волною восхищаются, луною.
Даже стражники толпою не владеют. Радость глаз,
Кипарис тот тонкостанный царь, увидя в миг желанный,
Вскликнул: «Лик ты осиянный! С неба как сошла сейчас?»

Так красы ее сверкали, солнцеликой той в вуали,
Что смотревшие мигали. Соизволил царь изречь:
«Видел, — с нею слеп я ныне. Бог велел ей быть в картине.
Прав безумец, коль в пустыне бродит, алчет с нею встреч».

Он ее с собой сажает. Речью сладкой утешает.
«Кто ты? Что ты? — вопрошает. — Из какого рода ты?»
Но сиянье солнцесвета не дает ему ответа.
Нежный лик, но без привета. Скорбью взятые черты.

С головою наклоненной, не внимала умиленной
Речи царской. К отдаленной дали сердцем унеслась.
Сжаты, розы светят ало. Жемчугов не выявляла.
«Где душа ее блуждала?» — всякий думал в этот час.

Молвил царь: «Что думать надо? В чем теперь для нас отрада?»
Тут возможны два лишь взгляда: иль она кого-нибудь
Любит — в помыслах с единым, в мыслях он лишь властелином.
С тем любимым по долинам, в мысли, вместе держит путь.

Иль, молчанье сохраняя, здесь провидица немая,
Скорбь ли, радость ли какая — ей не радость, не печаль.
Счастье, горе — лишь зарница, вся и жизнь ей — небылица.
Улетает голубица от всего, что близко, вдаль.

Бог великий, он рассудит. Сын мой юный да прибудет.
Солнце здесь готовым будет для победного него.
Может, выманит реченье. Нам в нем будет изъясненье.
До тех пор луне затменье здесь без солнца своего».

Я скажу, чтоб смысл был ясный: тот царевич, он прекрасный,
Юный, смелый и в опасной битве мужество свое
Явит точно. Той порою он задержан был войною.
Мнил отец — его женою видеть звездную ее.

Принесли наряд ей новый, благолепные покровы.
Вдоль сияющей основы многосветный самоцвет.
А венец горел едино, из сплошного был рубина.
Вся светилась, как картина. Лучше этой розы нет.

Царь дает распоряженье, чтоб чертог ее был мленье,
Златокрасное горенье. Где возлечь ей, там — закат.
Этот царь самодержавный той царевне солнцеравной
Зал назначил самый главный. Ослеплен ей каждый взгляд.

Стража там такого рода: девять евнухов у входа.
Пировать царю угода, как прилично для царей.
За златую ту — взамену дивный дар дает Усену.
Трубы кличут через стену, и литавры бьют слышней.

Затянулось пированье. Питию нет окончанья.
Солнцедева всклик стенанья прежестокой шлет судьбе:
«Ты безжалостна. Ты злая. Для кого здесь без ума я?
Что начну я, так сгорая? Погибать ли мне в борьбе?»

И опять она сказала: «Розу смять — в том смысла мало.
Чтобы роза расцветала, неразумно смерть призвать.
Тот, в ком разум зрит высоко, смерть не будет звать до срока
Напряги в темнотах око, пользы нет в них изнывать».

Кличет стражей: «Вы внемлите и в рассудок свой войдите.
По неверной здесь вас нити повели, не до судьбы.
В том желанье властелина взять женой меня для сына.
Мнит — уж вот добыча львина. Бьют литавры. Зов трубы.

Но не буду вам царицей, будь жених — хоть солнцелицый.
Мне не здесь сиять денницей, путь ведет мой не туда.
О другом скажите слово. От меня вам ждать иного.
Не свершения такого. С вами жить? Да никогда.

Я убью себя, и верно. В сердце нож взойдет примерно.
Царь казнит вас достоверно, и земной ваш краток час.
Лучше вот что предложу я: клад под поясом ношу я.
Клад возьмите — да бегу я. А не то — беда на вас».

Самоцветы, что скрывала, с жемчугами отдавала.
И чтоб не было им мало — и рубиновый венец.
И склоняла понемногу: «Дайте мне, молю, дорогу.
Долг заплатите вы богу. Будет легким ваш конец».

У рабов глаза зардели. Клад великий, в самом деле.
Царь? Забыть царя умели. Где там староста? Далек!
Путь открыли несравненной. Через злато — воля пленной.
Злато — корень, цвет — забвенный, ветка — дьявольский крючок.

Не дает отрады злато. Сердце жадностью объято,
Но в богатстве не богато и не может не хотеть.
Притекает, утекает, в недовольство повергает,
Гнет на душу налагает — дух не может возлететь.

Совершились договоры, и рабы идут, как воры.
Их недолги были сборы. Дал один ей свой покров.
И прошли в другие двери. Главный зал был в полной мере
Предан пьянству. Без потери месяц плыл средь облаков.

И рабы бежали с нею. Вот пред дверью пред моею
Тень. Стучат. И я робею. Имя Фатьмы говорят.
Я иду — и удивленье. Там она как привиденье.
Не идет на приглашенье. У нее тревожный взгляд.

Молвит: «Тем, что даровала, — а богатства там не мало, —
Я себя высвобождала, выкупала из цепей.
И к тебе придет награда. Больше быть мне здесь не надо.
Дай коня лишь, чтоб из ада ускакала поскорей».

Я послушна. Кто послушней? Быстро я иду конюшней.
Конь оседлан. Конь воздушней ветра быстрого в степях.
И она уж не томленье. Вся она есть озаренье.
Солнца с львом соединенье. Был напрасен труд мой. Ах!

Вот уж снова вечереет. Слух возник, и он густеет.
Чу! Погоня подоспеет. Город в смуте, осажден.
На допросе отвечаю: «Обыщите дом. Не знаю.
Пред царями, коль скрываю, будет долг кровавый мой».

Обыскали все строенья. Нет следов исчезновенья.
Нет ее. Полны смущенья. И в дворце веселья нет.
Все оделись в цвет лиловый. Солнце было, свет наш новый.
Солнце скрылось. Мрак суровый — там, где рдел нам солнца свет.

Я продлю повествованье, где теперь горит сиянье.
Но сначала — указанье, отчего грозил мне тот.
Ах, была его козою, и козлом он был со мною.
Та жена полна виною, что себя не соблюдет.

В муже трусость — безрассудство, а в жене — ее беспутство.
Муж мой худ, в лице — паскудство. А красив был Шах-Нагир.
И любились мы в любови, хоть не буду траур вдовий
Я носить. Его бы крови выпить — это был бы пир.

Я как женщина болтала, как глупица рассказала,
Как я солнце здесь скрывала, как она ушла лисой.
Я раскрылась,— он был дорог. Стал грозить мне недруг, ворог.
О, без всяких оговорок: смерть его — мне быть живой.

Чуть во время разговора между нас возникнет ссора,
Он грозил отметить мне скоро. Как тебя я позвала,
Я не знала, что он дома. Весть он шлет — в ней звук мне грома.
В сердце пала мне истома. Я тебя уж не ждала.

Осторожно отгласила. Не хотела — нужно было.
Ты пришел. Мне стало мило, и восторг мне стал знаком,
Оба вы сошлись здесь вместе. Слово гнева, голос чести.
Возжелал он смертной мести, и не только языком.

И, не будь убит тобою, весь исполнен мыслью злою,
Он бы смерть послал за мною: полон злобного огня,
Он донес бы, царь бы гневный присудил мне рок плачевный
Съесть детей, и за царевной камнем в ад послал меня.

В боге пусть твоя награда будет пышною, как надо.
От змеиного ты взгляда беззащитную упас.
Уж не правит ныне мною рок с зловещею звездою.
Враг смешался мой с землею. Больше нет змеиных глаз».

Автандил сказал: «Средь праха ворог твой. Не ведай страха.
От единого он взмаха прочь из жизни унесен.
Вот и в книге изреченье: злоба друга — очерненье,
В ней тягчайшее паденье. Кто разумен, скрытен он.

Это сделано деянье. Бесполезно вспоминанье.
Но продли повествованье про чудесную ее».
Фатьма вновь заговорила. Слез опять текуча сила.
«Солнцеравная светила. Где же солнце то мое?»


36. СКАЗ ФАТЬМЫ К АВТАНДИЛУ, КАК ВЗЯЛИ КАДЖИ В ПОЛОН НЕСТАН-ДАРЕДЖАН

О судьба, ты вечно злою ложью схожа с сатаною.
Ты измену кроешь мглою, и ее рассмотрит кто?
Вероломство — во врагине. Солнцесвет где прячешь ныне?
Всё здесь — зыбкий прах в пустыне, не устойчиво ничто.

Фатьма молвит: «Солнце скрылось, радость мира удалилась,
Жизнь сама испепелилась, между пальцев разошлась.
И во мне лишь огорченье, неустанно слез теченье,
От бессменного мученья — без конца ручей из глаз.

Ненавистны дом и дети. Как одна была на свете,
Чуть засну, дремота в сети завлечет, живу я сном.
Сны о ней, всей ночью темной. А Усен мне, вероломный,
Чужеверец стал бездомный, с ненавистнейшим лицом.

Жизнь всё кажется плачевней. Раз иду я пред харчевней.
Это дом убогих древний. Взор чуть смотрит из-под век.
Вижу, дверь полуоткрыта. Мысль о ней. Душа убита.
Про себя твержу сердито: «В клятве проклят человек».

Изнывает сердце в плаче. Вот приходит раб бродячий.
Три товарища, как клячи, вместе с ним. Покров на них —
Грубый хлопок. Накупили на копейку всякой гнили
И сидели, ели, пили. Смех меж ними не затих.

Наблюдала я за ними. Вот речами разбитными
Всласть натешились. «Чужими мы сошлись здесь, — говорят. —
Мы не знаем друг о друге, кто в каком кружился круге,
Так расскажем, для услуги, кто что знает, все подряд».

Трое путников вначале рассказали всё, что знали.
Учит путь. Есть сказка в дали. Говорил последним раб
«Братья, вас я не обижу, коль жемчужины нанижу.
Вы мне проса дали, вижу. Мой рассказ не будет слаб.

Раб я царский. Царь прекрасный. Каджи все ему подвластны.
На него недуг опасный вдруг напал, и умер он.
Помощь вдов, сирот подмога, друг всего был, что убого.
Но его сестрою строго был порядок укреплен.

Дулярдукхт была сестрою. Стала всем она горою.
Не обижена судьбою, но обижены ей все.
Два племянника — ей дети. Росан, Родья — дети эти.
А она — как царь в Каджети. Звать — Могучая в красе.

Слух о смерти за морями шел, дошел и узнан нами.
Смерть сестры ее. И сами даже визири молчат.
Мыслят: «Знать подвластным вредно, что угас тот лик бесследно.
Рошак — раб. В боях победно он рабов построит ряд».

Рошак молвит: «Быть в кручине — что скитаться мне в пустыне.
Нет, сберу рабов я ныне, и добыча вся — моя.
Буду грабить и, богатым, буду вовремя с возвратом.
С царской скорбью и с закатом вместе быть сумею я».

К нам, любимцам, он с такою речью смелой и прямою:
«Я иду, а вы — за мною». Взял сто избранных рабов.
Днем набеги, днем мы грабим. Ночью зоркость не ослабим
В караванах душам рабьим пышный клад всегда готов.

Как-то в ночь равниной дикой бродит строй наш многоликий.
Вдруг мы видим свет великий, он идет равниной той.
Солнце, что ли, заблудилось? С неба к праху опустилось?
В нас смущение явилось с напряженною мечтой.

Кто твердит: «Звезда дневная». А другие: «Золотая
Там луна». Ряды ровняя, к свету мы идем в тот час.
Видел близко я всё это. Пред собою, а не где-то.
Круг сомкнули мы. От света некий голос был до нас.

Словно бисером по нити, слово к слову: «Расскажите,
Как зовут вас? Изъясните, кто вы? Я же весть несу.
Гуляншаро в ясном свете кинув, путь держу в Каджети».
Круг сомкнули мы, как сети, и увидели красу.

На коне была младая солнцесветлость золотая.
В лике — молнии, блистая, озаряли всё кругом.
Чуть что скажет в назиданье, от зубов ее сиянье.
И агат мягчит сверканье под ресницами — там гром.

Мы дивились этой встрече. Были нежны наши речи.
Кудри падали на плечи. То не раб, не вестник был.
То царевна. Рошак видит. Едет рядом, не обидит.
Пусть в наш круг надежный внидет. Он ее не отпустил.

К ней повторно обращенье: «Кто ты? Дай нам изъясненье.
Солнцесветлое горенье, ты тропой идешь какой?
Озарительница ночи». Но у ней лишь плачут очи.
Больно видеть, свыше мочи, месяц, пожранный змеей.

Но ни слова, ни намека, почему так одинока,
Кто обидел так жестоко огорченный лунный диск.
Эта дева, та царевна, отвечала срывно, гневно.
То преклонит взор плачевно, то взметнет, как василиск.

Рошак отдал приказанье: «Прекратите вопрошанья.
Это дело вне познанья. Что-то странное есть в ней.
Вот судьба царицы нашей: как напиток в полной чаше.
Что в сравненье с прочим краше, бог пошлет в подарок ей.

Такова судьба юницы быть подарком для царицы.
Уж она своей сторицей наградит нас. Если ж мы
От нее сокроем чудо, будет горе нам оттуда.
Наказаний будет груда и угроза нам тюрьмы».

Все мы в этом — согласились. С вопрошаньем не теснились.
И в Каджети воротились, а ее вели с собой.
Мы уж ей не докучали. А она была в печали.
Слезы-жемчуг упадали нескончаемой струёй.

Я к вождю: «Дай разрешенье отлучиться на мгновенье.
В Гуляншаро не именье, всё же некий есть товар».
Разрешил он отлучиться. Здесь пришлось мне очутиться.
А уж дальше как случится». В сказе было много чар.

Как играющим алмазом, пленена была я сказом.
С каждым словом, с каждым разом, как проскальзывал намек,
Узнавала я приметы и угадывала светы.
Призрак, в пламени одетый, был усладой в быстрый срок.

Тут рабу я повелела, чтоб сказал мне сказ свой смело.
Что из тайного предела услыхала, слышу вновь.
Вся исполнена вниманья для того повествованья.
В угнетенье тоскованья чую радость и любовь.

Черных двух рабов имела. Колдование — их дело.
И проворно и умело невидимкой могут стать.
Я их тотчас призываю и в Каджети отправляю.
«Через вас о ней да знаю. Чтоб недолго пропадать».

Это им — как радость шуток. Путь свершили в трое суток.
И чрез несколько минуток знаю всё о ней от них:
„В путь готовилась царица. С ней высокая денница.
Вся она как огневица. Юный Росан — ей жених.

Таково ее веленье, Дулярдукхт постановленье:
«Ныне в сердце огорченье. В сердце пламени огней.
Свадьбу после я устрою. Быть ей Росана женою».
В башне солнце, за стеною. В замке евнух есть при ней.

Путь царицы через море. Но она вернется вскоре.
Путь опасен. Враг с ней в споре. Но с царицей колдуны —
Дома витязи лихие. Зорки там сторожевые.
Вот пройдет пути морские и вернется от волны.

Город каджи — город крупный, для врага он недоступный.
Там внутри есть свод уступный, в самом городе утес.
И пробраться этим сводом — путь лишь выдолбленным ходом.
Там звезда, что дышит медом золотым пьянящих грез.

В круге мощного оплота три проходят поворота,
И у каждого ворота. Десять тысяч стражей там.
По три тысячи у входа, охраняют путь до свода”».
Сердце! Мир тебе невзгода. Где конец твоим цепям?

Автандил, что розой дышит, светлый, эту повесть
слышит. Кто восторг его опишет? В нем лишь радости
игра. Восхваляет сердцем бога: «Довела меня дорога,
Ныне радостного много чья-то молвила сестра».

К Фатьме молвит: «Дорогая, ты душе моей родная.
Речь твоя была живая. Благодарность ты прими.
Но скажи мне о Каджети. Ведь бесплотны каджи эти.
Как же могут здесь на свете представляться нам людьми?

К этой деве состраданье я узнал, и весь сгоранье.
Но ведь женщина — созданье. Что бесплотным делать с ней?»
Фатьма молвит: «Нет, не джинны — эти каджи, но единый
Им оплот — скала, стремнины, где в обрывах нет путей.

Имя каджи — лишь прозванье: ловки в силе колдованья
И превыше пониманья тесно сплочены всегда.
Невредимые другими, ранят чарами своими.
Кто захочет биться с ними, ослеплен и полн стыда.

Чудеса они свершают, взоры вражьи ослепляют,
Ветры, бури поднимают, топят в море корабли.
По волнению морскому вдруг бегут, как по сухому.
Тучу выведут, быть грому. Тьма была, ее зажгли.

По такой-то вот причине всех живущих в той твердыне
И прозвали каджи ныне. А у них есть кровь и плоть».
Витязь ей благодаренья говорит: «Мое горенье
Ты смягчила. Восхищенья полон я. Велик господь».

Витязь, слезы проливая, говорит: «Господь, живая
Помощь наша. Ты, смягчая наши муки, в этот час
Нас извел из скорби пленной. Ты, творец неизреченный,
Утешитель несравненный, милосердья полн для нас».

Он за то осведомленье воссылает восхваленья.
Фатьма, полная горенья, хочет счастья своего.
Витязь тайну сохраняет, и любить соизволяет,
Фатьма друга обнимает и целует лик его.

В эту ночь она лежала, Автандила обнимала.
В нем охоты к ласкам мало. Мыслит он о Тинатин
Ненавистны эти ласки. Тайной полон он опаски
И в безумии и в сказке сердцем мчится средь равнин.

В Автандиле скрытно горе, но струятся слезы в море,
В черной бездне, на просторе, там агатовый челнок.
Мыслит: «С розой был для милой. Соловей был с звонкой силой.
Здесь же ворон я унылый и над грязью одинок».

Слезы так упорны в силе — даже камень бы смягчили,
Их агаты запрудили — пруд средь розовых полей.
Фатьма сердцем веселится, ей желанно усладиться.
Роза — вот, вороне мнится, что ворона соловей.

Светом брезжит день алмазным. Солнце видит луч свой грязным.
За оконченным соблазном искупать спешит себя.
Для него у ней готовы и тюрбаны, и покровы.
«Всё, что хочешь, чернобровый! Всё отдам тебе, любя».

Автандил сказал: «Предела всё достигло. Нынче смело
Лик явлю и молвлю дело». Износил он вид купца.
Будет он вдвойне богатый в красоте, надевши латы.
Лев, к прыжку с земли подъятый, с солнцесветлостью лица.

Фатьма друга проводила. Вновь к обеду Автандила
Ждет. Пришел. И всё в нем мило. Этот новый странный вид.
Не в купеческом покрове, люб ей светлый витязь внове.
«Сколь достоин ты любови. Так ты лучше», — говорит.

Полон силы, полон света. Фатьме нравится всё это.
От него ей нет ответа. Улыбнулся про себя.
«Видно, просто не признала». И она его желала.
Но забылся с ней он мало, хоть влекла его, любя.

Вот поели. С ней простился, и к себе он возвратился.
Он слегка вином упился. Лег, и весел он во сне.
Час вечерний — пробужденье. Луч его — в полях горенье
Шлет он к Фатьме приглашенье: «Я один. Приди ко мне».

Вот она в его покое. Тоскование такое
Слышит витязь: «Тем алоэ я убита в неге грез».
Всю зажженную к томленью, преклонил ее к сиденью.
И ресницы пали тенью на цветник воздушных роз.

Автандил сказал: «С тобою, Фатьма, был я.
Что открою, Этим будешь, как змеею, ты ужалена сейчас.
Но узнай прямей и проще: есть влиянье нежной мощи.
Я убит агатной рощей, что растет вкруг черных глаз.

Мнишь, что я из каравана главный. Я ж у Ростевана
У царя за атамана, главный вождь его дружин.
Все войска его за мною людной вмиг пройдут волною.
И над всей его казною я верховный господин.

Знаю я, что друг ты верный, без предательства в примерной
Службе будешь достоверной. Царь имеет дочь одну.
Это солнце, свет медвяный. Ей зажжен я, ею — рьяный.
Ей в иные послан страны. Бросил я мою страну.

Эту деву, что имела здесь,— до крайнего предела
Я ищу, блуждая смело, это солнце между дев.
Будет найдена златая, в честь того, кто, ей сгорая,
Знает бред, себя теряя, ей сраженный, бледный лев».

Автандил весь сказ зажженный рассказал. В нем был взметенный
Тариэль испепеленный в шкуре тигровой своей.
Молвил Фатьме: «В том мученье ты бальзам прольешь смягченья.
Дашь ресницам тем смиренье, что как ворон близ очей.

Помоги же мне немного. Путь теперь идет отлого.
Пусть им будет в нас подмога. В звездах радость быть должна.
Нам хвала. Мы этой новью будем им живою кровью.
Тем, что связаны любовью, встреча будет суждена.

Пусть колдун твой лик свой явит. Пусть в Каджети путь направит.
Знать ей всё он предоставит, что мы сами знаем здесь.
Эта дева не преминет весть нам дать, свой луч докинет.
Бог захочет. Горе минет. Каджн край сразим мы весь».

Фатьма молвит: «Богу слава. Иль я ныне в сказке, право?
Так всё это величаво — день с бессмертием сравнен».
Черный знахарь, ворон в цвете, внял приказ: «Иди к Каджети.
Сам с собой всегда в совете, путь найдешь, хоть долог он.

Превратишь свое ты знанье в чародейное деянье.
Погаси скорей сгоранье. Я устала от огня.
Солнцу явишь излеченье». И в ответ его реченье:
«Завтра точное свершенье. Всё узнаешь чрез меня».


37. ПОСЛАНИЕ ФАТЬМЫ К НЕСТАН-ДАРЕДЖАН

Фатьма так сложила строки: «О звезда, чьи сны высоки.
Солнце мира. Свет в потоке. Ты, кому грустящих жаль.
Ты, красивая в реченье. В звучном слове словно в пенье.
Ты в одном соединенье огнь рубина и хрусталь.

Ты мне вести не послала. В сердце грусть была как жало.
Правду всё же я узнала. Тариэль тобой сожжен.
Он безумен. Утешенье ты пошли из отдаленья.
Да придет к вам единенье. Ты фиалка, роза он.

Побратим его здесь смелый, Автандил, в боях умелый.
Из Арабии в пределы этих мест — он за тобой.
Не оставь его без вести. Он достоин этой чести.
Будем радоваться вместе на ответ премудрый твой.

Раб доставит строки эти. Напиши же нам в ответе,
Что там нового в Каджети? Каджи все пришли домой?
Сколько всех бойцов, скажи нам. Счет хотим мы знать дружинам.
Кто там стражи, опиши нам. Кто там вождь сторожевой?

Всё, что знаешь, то и это, заключи в слова ответа,
Знак желанный для привета ты любимому пошли.
Всё, что знала ты страданья, обратится в ликованье.
Тех да будет сочетанье, что друг к другу подошли».

Фатьма строки завершила. Колдуну письмо вручила.
«Той, в ком солнечная сила, ты послание вручишь».
В плащ зеленый, как в горенье изумрудного свеченья,
Он облекся и в мгновенье улетел превыше крыш.

Камнем, брошенным из сети, долетел он до Каджети.
Всё уж в сумеречном свете утопало в этот час.
Как окутан смутным дымом, он прошел толпой незримым.
Он донес очам любимым свет любовно ждущих глаз.

Чрез замкнутые ворота, будто вдруг их отпер кто-то,
Он прошел — и где забота? Он пред солнечной стоит.
Черный раб и волосатый, был он страшен ей, косматый.
Пал шафран на цвет богатый. Роза в страхе. Грустный вид.

Но, ее он утешая, говорит: «Здесь весть не злая.
Я от Фатьмы, поспешая, приношу тебе привет
Вот прочти ее посланье. Солнце вновь пусть льет сиянье,
И причин для увяданья у прекрасной розы нет».

Свет красивейших миндалин, взор очей ее печален,
Но опять горит кристален и дрожит агат ресниц.
Дал ей раб своей рукою то посланье. И с тоскою
Прочитала. За слезою слезы жарко пали ниц.

Говорит рабу златая: «Кто узнал, что я живая?
Отыскать меня желая, хочет кто прийти сюда?»
Тот ответил: «Я дерзаю отвечать лишь то, что знаю.
Нет тоске конца, ни краю с дня, когда ушла звезда.

С сердцем, копьями пронзенным, но ночам, с тех пор бессонным,
Фатьма плачет, повторенным током слез поит моря.
О тебе ей весть я прежде приносил. Но путь к надежде
Был закрыт. Усталой вежде лишь теперь зажглась заря.

Витязь смелый и красивый к нам пришел. Он цвет над нивой.
О тебе красноречивый слышал полностью рассказ.
Он герой, и он целитель, твой он будет избавитель,
Всех обид твоих отмститель, я же вестник в этот час».

Так красивая сказала: «Всё здесь правда, лжи здесь мало.
Всё же, Фатьма как узнала, кто меня умчал сюда?
Верно, он, кем зажжена я, помнит, думает, вздыхая.
Напишу. Скажу, как злая здесь томит меня беда».

38. ПОСЛАНИЕ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН К ФАТЬМЕ

«Солнцеликая, тоскуя, мать моя, тебе пишу я.
Ты достойна поцелуя, лучше ты ко мне, чем мать.
Вот смотри, судьба какая. Я пред ней, главу склоняя,
Как раба. Но весть благая даст мне сил в страданье ждать.

Упасла от чародеев ты от двух меня злодеев.
Но теперь в гнезде я змеев. Каджи — целая толпа.
Царство целое — мне стража. Ни пойти, ни глянуть даже.
Я бежала — но куда же? Я была тогда слепа.

Что скажу еще в ответе? Я живу как бы в запрете.
Не пришли еще в Каджети каджи, нет здесь и царя.
Но меня хранят дружины. Все они как исполины.
Не спастись мне от кручины. Не придет ко мне заря.

Ах, искать меня напрасно. Кто идет, горит он страстно.
Им владеет полновластно окружение огня.
Солнце видел он, однако. Не живет, как я, средь мрака.
Я ж в местах, где нет ни знака, что спасенье ждет меня.

Раньше я не говорила, как моих терзаний сила
Сердце всё мое пронзила. В муке пряталась моей.
Убеждаю, говорю я, о возлюбленном тоскуя,
Не искать меня, молю я. Извести его скорей.

Страшно горе роковое. Да не будет больно вдвое
Видеть счастие живое. Видеть смерть его — увы!
Мне помочь здесь невозможно. Это знаю я неложно.
Воля рока непреложна. Не поднять мне головы.

Просишь знак послать привета. Вот ему отдай же это.
Лоскуток — намек, примета — от подарка от его,
От желанного покрова, он мне здесь как ласки слова.
Утешения другого нет мне здесь, и всё мертво».


39. ПОСЛАНИЕ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН К ВОЗЛЮБЛЕННОМУ ЕЕ

«Плача, с дрожью поцелуя, воздыхая и тоскуя,
Вот любимому пишу я. Кто любимою зажжен,
Кто, простившись с бирюзою, распален и огнях грозою,
Он единственной слезою той любимой освежен».

Слов закончено теченье. Кто постигнет их значенье,
В сердце примет он пронзенье. Розы дух излился весь.
«О мой милый! Я писала. И пером мне было жало.
Как чернила, кровь бежала. Закрепилось сердце здесь.

Что есть мир, ты видишь, милый. Весь простерся он могилой.
Самый свет — мне мрак унылый. Я стенаю здесь, скорбя.
Мудрый видит смысл мирского. Шаткость счастья в нем основа.
Ах, как трудно, как сурово жить, любимый, без тебя!

Милый мой! Ты видишь, бремя. Кто-то злой здесь сеял семя.
Перекрученное время между нами как стена.
Нет тебя, и всюду дымы. Где твой путь неисследимый?
Сам ты знаешь всё, любимый. Только в сердце глянь до дна.

Это горе как я скрою? Сердце порвано тобою.
Без тебя с своей борьбою сердце может ли дышать?
Жив ли ты, ведь я не знала. Тьма кругом не отвечала.
Но напрасно тьма молчала. Ты сорвал ее печать.

Ныне знаю, солнце живо. Силен бог, и я счастлива.
Я смиренная, как нива. Грусть светла. Тебя люблю.
Ты живешь — и мне довольно. Сердцу больно и не больно.
Я любовь взрастила вольно. Я любовь мою кормлю.

Милый мой! Рассказ мой длинный. Речью связной и картинной
Расскажу ли путь пустынный, где вела меня судьба?
В Фатьме было мне спасенье от волшебного плененья.
Ныне вновь судьбы веленье, чтоб была я как раба.

Рок велел, чтоб в нашей доле горе к горю, боли к боли
Накоплялись и в неволе мы томились долгий срок.
Беды — рост морского вала. Снова к каджи я попала.
Всё, в чем мы узнали жало, присудил нам это рок.

В замке я сижу высоком. Глубины не смеришь оком.
Не проникнешь ненароком — всюду стражи, их не тронь.
Днем и ночью к смене смена. Охраняют путь из плена.
Все пред ними словно пена,— облекают как огонь.

Ты не думай, что такие все они, как и другие.
Я терплю терзанья злые — да не встречу больше зла.
Если ты с мечом предстанешь, если ты убитым глянешь,
Насмерть ты мне сердце ранишь. Будь же твердым как скала.

Отрекись! Луна златая всё равно твоя, сияя.
Я у самого здесь края скал — камням себя предам.
Только верность не нарушу. Брошусь, как волна, на сушу
И, тебе предавши душу, улечу я к небесам.

За меня моли ты бога, чтоб смягчился он немного,
И откроется дорога до желанья моего.
Даст он крылья, полечу я, на пресветлое взгляну я,
Взором жадным утону я в солнце, в золоте его.

Без тебя не будет солнца, ибо ты частица солнца.
Здесь есть светлое оконце. В зодиаке светит Лев.
Там тебя я видеть буду, там прильну к тебе, как к чуду.
В смерти эту жизнь избуду и зажгусь тобой, сгорев.

Смерть уж больше не страшна мне, коль в тебе она дана мне.
В сердце я, как в крепком камне, заперла мою любовь.
Колебаться я не стану. Но не множь за раной рану.
Если жить я перестану, сердце скорбью не суровь.

Пусть же в Индию дорога поведет тебя. Не много
Сил в отце. Ему подмога будешь ты в борьбе с врагом.
Он грустит, в тоске немея, обо мне. Его, жалея,
Ты утешь. А я здесь, рдея, буду плакать об одном.

Все судьбинны огорченья. Рок пошлет им завершенье.
Правда есть в его решенье. Сердце с сердцем — как звено.
Чрез тебя, тобой дышу я. Для тебя в плену умру я.
Но пока еще живу я, о тебе скорбеть дано.

Вот тебе как знак, как слово — лоскуток. Он от покрова,
Что от друга дорогого получила в сладкий час.
О любимый! Дар желанный — всё, что есть мне в скорби странной.
Колесо тоски туманной повернулося на нас».

Вот письмо она свернула, где печаль переплеснула.
И с очей слезу смахнула. И обрезала кайму
От покрова. Дух небесный от волос исшел чудесный,
Волос к волосу так тесно веял воронову тьму.

Отбыл раб. В одно мгновенье — в Гуляншаро. Достиженье
Не узнало промедленья. Он пред Фатьмой. Автандил,
Видя, как его дорога до желанного порога
Довела, сердечно бога, как разумный, восхвалил.

Фатьме молвил: «Так стремленье довело до завершенья.
В чем возможно награжденье? В этом медлю я пока.
Не в другом. Нет больше срока. Буду с ним в мгновенье ока.
Каджей всех, решеньем рока, поразит его рука».

Фатьма молвила: «Могучий! Пламень вдвое ныне жгучий!
Без тебя как лес дремучий будет жизнь. Но не жалей.
А не то сойду с ума я. Если каджей сила злая
Подойдет, оплот скрепляя, будет вдвое вам трудней».

Он позвал рабов Фридона. «Мы здесь знали звуки стона.
Были трупы. Ныне — звона животворного волна.
Весть, которой ждали, с нами. Посмеемся над врагами.
Страх промчится их рядами. Мощь их будет сражена.

С этой вестью поспешите. Всё Фридону расскажите.
Туго, крепко свиты нити. Нагоняю цель мою.
Сильный голос силен в кличе. Я лечу дорогой птичьей.
Всей богатою добычей вы владейте. Отдаю.

Долг велик, скажу по чести. Но когда с Фридоном вместе
Будем, я не словом лести — делом долг отдам сполна.
Всё, владели чем пираты, вам даю как часть отплаты.
Дар еще вам дам богатый, да не здесь моя казна».

Тот корабль, что ведал волны, а теперь стоял безмолвный,
Всех вещей красивых полный, слугам верным отдал он.
Полноценное даянье. «Вот мое еще посланье.
В нем прочтет повествованье побратим и друг Фридон».


40. ПОСЛАНИЕ АВТАНДИЛА К ФРИДОНУ

Он писал: «Фридон высокий! Царь царей и львиноокий!
Солнце! Ток лучей широкий! Знак от бога! Блеск побед!
Расточитель вражьей крови! Слушай голос светлой нови.
Брат твой младший — звук любови — шлет далекий свой привет.

Знал довольно я смятенья. За упорное стремленье
Получил и награжденье. Воплотился помысл мой.
Я узнал о той, в чьем взоре светит солнце, тают зори,
Мысль о ком лелеет в горе лев, сокрытый под землей.

Так. В плену она, в Каджети. Взяли солнце каджи эти.
Быть за это им в ответе. Шутка мне пуститься в бой.
Из нарциссов — дождь кристальный. Роза вся в росе печальной.
Каджи в край сокрылись дальный. Но бесчисленен их рой.

Сердцем радуюсь той вести. Час не слез, а верной мести.
Там, где ты и брат твой вместе, трудность пала, даль светла.
Силой вашего хотенья достоверно достиженье.
Кто восставит вам боренье? Не преграда вам скала.

Прочь ведет меня дорога. Снизойди. Пожди немного.
Стережет враждебность строго ту плененную луну.
Но примчимся мы, ликуя. Не томиться ей, тоскуя.
Что тебе еще скажу я? К брату брат — волна в волну.

Верность слуг твоих — громада. Слышать это — будет рада
Мысль твоя. А им награда быть высокая должна.
Кто с кем вместе, примет сходство. С благородным — благородство.
Явно здесь твое господство. Доблесть сильного видна».

Слов изящных ценный слиток, чувств своих излив избыток,
Он свернул скрепленный свиток и рабам Фридона дал.
На словах сказал, что нужно, синевласый, — с розой дружно,
Рот его сверкнул жемчужно, свет коралловый в нем ал.

Грустен миг разлуки смутной. Вот он в горести минутной.
Но, найдя корабль попутный, он свершит мечты свои.
Солнце с ликом полнолунным, он пойдет путем бурунным.
Плачет Фатьма гласом струнным. Кровь и слезы льют ручьи.

Все твердят ему с слезами: «Что ты, солнце, сделал с нами?
Жег нас жаркими огнями. Для чего ж ввергаешь в мрак?
Праздник мучает, кончаясь. Мы здесь умерли, отчаясь.
Схорони нас, разлучаясь. Схоронил уж нас и так».


41. СКАЗ О ТОМ, КАК ОТБЫЛ АВТАНДИЛ ИЗ ГУЛЯНШАРО
И ВСТРЕТИЛСЯ С ТАРИЭЛЕМ

Вот плывет корабль в просторе. Автандил проехал море.
Радость светится во взоре. Будет счастлив Тариэль.
Скоро кончится тревога. Верный путник хвалит бога.
Необманчива дорога, и уж близко светит цель.

Лето светит изумрудом. Веет ветер с тихим гудом.
Скоро розы нежным чудом розоликому мелькнут.
Солнце путь переменило. Стройный едет, млеет сила.
Кипарис вздохнул — так мило видеть розы там и тут.

Их не видел с давних пор он. Гром прокаркал, словно ворон.
Дождь пролился, прахи стер он, охрусталил ширь долин.
Розы-губы с поцелуем к розам льнут, и он, волнуем
Грезой, шепчет: «Мы здесь чуем диво-розу Тинатин».

Но, о друге помышляя, вот слеза и вот другая.
К Тариэлю поспешая, едет, слышен стук подков.
Всё пустынно, дико, серо. Если ж лев или пантера
Рыкнут, — сила в нем и вера, — бил их в чаще тростников.

Он пещеры замечает. Взор их тотчас же признает.
Рад, но всё же размышляет: «Побратим и друг мой здесь.
Заслужил я с ним свиданье. Вдруг не выйдет? Вновь страданья.
И напрасно ожиданье. Труд тогда погибнет весь.

Если ж здесь он, верно, ныне не в пещере. По равнине
Ход дает своей кручине, в поле мечется, как зверь.
Посмотрю за тростниками». Даль он меряет глазами.
И поспешными шагами конь, свернув, идет теперь.

Вот опять пустился скоком. На просторе на широком
Весел. Песня. Ненароком — солнце в полной красоте.
С ликом ярким и горящим Тариэль с мечом блестящим
В тростниках блуждал по чащам и застыл на их черте.

Он стоял как в землю врытый. Лев пред ним лежал убитый.
Кровью львиною омытый, меч горел в руке его.
Зов услыша Автандила, вздрогнул он, проснулась сила.
Побежал. Увидеть мило брату брата своего.

Светлый миг развеял дымы. Соскочил с коня любимый.
Обнялися побратимы. Шея к шее нежно льнет.
Точно что-то их сковало. Цель близка, слабеет жало.
Роза розу целовала. В поцелуйном звуке мед.

Тариэль истаял в стонах. Но как луч сияет в кленах,
Он, в словах резных, точеных, сердцу дал явить свой свет.
Возвещает тополь стройный: «Ты со мной — и муки знойной,
Восьмикратной, беспокойной в озаренной мысли нет».

Отвечая сердцу эхом, Автандил исполнен смехом.
Манит друга он к утехам. Зубы светятся лучом.
Молвил: «С вестью я желанной. Роза, луч приявши жданный,
Снова глянет осиянной. Не печалься ни о чем».

Тариэль сказал: «Отрада — быть с тобой. Ты радость взгляда,
Больше мне услад не надо. А прольет господь бальзам,
Будет божье утешенье. Ты же знаешь изреченье:
В чем небесное решенье, предоставим небесам».

Видя это в Тариэле, что в печали он как в хмеле
И что вести в нем не пели, Автандил спешить решил.
Вынул он кайму покрова той, в ком вечно розы снова.
Тариэль глядит. Ни слова. Дрогнул. Вмиг ее схватил.

Почерк он признал посланья. В лоскутке прочел признанье.
И к лицу он, без дыханья, прижимает талисман.
Дух ушел. И, онемелый, скошен, пал он розой белой.
Скорби той отяжелелой сам не снес бы Саламан.

Вот лежит он бездыханный. Автандил к нему с желанной
Речью. Тщетно. Обаянный острой мыслью, он сражен.
Что слова тому, чье рденье до черты дошло горенья?
Знак ее был знак пронзенья. Весь он пламенем сожжен.

Пред бедою неминучей Автандил в печали жгучей.
Слышен стон его певучий. Рвет он волосы свои.
Сжал персты — алмазный молот, им рубин лица расколот.
В сердце страх и в сердце холод. Щек кораллы льют ручьи.

Сам себе лицо он ранит. Кто же помощь здесь протянет?
Мыслит: «Разве мудрый станет так испытывать огонь?
Как безумный поступил я. В жар смолы горячей влил я.
Лишком радости сразил я сердце. Сердце так не тронь.

Друга я убил и брата. Мне за то какая плата?
Торопливостью измята нежность тонкая души.
Разве можно безрассудным дозволять быть в деле трудном?
Медлен будь. Явись хоть скудным, но и с благом не спеши».

Тариэль лежит, как сонный, непробудно — как спаленный.
За водою, огорченный, витязь шествует, один.
Видит льва и видит, хмурный, лужу львиной крови бурной.
Грудь как камень он лазурный омочил — и стал рубин.

Тариэль от крови львиной, словно тронут скользкой льдиной,
Дрогнул. Глянул взор орлиный. Он раскрыл свои глаза.
Смог присесть. Но были сини эти пламени пустыни —
Месяц бледный на долине, где взрастает бирюза.

Прежде чем придут морозы, цвет роняя, вянут розы.
Лето жжет, в них гаснут грезы, — нет целительных дождей.
Жар сжигает, холод студит. Там и тут терзанье будет.
Но на ветках ночь пробудит звонкой песней соловей.

Тариэль глядит в посланье. Он читает начертанья.
Он безумеет. Рыданье жжет. Не видит ничего.
Слезы глаз в завесу слиты. Свет как мрак стал ядовитый.
Автандил встает сердитый. Резко стал бранить его.

Молвил словом осужденья: «Нет, такое поведенье
Недостойно уваженья. Нам — улыбки ткать для дней.
Встань. Идем искать златую, солнце сердца. Ту живую
Приведешь ты к поцелую. Я тебя увижу с ней.

Были в мраке, ныне в свете. Счастье шлет нам ласки эти.
И направимся в Каджети. Путь укажут нам мечи.
Спины каджи будут ножны. Душ наш будет бестревожный.
Путь осилим невозможный. Встанет враг — его топчи».

Тариэль взглянул светлее. Не страдает больше, млея.
Поднял он глаза. В них, рдея, черно-белых молний свет.
Как цветы идут вдоль пашен, так улыбкой он украшен.
Счастлив дух, с небесных башен увидав любви привет.

Автандилу — восхваленья. Говорит благодаренья:
«Где подобное уменье и успех еще нашлись?
Ключ был горный на вершине, им поишь ты цвет в долине.
Слезный пруд не нужен ныне, без него цветет нарцисс.

Не смогу найти отплаты. Бог заплатит, он богатый.
Мощен трон его подъятый. Даст с высот тебе наград».
На коней своих воссели. К дому. Радовались. Пели.
Наконец-то, в самом деле, нужно дать поесть Асмат.

А Асмат, полуодета, у пещеры. В дымке света
Тариэль, конечно, это? И на белом на коне
Витязь тот с осанкой львиной. Едут, близятся равниной.
С звонкой песней соловьиной. Или это всё во сне?

Возвращался он доселе не таким. В глазах блестели
Капли слез. О чем запели? Отчего их звонкий смех?
Голове тут закружиться. Встала, думает, боится.
Точно пьяной, всё ей снится. Ведь вестей не знает тех.

Увидав Асмат, вскричали, зубы в смехе показали:
«Гей, Асмат! Прошли печали. Божья милость нам сошла.
Знаем мы, где солнце скрылось, та луна, что нам затмилась.
Что желали, совершилось. Грусти нет. Душа светла».

Автандил с коня спустился. Пред Асмат он очутился.
С гибкой веткой веткой слился. Обнял он ее рукой.
А она лицо и шею целовала. «Что же с нею? —
Вопрошает.— Плачу, млею. В чем рассказ желанный твой?»

Показал он ей посланье, той красивой начертанья.
Словно в них луна сиянье бледно льет, увидев день
«Вот взгляни. Была тревога. Но теперь ее немного.
К солнцу нас ведет дорога. Мы легко содвинем тень».

На письмо Асмат смотрела. Задрожала, побледнела.
Говорит она несмело, наваждения страшась:
«Я ушам своим не верю. Что сказал ты? Ту потерю
Я с находкой нашей мерю. Весь ли правда — твой рассказ?»

Был ответ ей Автандила: «Да, нам радость засветила
Там, где тьма была как сила, а теперь горит заря.
Тени более не тени. Ночь окончилась мучений.
Зло слабей в игре борений. Благо шествует, творя».

Царь индийский улыбался, и с Асмат он обнимался.
Всяк и плакал, и смеялся. Точно вороновый хвост,
Росы свеяли ресницы. Розы щек — что свет денницы.
От людской идет станицы вплоть до бога верный мост.

Вознесли ему хваленья. «Благи, бог, твои решенья.
Не судил уничтоженья голос твой рабам твоим.
Мудр и благ ты свыше меры». И от солнца в сумрак серый
Есть пошли они в пещеры, и Асмат служила им.

Тариэль промолвил другу: «Окажу тебе услугу.
Не одну тебе кольчугу — и другое покажу.
В дни, когда в жестоком гневе здесь избил толпу я дэвов,
Предрешил я жатву в севе,— этим кладом дорожу.

Те волшебные чертоги, что в утесы врыты, строги,
И сокровища в них многи. До сих пор их не взломал».
Тот доволен. Слово — дело. И Асмат уж не сидела.
Сорок входов вскрыли смело. За волшебным залом зал.

В каждом зале клад богатый. Самоцветы, ароматы.
И такие жемчуг-скаты, как огромные мячи.
Истонченные узоры. Тут и там резьба, уборы.
Золотые слитки — горы, груды злата льют лучи.

Тот дворец, от духов взятый, был добычею богатой
Полон весь. Горели латы. Верно, бились здесь и встарь.
Также вырублен был новый для оружья шкаф кленовый.
Рядом с ним стоял суровый, запечатан, тяжкий ларь.

Был он с надписью, гласящей: «Здесь доспехи. Строй блестящий.
Шлем, нагрудник, меч, разящий сталь, как мох, игрой своей.
Если каджи — рой несметный, сила дэвов — гром ответный.
Кто откроет ларь запретный, убиватель он царей».

На ларе печать сломили. Три убора находили
Чтоб трем витязям быть в силе, полный был запас во всем.
Шлемы с крепкими бронями, нарукавники с мечами,
Изумрудами, как в храме, всё горит живым огнем.

Каждый был в своей кольчуге. Каждый видел брата в друге.
Шлем с цепочкой скреплен в круге. Меч железо бьет в ничто.
Уж они его ценили. С чем сравнить в красе и силе?
Никому б не уступили. Меч такой найдет ли кто?

«В этом, — молвили, — примета, что дли боя мысль одета.
Глаз господень взором света нам сияет на пути.
Два убора, каждый, взяли. И еще один связали.
Улыбаяся, сказали: «Чтоб Фридону поднести».

Взяли кое-что из злата. Взяли также жемчуг-ската.
Вновь хранилище объято, запертое, тихим сном.
Автандил сказал: «Отныне меч в руке. И не пустыне,
Понесу его к твердыне, не замедлясь ни на чем».

Вот, художник, пред тобою — побратимы, и судьбою
Каждый венчан со звездою, — звезд любовники они.
Каждый в славе, в ярком свете. И когда пойдут в Каджети,
Копья в копья, братья эти распалят в сердцах огни.


42. СКАЗ О ТОМ, КАК ОТПРАВИЛИСЬ ТАРИЭЛЬ И АВТАНДИЛ К ФРИДОНУ

В путь отправились с зарею. И Асмат берут с собою.
На коне за их спиною — к Нурадиновой стране.
Там еще коня купили. Ценным златом заплатили.
Им вожатый — в Автандиле, знает этот путь вполне.

Вот знакомая равнина. Видны кони Нурадина.
У индуса-властелина мысль такая — он ведь юн:
Говорит он Автандилу: «Ну-ка, явим нашу силу.
За кобылою кобылу будем гнать его табун.

Весь табун перед собою мы погоним. С вестью тою
Пастухи — к нему, он — к бою, чтобы кровь пролить скорей.
Глянь налево и направо — это мы. Веселым — слава.
Если добрая забава, с ней и гордый веселей».

Хвать они коней отборных. Пастухи огней дозорных
Свет зажгли и до проворных кличут: «Витязи, зачем
Здесь разбоем заниматься? Есть хозяин. С ним встречаться
И с его мечом спознаться, не вздохнувши будешь нем».

Вот взялись они за стрелы. Пастухи бегут, несмелы.
Кличет рой их оробелый: «Убивают, грабят нас!»
Зов за зовом, крик за криком и в смятении великом
Пред Фридоном, с бледным ликом, возвещают свой рассказ.

Вмиг Фридон вооружился, в строй он бранный нарядился,
На коня и вскок пустился. На полях войска и крик.
Солнцеликих и морозом не спугнешь. Спешат к угрозам.
Смех скользит по скрытым розам. Под забралом спрятан лик.

Вот на поле на зеленом Тариэль перед Фридоном.
«Да, готов он к оборонам, это вижу», — говорит.
Поднял шлем, а сам хохочет. «Что Фридона сердце хочет?
Битву он гостям пророчит. Ну, хозяин! Добрый вид».

Тут Фридон с коня проворно. Также те. И вмиг повторно
Обнимались. Не зазорно и лобзание друзей.
Целовались. Радость — в боге. И ему хваленья многи.
И вельможи к ним не строги в этой радости своей.

Говорил Фридон: «Скорее ждал я вас. И в чем затея
Будет ваша, не робея и не медля, весь я ваш».
С солнцами двумя согласный, мнилось, месяц там прекрасный.
Лик до лика — образ ясный. Радость трех цветочных чаш.

В дом нарядный едут трое. Сели в царственном покое.
Тариэль на золотое сел покрытье, пышный трон.
Автандил садится рядом. Строй доспехов, радость взглядам,
Бранным надобный отрадам, получил от них Фридон.

Отвечали: «Мы дарами скудны здесь, и нет их с нами.
Но богатыми огнями засияют в должный час».
Но Фридон к земле склонился, в благодарности излился:
«Этот дар мне полюбился. Он вполне достоин вас».

В эту ночь им отдых жданный. Баней тешатся желанной.
Ткань с красою необманной — красоте их молодой.
Им Фридон дает наряды. Их глаза подаркам рады.
Крупный жемчуг тешит взгляды. Яхонт в чаше золотой.

Молвит: «Я не краснобаен. Буду я плохой хозяин.
Но скажу: не чрезвычаен должен быть вам отдых здесь.
Медлить — скудная затея. Если каджи нас скорее
Будут там, и нам труднее будет сбить с них эту спесь.

Что нам людные дружины? Малый строй с душой единой
Будет выводок орлиный. Триста хватит нам бойцов.
Каджи бить — до рукоятки меч вонзать в горячей схватке,
Ту найдем, чьи очи сладки превратят нас в мертвецов.

Был однажды я в Каджети. Как придем, твердыни эти
Глянут грозно в вышнем свете. Срывы горные кругом.
Невозможен бой открытый. Не с полком, а с верной свитой
Приходи дорогой скрытой. Проникай туда тайком».

Правда мудрой показалась. Награжденная, прощалась
И одна Асмат осталась. Триста смелых — на конях.
Все, боец к бойцу, герои. Уж себя покажут в бое.
Смелый в силе — силен вдвое. Бог им помощь. С ними страх.

Вот с победою во взоре пересекли сине море.
То молчат, то в разговоре, едут к цели день и ночь.
Знал Фридон все нити сети. Скоро области Каджети.
Уж теперь не едут в свете. Должен мрак ночной помочь.

В этом был совет Фридона. Да не видит оборона.
Мысль его — как звук закона. Днем коням их отдых есть.
Вон и город. Там крутые всходы скал. Сторожевые
В перекличке часовые. Столько, столько их — не счесть.

Десять тысяч там дозорных у ворот проходов горных
Видят львы. Зубцов узорных свет касается луны.
Так решают, не робея: «Сотня — тысячи слабее.
Но коль путь возьмут вернее, сонмы тысяч сражены».


43. СКАЗ О ТОМ, КАК СОВЕЩАЛИСЬ ФРИДОН, АВТАНДИЛ И ТАРИЭЛЬ О НАПАДЕНИИ НА ТВЕРДЫНЮ КАДЖЕТИ

Говорит Фридон: «Дорога здесь трудна, и нас немного.
Только хитрость здесь подмога. Впрямь на приступ здесь пойти
Может разве что громада. Чуть замкнут, ворот преграда
И твердынь кругом ограда — крепки так, что нет пути.

В дни, которым нет возврата, в детстве, ловкость акробата
Я развил в себе. Со ската прямо прыгнуть я могу.
Если будет здесь веревка, даст возможность мне сноровка
Так по ней взобраться ловко, что сейчас приду к врагу.

Кто, качнувши сильным станом, ловко здесь мелькнет арканом,
Даст начало многим ранам, петлю к вышке прикрепив:
Как по чистому я полю тело к бегу приневолю.
Там внутри врагов похолю, будет вид у них спесив.

В полноте вооруженья, щит держа без затрудненья,
Словно ветра дуновенье, ринусь прямо на солдат.
И поспешною рукою я ворота вам открою.
Вы же явитесь грозою — там, где будут бить в набат».

Автандил сказал Фридону: «А! Даешь ты оборону.
Смело рушишь ты препону. Львиной хочешь бить рукой.
Знаешь заговор на раны и советы-талисманы.
Но не слышишь — кличут враны, кличет близко часовой.

Ты пойдешь, и звук доспеха стукнет, звякнет, дрогнет эхо,
Вмиг поднимется потеха. Часовые прибегут.
Хоть бы ты взбирался ловко, и у них ведь есть уловка,
Будет срезана веревка. Нам не это нужно тут.

Всё неладно в этом ладе. Так не будешь в крепком граде.
Лучше вот что. Вы в засаде в ожиданье бранных сеч.
Я ж отправлюсь без опаски как купец. Сплету им сказки.
А на муле будут в связке — шлем, броня и острый меч.

Не пойдем туда мы трое. Заподозрят в этом злое.
Незамечен и в покое, как купец пройду туда.
Бог поможет мне в успехе. Облекусь тайком в доспехи.
И пойдут тогда потехи. Кровь польется, как вода.

Вмиг мечом сниму дозоры. Руки в деле будут споры.
Разломаю все запоры. Вы ударите вовне.
Как ворота вам открою, вдруг ворветесь вы волною.
Если мыслию иною победим — скажите мне».

Тариэль сказал: «Геройство — ваше истинное свойство.
В вашем сердце беспокойство не вместится никогда.
Зря ли вам махать мечами? Вы с могучими сердцами.
Вы туда скорей бойцами, где всего грозней беда.

Но и мне пусть выбор будет. Ту, что ум к безумью нудит,
Свалки шум в дворце пробудит — солнце станет в высоте.
Глянет вниз — там бой могучий. Нет меня в грозе кипучей.
Спрячьте лести звук певучий. Нет, слова напрасны те.

Тут пятно есть. Лучше это нам принять, как зов совета:
В самый ранний час рассвета три отряда с трех сторон.
Понесутся наши кони. Будет мниться обороне,
В верном будем мы уроне. Что весь строй наш? Малый он.

Мы же, сильные, не кто-то. Не замкнут они ворота.
Мы уж там. Пойдет работа. Те — извне, те — изнутри.
Грянем мощным мы тараном. Пусть идут хоть целым станом.
Счет потерян будет ранам. Всех, кто там, на меч бери».

Говорит Фридон: «Яснее стало всё. Как быть, виднее.
Конь, что был моим, быстрее, чем какой-либо другой.
Если б знал, что может статься, будем к каджи мы врываться,
Я б не стал с ним расставаться. В этом скуп — уж я такой».

Но словами он такими потешается лишь с ними.
Вот решеньями своими дело сделали видней
Рады дружеской потехе. Облеклись они в доспехи.
Наигравшись в светлом смехе, вот садятся на коней.

Мысль, что встала в Тариэле, так они уразумели,
Приведет вернее к цели. Духом все они легки.
Разделилось три отряда. В каждом — сто, на радость взгляда.
Сердце конское им радо. Закрепляют шишаки.

Вижу их в сиянье этом. По семи идет планетам
Луч, чтоб их овеять светом. Вкруг героев столб огня.
Так решенное свершая, едет их семья живая,
Всех врагов своих сражая, всех же любящих пьяня.

Вот их образ, вот сравненье: дождь, ниспав на возвышенья
Гор, струит свое теченье, как разметанный поток, —
Но когда, натешась в споре и вдали увидя море,
Он расширится в просторе, он спокоен и глубок.

Автандил — огонь стремленья. Смел Фридон, он — дерзновенье.
С Тариэлем им сравненья всё ж в красе отваги нет.
Солнце светит,— где планеты? И в Плеядах гаснут светы.
Им теперь хвалы пропеты. Гляньте в бурный ход побед.

Трое врат, и смелых трое. С ними войско небольшое.
С каждым сто. Но в этом рое каждый витязем глядит.
Ночью спешные разведки в достиженьях были метки.
Луч зари скользнул — до ветки. В путь. У каждого есть щит.

Раньше ехали нестройно и, как путники, спокойно.
Страху быть тут непристойно. Замыкается кольцо.
Не тревожась, смотрят стражи. Кто они? Занятно даже.
Вдруг помчались в город вражий — и забрало на лицо.

Дрогнул каждый конь, пришпорен. Этот бел, а этот черен.
Стук копыт. Полет проворен. Все в ворота. Смело в бой.
Заиграли барабаны. Звуки флейт и дудок пьяны.
В срывах дрогнули туманы, вдруг прожженные трубой.

Тут излился на Каджети божий гнев. И в солнцесвете
Встал пожар. И были плети — раскаленные лучи.
В колесе небес, в их круге, зрелись огненные дуги.
Пали трупы друг на друге. Смертный сеют сев мечи.

Рубит острый меч, не целя. Как густого полный хмеля,
Грозный голос Тариэля и нераненых мертвит.
Прах пред смелым вражьи брони. С трех сторон ворвались кони.
Топчут в бешеной погоне. К башне быстрый бег их мчит.

Лев Фридон, по вражьим силам пролетевши быстрокрылым,
Повстречался с Автандилом. Шлют друг другу звонкий клич.
Их набег увенчан славой. Враг разбит. Поток кровавый.
«Тариэль где величавый?» Взором где его настичь?

Где он? Скрылся как виденье. К башне замка их стремленье.
Там мечей нагроможденье и обломки лезвия.
Десять тысяч обороны мертвы. Еле слышны стоны.
И стекает, крася склоны гор, кровавая струя.

Все изранены, избиты, стражи замка с прахом слиты.
И врата в него раскрыты. Тут и там, со всех сторон,
Где оплот был, были скрепы, ныне смотрят только щепы.
«Бурей доблестно-свирепой здесь прошел, конечно, он».

Вот идут готовым ходом. Гул шагов вослед по сводам.
Видят, яд сменился медом, и луне открылся путь.
К солнцу. Змей сражен. Смеются токи света. Кудри вьются.
Шлем откинут. Нежно жмутся шея к шее, к груди грудь.

Две звезды, предавшись чарам, поцелуйным светят жаром.
Скорбь-Зуаль с борцом-Муштхаром сочетались в красоте.
Если розы в окруженье солнце света — вдвое рденье.
Им под солнцем наслажденье, бывшим долго в темноте.

Розы губ повторно слиты. Стебли пальцев перевиты.
Тут и двое верной свиты. Автандил и с ним Фридрн.
Вышли. Трое — побратимы. Вот он, солнца лик любимый.
Да пребудут же хранимы те, пред кем глубок поклон.

Нестан-Джар, друзей встречая, светлым ликом привечая,
Блещет солнцем, золотая. Гордый их поцеловал.
И с нарядными словами, вот, стоят перед бойцами,
Что окончили сердцами подвиг тот, что был не мал.

Тариэля восхваляют. Как победный бился, знают.
И себя не умаляют. Всем пристоен звук хвалы.
Им оружье послужило. Меч рубил, кипела сила.
Их стремленье львиным было. Были против львов козлы.

Триста было их вначале. С честью там сто сорок пали.
Хоть Фридону в том печали, всё ж и радуется он.
Разметалась вражья сила. Всем им, злым, нашлась могила.
А уж что сокровищ было, клад не может быть сочтен.

Всё, что было быстроного,— мул, верблюд и конь — их много
Взято. Пышная дорога. Их три тысячи голов.
Груз оценят властелины. Гиацинты и рубины.
И чтоб блеск вернуть единый, паланкин уже готов.

Шестьдесят бойцов в Каджети, чтоб хранить твердыни эти,
Оставляют. В ярком свете едут ныне в град морей.
Путь туда не бесконечный, хоть далекий, но беспечный.
Фатьму видеть — долг сердечный. Нужно им предстать пред ней.


44. СКАЗ О ТОМ, КАК ОТПРАВИЛСЯ ТАРИЭЛЬ
К ЦАРЮ МОРЕЙ И К ФРИДОНУ

До царя морей, для знанья, Тариэль послал посланье:
«Вражьей силы растоптанье, Тариэль, с огнем лица,
Солнце я мое в расцвете приношу из тьмы Каджети.
Ты прими приветы эти — в честь родного и отца.

Каджи край — уж мой он ныне. Все богатства и твердыни.
От твоей лишь благостыни здесь заря моя жива:
Фатьма ей была сестрою, больше — матерь родною.
Расплачусь я как с тобою? Ненавистны мне — слова.

Приходи. Твоим здесь краем мы идем и поспешаем.
Я, поспешностью сжигаем, замедляться не могу.
Каджи край и их твердыни от меня прими ты ныне.
Будешь грозным для гордыни, будешь страшен ты врагу.

Речь моя — и до Усена. Ту, в которой блесков смена.
Фатьма вырвала из плена,— пусть же к нам придет,светла.
Кто желанней ей — желанной, ярким солнцем осиянной,
Ярче звезд, как первозданный луч светлее, чем смола?»

Получивши извещенье, царь морей пришел в волненье, —
Весть нежданная смятенье пробуждает в тишине.
Восхвалил в словах покорных он владыку высей горных.
И не ждал вестей повторных. Вмиг поехал на коне.

Взял даров и взял не злата, а пригоршни две агата.
Свадьба будет там богата. И уходит караван. Фатьма с ним.
Их путь далекий. Прах взметался поволокой.
В день десятый — свет высокий: лев и солнце, светоч стран.

Царь морей свой путь кончает. Трое их его встречает.
Каждый, спешась, привечает. Кротко их лобзает он.
Тариэлю восхваленья. С ним она — как озаренье.
Лик, достойный удивленья, весь лучами окружен.

Фатьма в пламени и тает. Вот целует, обнимает.
Поцелуи принимает к лику, шее и руке. Шепчет:
«Боже — пред зарею мрак не властен надо мною.
Буду я твоей слугою. Свет велит молчать тоске».

Обнимает Фатьму дева. Нежно, словно звук напева,
Говорит она без гнева: «В сердце было много слез.
В сердце ночь была бурунна. Но теперь я полнолунна.
Солнце светит многострунно. Роза — вот, и где мороз?»

Медлит царь морей неделю. Благодарен Тариэлю.
Свадьбе час, любви и хмелю. Счет даров — как россыпь звезд.
Блещет злато с самоцветом. По златым они монетам
Как по праху ходят светом. Золотой до счастья мост.

Кучей там парча с шелками. С гиацинтами-камнями,
Тариэлю, словно в храме, злат венец дарует он.
Гиацинты золотисты, в них сияет пламень чистый.
Также царственно-лучистый, вырезной дарит он трон.

И покров, где всё румяно, свет-рубины Бадахшана,
Гиацинтов алых рана,— он подносит Нестан-Джар.
Дева с юношей, сияя, как гроза там молодая.
Взглянет кто на них, мечтая.— новой страсти в нем пожар.

Автандилу дар богатый, и Фридону жемчуг-скаты,
И седло с красой несмятой, и отличный в беге конь.
И плащи горят огнями, небывалыми камнями.
Молвят: «Ты восхвален нами. Будь богатым, как огонь».

Тариэль благодаренье красит ласкою реченья:
«Царь, полны мы наслажденья: мы увидели царя.
Ты неложно царь всесильный. И дары твои обильны.
И сюда дороги пыльны, но мы шли к тебе не зря».

Царь морей ответом ясным молвит: «Лев с лицом прекрасным.
Смелый, жизнь твоим подвластным, убиватель нежный тех,
Что с тобой живут в разлуке,— к звуку счастья где есть звуки
Как ответ? Я буду в муке: без тебя — и без утех».

Тариэля к Фатьме слово — как от брата дорогого:
«Долг велик, сестра. Такого долга — что придет под стать?
Пышность каджи, клад до клада, всё твое, тебе для взгляда.
Ничего мне здесь не надо и не буду продавать».

Фатьма кланяется низко: «Кто с тобой, властитель, близко,
Хоть не лик твой василиска, но в огне он сам не свой.
Я с тобой во власти чуда. Но когда уйдешь отсюда,
Что я буду? Пепла груда. Горе тем, кто не с тобой».

Губы жемчуг расцвечали,— два лучистые в печали
До царя морей сказали: «Без тебя нам трудно быть.
Уж не будем забавляться, звуком арфы опьяняться,
В громкой музыке встречаться. Но дозволь теперь отплыть.

Будь отец нам, наш родитель. Дома нашего строитель.
И корабль нам дай, властитель». Царь ответил: «Что не дам?
Сердце ваше успокою. Буду сам для вас землею.
Коль спешишь, сейчас устрою, сильный, путь-дорогу вам».

И корабль к дороге дальней снаряжает царь печальный.
Наступает миг прощальный. Тариэль — среди зыбей.
Те, объятые скорбями, бьются оземь головами,
Фатьма слезы льет ручьями, умножая глубь морей.

Побратимы, эти трое, поле всё прошли морское.
Слово данное — живое. Клятва их подтверждена.
Отдыхают их доспехи. Им пристали — песни, смехи.
Светы губ горят в утехе, и кристальность в них ясна.

Весть Асмат идет благая. И в дома вождей другая,
Тех, что, в битве выступая, за Фридоном мчались в бой.
«Он сюда приносит светы, да сияют все планеты.
Будем ныне мы согреты, отдохнем от стужи злой».

Солнце в светлом паланкине. Путь проходит по равнине.
Уж конец пришел кручине. В них веселие детей.
В край пришли они Фридона. Всё цветисто и зелено.
Их родное манит лоно. Слово песни — свет лучей.

Их встречают дружным хором. И Асмат, блестя убором,
Приковалась нежным взором к солнцу, Нестан-Дареджан.
Утешенье им друг в друге. Кончен долгий путь услуги.
Два цветка в цветистом круге. Миг свиданья верным дан.

И целует, обнимая, Нестан-Джар ее златая.
Молвит: «Сколько тьмы и зла я принесла моей родной.
Скорбь была неравномерна. Но и благ господь безмерно.
Если сердце беспримерно, где награды взять такой?»

Говорит Асмат: «Хваленья всеблагому. Разуменье
Зрит, что было в тьме стесненья. Роза тут и жемчуга.
Жизнь иль смерть — мне всё едино. Над картинами картина,
Если любит господина сердцем преданным слуга».

Возглашает строй сановных: «Коль в решениях верховных
Бог дарует дней любовных, так восхвалим же его.
Мы в кострах огней сгорали, лик явил он — нет печали.
Стали близью наши дали. Воскресил он, что мертво».

Целованья и объятья. Царь сказал им: «Ваши братья
Были жертвой. Восхвалять я буду смелых каждый час.
В вечном — жизнь за сновиденьем. С вышним слитый единеньем,
Лик их светит озареньем, лучевым в сто двадцать раз.

И хоть смерть их мне страданье, их бессмертный дар — сиянье,
Век о них воспоминанье. Принял их небесный царь».
Он сказал и плачет нежно. И лицо благого снежно.
Стынут розы, и мятежно веет в цвет седой январь.

Видя слезы в Тариэле, все мгновенно восскорбели.
Словно стон прошел свирели. И внезапно стихли все.
И промолвили с почтеньем: «Если солнечным ты зреньем
Стал для мудрых, озареньем засветись, как луч в росе.

Да пребудет всяк спокоен. Кто же этих слёз достоин?
За тебя сраженный воин — он  счастливее живых».
И кругом смягчились лики. И сказал Фридон к владыке:
«Были скорби, и велики, --  в светлых днях потопим их.

Помоги нам в этом, боже». Автандил сраженных тоже
Восхвалил. «Но для чего же,— молвил,— плакать лишний раз?
Грусти дан был час грустящий. Снова лев с зарей блестящей.
Так смеяться будем чаще, а не слезы лить из глаз».

Весел град Мульгхазанзари. Бьют литавры как в угаре.
Кличут трубы. К нежной чаре много льнет различных чар.
Чу, грохочут барабаны. Медь звучит. Все точно пьяны.
И красавицы румяны все сбежались, пуст базар.

И торговцы приходили. Их ряды забыты были.
И порядок наводили стражи с саблями в руках.
Челядь, дети — все толпятся. Тем вперед, а тем податься.
Только б как-нибудь пробраться. «Посмотреть!» — у всех в глазах.

У Фридона Нурадина весь дворец — одна картина.
Все рабы — до господина. И на каждом пояс злат.
Всё парчой горит златою. И ковры там под ногою.
И они над головою мечут золото как град.


45. СКАЗ О ВЕНЧАНИИ ТАРИЭЛЯ И НЕСТАН-ДАРЕДЖАН ФРИДОНОМ

Свадьба справлена Фридоном. Честью честь им, с белым троном,
Словно в брызгах окропленным в желто-красный самоцвет,
Автандилу желто-черный также дан престол узорный.
Ждет толпа. В ней вздох повторный. Вижу, тут терпенья нет.

И певцы там не молчали. Песни льются без печали.
Свадьбу весело сыграли. Был шелков роскошный дар.
Нежный блеск необычаен. Добрый тот Фридон хозяин
Лик улыбки как изваян в ворожащей Нестан-Джар.

Счет даров сполна ли нужен? Дар с подарком явно дружен.
Девять царственных жемчужин, как гусиное яйцо.
Яхонт также драгоценный, в солнцесвете несравненный,
Ночью в блеске неизменный, хоть рисуй пред ним лицо.

Также дал им ожерелье, чтобы шее быть в веселье, —
Уж какое рукоделье: гиацинты — нить кружков.
Автандилу-льву дал чудо — и поднять-то трудно — блюдо,
Не пустым унес оттуда это блюдо враг врагов.

Всё хозяин жемчугами уложил его с краями,
И с пристойными словами эта дань дана была.
Весь чертог обит парчою, тканью нежно-золотою.
Тариэль к нему с хвалою, стройно сложена хвала.

Восемь дней с усладой верной, свадьбы праздник беспримерный.
Ток даров струёй размерной, каждый день им как венец.
И конца нет узорочью. Арфа с лютней днем и ночью.
Глянь, увидишь ты воочью: юный — с девой наконец.

Тариэль сказал, смягченный, до Фридона: «Брат рожденный
Ближе быть не мог. Взметенный, ранен насмерть, по волнам
Я бродил,— явил ты сушу. Клятву сердца не нарушу.
И как дар отдам я душу — брату, давшему бальзам.

Сам ты знаешь Автандила, как его служенье было.
Преисполненное пыла и готово до всего.
Я хочу служить взамену. Положил конец он плену.
Сам пусть знает перемену. Жжет костер — гаси его.

„Брат,— скажи ему, милуя,— как за службу заплачу я?
Бог, дары свои даруя, света жизни даст твоей.
Коли я твое хотенье не явлю как исполненье,
Не хочу отдохновенья даже в хижине моей.

Будет в чем моя подмога? Пусть — нам смело, с волей бога,
До Арабии дорога. Ты мой вождь, а я твой друг.
Нежных мы смирим речами, а воинственных — мечами.
Ты к своей жене с дарами, иль моей я не супруг”».

Чуть услыша Тариэля это слово,— словно хмеля
Вдруг сказалася неделя,— Автандил в веселый смех.
«Мне помощник? Где ж печали? Каджи в плен мою не взяли.
Я не ранен, не в опале. Розе снов — во всем успех.

Солнце светит на престоле. И царит по божьей воле.
Не в Каджети, не в неволе, не во власти колдунов.
Все к ней с лаской и приветом. Помогать ей, что ли, в этом?
Не дождешься тут с приветом от меня ты лестных слов.

Если хочет провиденье, так небеаные виденья
Принесут мне утешенье в этой огненной пещи.
И тогда по смерти буду льнуть я к солнечному чуду.
Счастья здесь искать повсюду — хоть ищи, хоть не ищи.

Передай ответ правдивый: «Чувства, царь, твои красивы.
Был слуга я твой радивый прежде, чем я был рожден.
Пусть же я перед тобою буду только лишь землею
До тех пор, как ты, с хвалою, не получишь царский трон».

Ты сказал: «Хочу слиянья твоего с звездой сиянья».
В том благое пожеланье. Но не рубит здесь мой меч.
И не властно здесь реченье. Лучше буду ждать свершенья
От небес и провиденья. Да узнаю радость встреч.

А чего теперь хочу я? Чтоб ты в Индии, ликуя,
Власть на тронах знаменуя, воцарившись, поднял стяг.
И чтоб этот свет небесный, облик с молнией чудесной,
Был с тобой в отраде тесной. И чтоб был сражен твой враг.

Совершится — жизнь восславлю и тебя тогда оставлю,
Путь в Арабию направлю. Ближе к солнцу. И она
Мир души моей упрочит. И загасит, коль захочет,
Тот пожар, что сердце точит. Речь, как видишь, не длинна».

Четко всё в словах ответа. Тариэль, услышав это,
Говорит: «Зима не лето. Лета я ему хочу.
Он нашел зарю златую, чем живу и кем ликую.
Жизнь и он пускай живую встретит, мной ведом к лучу.

Той заботой мысль объята. Да явлю в том доблесть брата.
Вот, скажи: „В путях возврата до приемного отца
Твоего — мне возвращенье. Попросить хочу прощенья
За рабов, их убиенье. Умягчить хочу сердца”.

Молви: „Завтра в путь мне нужно. Больше медлить недосужно.
С словом «если» жить содружно — смерть для сердца моего.
Царь арабский — он уважит сватовство мое и скажет
То, что ум ему прикажет. Буду я молить его”».

Весть пришла через Фридона. В этой речи звук закона.
Сердце вновь его спалено. В сердце дым и головни.
«В путь, и тщетно промедленье». В сердце витязя боренье.
Так, владыкам — уваженье. Да велят сердцам они.

Автандил пришел смущенный. И, коленопреклоненный,
Тариэлю, как сраженный, обнимает ноги он.
Говорит он: «Сердцу больно. Пред Ростеном, хоть невольно,
Вин моих уже довольно. Да не буду раздвоен.

Быть хочу односердечным. Ты не сможешь перед вечным
В этом миге скоротечном правосудным быть сплеча.
В сердце старца-властелина обо мне теперь кручина.
Не могу на господина я, слуга, поднять меча.

Будет тут зерно раздора, между мной и милой ссора,
Из разгневанного взора будет жжение огня.
Без вестей мне быть случится, от нее вдали томиться.
Кто прощения добиться здесь сумеет для меня!»

Солнцеликий смехом ясным, Тариэль, с лицом прекрасным,
Руку взяв движеньем властным, Автандила поднял вдруг.
«Ты мне сделал всё благое. Чрез тебя мой дух в покое.
Дай же быть счастливым вдвое. Знать, что счастлив брат и друг.

Ненавижу опасенья, в друге чопорность, сомненья,
Лик оглядки, охлажденья. Тот, кто друг сердечный мой,
Пусть меня к себе он тянет, предо мной открыто станет.
Если ж нет, разрыв не ранит, он с собой, а я с собой.

Сердце я твоей желанной знаю в чаре необманной.
Мой приход не будет странный. Чрез меня придет жених.
А царю скажу я разно то, что нужно и приязно.
И желанью сообразно вид желанный встречу их.

Сердце старое покоя, лишь скажу царю одно я,
Чтоб, чертог блаженства строя, доброй волей отдал дочь.
Если цель есть единенье, для чего ж вам разлученье?
Вам друг в друге озаренье. Нужно вам цвести помочь».

Автандил, увидев ясно, что препятствовать напрасно,
Поступил во всем согласно, с Тариэлем отбыл он.
А Фридон отряд отборный выбрал свитой им дозорной.
Сам он — с ними. Друг бесспорный, с ними должен быть Фридон.


46. СКАЗ О ТОМ, КАК СНОВА ИДЕТ ТАРИЭЛЬ К ПЕЩЕРЕ
И ВИДИТ СОКРОВИЩА

Мудрый Дивнос сокровенье нам явил в словах реченья:
«В боге благо, возрожденье. Не из бога дышит зло.
Злой им в миге укорочен. Ход благого им упрочен.
В совершенстве вышний точен. Вне низин души светло».

Эти львы, всегда живые, эти солнца золотые,
В дали шествуют иные. С ними дева с ликом зорь.
Крылья ворона синеют. В этих косах светы млеют.
И рубины щек алеют. Самоцветы с ней не спорь.

Это солнце в паланкине нераздельно с ними ныне.
Вот охота по долине. Кровь течет. Свистит стрела.
Где б они ни проходили, той красе и этой силе
Взоры всех восторг струили, им дары и им хвала.

Словно это свод небесный. Между лун, в семье их тесной,
Солнца лик горит чудесный. Дни пути — и ближе цель.
Между гор, что в мгле как в дымах, для людей недостижимых,
Строй туда идет любимых, где томился Тариэль.

Молвит витязь: «Буду ныне вам хозяин. Там в стремнине
Недостатка нет в дичине. И накормит нас Асмат.
Поедим, повеселимся, а притом обогатимся.
Мы в дарах здесь не скупимся, многосветел пышный клад».

Спешась, вот идут в пещеры, в тот чертог утесов серый.
У Асмат дичин без меры. Режет вкусные куски.
Радость.Кончена дорога, где страданий было много.
Восхваляют сердцем бога — счастье вывел из тоски.

Вот в скалах, через пустоты, чрез иссеченные гроты,
Где сокровища как соты, где печати по дверям,
Всей толпой они проходят. Забавляясь, в залах бродят.
И богатствам счет не сводят. Не воскликнут: «Мало нам!»

Есть для каждого блестящий там подарок подходящий.
Каждый был там предстоящий Тариэлсм награжден.
А потом из несочтенных тех сокровищ сгроможденных,
Как из житниц нагруженных, каждый воин наделен.

До Фридона молвит слово: «Хоть бери еще и снова,
Я должник твой, и такого долга — как покрыть объем?
Но, благое совершая, верь — награда ждет у края.
Этим кладом обладая, в царстве им блистай своем».

Воздает Фридон почтенье и, исполненный смиренья,
Говорит благодаренья: «Царь, я твой, тебя любя.
Ты как в бурю голос грома. Всякий враг твой лишь солома
Счастье мне тогда знакомо, как смотрю я на тебя».

Повелел Фридон — верблюжий караван доставить дюжий,
Чтоб богатства в час досужий перевезть к себе домой.
И в Арабию оттуда держат путь. Исполнен чуда,
Ветер шепчет весть про чудо. К солнцу месяц молодой.

Долгодневное томленье. Вот из дымки отдаленья
Видны замки и селенья. То Арабия, она.
После дней тоски суровых, для восторгов встречи новых,
В голубых толпа покровах, к Автандилу столь нежна.

Тариэль до Ростевана шлет сказать: «Душа медвяна.
Роза в цвете и румяна. Не сорвал никто ее.
Царь индийский, духом ясный, до Арабии прекрасной
Я дерзнул прийти, о властный, пред величество твое.

Вид мой раз в тебе волненье пробудил и раздраженье.
Наложить хотел плененье на меня и на коне
Гнался. Было то не право. Вспыхнул гнев во мне, как лава.
И налево и направо смерть рабы нашли во мне.

Потому я пред тобою ныне с прошлою виною.
Грех свой бывший не укрою — бывший гнев покрыл его.
Я в дарах не благодетель. В этом мне Фридон свидетель.
Дар один принес радетель: Автандила твоего».

Слов где взять мне подходящих, чтоб явить восторг горящих?
В блеске трех лучей блестящих млеют щеки Тинатин.
Задрожавшие ресницы оттеняют свет зарницы.
Под бровями — огневицы. Алым светится рубин.

Чу! Литавры. Гул их льется. Смех и говор раздается.
Воин с воином смеется. Под уздцы берут коней.
Седла все в огнях узорных. Много витязей проворных
На конях своих отборных жаждут встречи, будут в ней.

Едет царь, с ним властелины. И вокруг владык дружины,
Словно дружный хор единый. Благодарны богу все:
«Нет у зла существованья. Для благого лишь деянья
Есть и жизнь, и ликованье. Свет в готовой ждет красе».

Уж они не за горами. И нежнейшими словами
Говорит, горя глазами, к Тариэлю Автандил:
«Видишь эту пыль равнины? В этом дым моей кручины.
В сердце пламени лучины. От огня лишаюсь сил.

Это мой отец приемный. Я же, точно вероломный,
И безродный, и бездомный, медлю встретить, пристыжен.
Я в узор вступил нежданный. Стыд мой — слово сказки странной.
Но мечты моей желанной вестник — ты и друг Фридон».

Тот ответил: «Лик смиренья пред владыкой — знак почтенья.
Здесь побудь в отъединенье. Не предам тебя огню.
Коль решение такое есть у бога, будь в покое:
Солнце с обликом алоэ я с тобой соединю».

Льву надежды эти сладки. В малой ждет он там палатке.
Радость взглядов и оглядки, ждет и Нестан-Дареджан.
Дрожь ресниц волной урочной — ветер северо-восточный.
Царь индийский полномочный едет прямо, строен стан.

И Фридон с ним едет вместе. О прибытье были вести.
Царь арабский этой чести ждет. И едут наконец.
Тариэль лицом склонился. Прочь с коня, и озарился.
Царь к царю светло явился, сын — один, другой — отец.

Тариэля почитанье — Ростевану знак вниманья.
Он дарит ему лобзанье, удовольствуя свой рот.
Тариэлю — ласка слова: «Блеск ты солнца золотого.
Без тебя не будет снова светел день, как ночь пройдет».

Царь глядит на обаянье, он исполнен чарованья.
Хвалит все его деянья, достижение побед.
И Фридон явил почтенье, пред владыкой преклоненье.
Царь исполнен утомленья: Автандила с ними нет.

В нем смущение велико. Тариэль сказал: «Владыка,
Твоего достигши лика, сердце предал я судьбе.
Я дивлюсь, как предо мною слово молвил ты с хвалою.
Автандил когда с тобою, кто же будет люб тебе?

Чую я в тебе томленье и, конечно, удивленье,
В чем причина промедленья. Сядем здесь на этот луг.
Тайну я тебе открою, почему он не со мною.
Снизойди своей душою. Просьбу вымолвлю я вдруг».

Вот садятся властелины. Сонмом едут вкруг — дружины.
Юный светит как рубины, всё лицо озарено.
Смехом, ликом, той игрою он владеет всей толпою.
Начал речью он такою, как к зерну кладя зерно:

«Царь, хотел бы речью стройной усладить твой слух достойный.
Но робею, беспокойный. Как молить тебя смогу?
И о светлом молвить мне ли? Сам я темен, в самом деле.
Только им лучи зардели, чрез него свечу, не лгу.

Ныне оба мы дерзаем вблизь прийти и умоляем.
Я был мукою терзаем, Автандил мне дал бальзам.
Он забыл, что в боли равной, в муке тяжкой и отравной
Был со мной он полноправный. Но не час быть в этот нам.

Утомлять тебя не стану. Излечи же в сердце рану.
Длиться ты не дай изъяну. Он ее, она его,
Оба любят. Пламень ярый пусть не множит в них удары.
Дочь твоя, чьи сильны чары, будь супругой для него.

Сердце мрамор, сам гранитный, да пребудет с нею слитный.
Вот с какой я челобитной». Тут платок на шею он
Навязал и преклонился, на колено становился.
Словно школьником явился. Всяк был сильно удивлен.

Тариэля как сраженным и коленопреклоненным
Царь увидя, был смущенным и далеко отступил.
И, явив ему почтенье, наземь пал. «От огорченья, —
Молвил ,— скрылось наслажденье, что в твоем я виде пил.

В ком же было б дерзновенье не свершить твое хотенье?
Ни на миг во мне сомненья. Дочь хоть в рабство я отдам.
Да свершится тотчас слово. Где бы ей искать другого?
Где бы ей найти такого, хоть блуждай по небесам?

Видеть зятем Автандила — радость мне, в нем свет и сила.
Дочь уж царство получила. Ей приличествует трон.
Цвет опал мой, цвет завялый. А она, с красой немалой,
Дышит, светит розой алой. Будь же с нею счастлив он.

Если б ты раба супругом выбрал, только бы друг другом
Были счастливы,— к услугам, я перечить бы не мог.
Тщетно было бы боренье. Автандил же — вне сравненья.
В этом богу восхваленье. Да войдет же он в чертог».

Слыша царские признанья, Тариэль, храня молчанье,
Лик являет почитанья, наземь пал лицом своим.
Воздает и царь почтенье. Каждый в сердце полон рвенья.
Говорят благодаренья, и совсем не скучно им.

На коня Фридон скорее. Мчится, светлой вестью вея.
Автандил заждался, млея. И к царю опять, вдвоем.
Полон радости великой, но смущен перед владыкой,
Преклонился луноликий, светит дымчатым лучом.

Царь встает, его встречая. Витязь, лик платком скрывая
И смущенно наклоняя, стал, как вешний куст в цвету.
Цвет, подернутый туманом, солнце в туче над курганом.
Но ничто в горенье рьяном не сокроет красоту.

Кроткий царь его лобзает, лаской слезы осушает.
Ноги старцу обнимает умягченный Автандил.
Молвит царь: «Восстань, смущенье подави. Ты удаль рвенья
Лишь явил и для служенья мне всю верность сохранил».

Всё лицо его лобзая, говорит: «Горячка злая
Жгла и жгла, меня терзая. Поздно ты пришел с водой.
Всё же ты залил горенье. Завтра, лев, соединенье
С солнцем, ждущим расцвеченья. Поспеши к заре златой».

Ласку всю явив герою, усадил его с собою
Царь. Над бывшей раньше мглою разожглась лазурь светло.
Юный с царственным во встрече рады взорам, рады речи.
Вон уж где оно, далече, то, что было и прошло.

Витязь молвит властелину: «В ожидании я стыну.
На пресветлую картину нужно ль медлить нам взглянуть?
Встретим солнце,— в утре этом золотым засветим светом.
Кто идет зарей одетым, луч роняет он на путь».

Вот и блещут в солнцесвете, с Тариэлем, двое эти.
Голиафы о привете тосковали — с ними он.
Что хотели, повстречали. Победили все печали.
Не играя меч качали, вынимая из ножон.

Царь сошел с коня. Ресницы чуть трепещут у царицы,
Нежных щек ее зарницы светят, как заря сама.
В паланкине, из сиянья, от нее ему лобзанье.
Он роняет восклицанья. Впрямь лишился он ума.

«Как хвалить мне солнце это? Приносительница лета.
Мысль безумием одета, посмотрев на этот свет.
Солнцелика, лунноясна, ты звездой горишь прекрасно.
Мне смотреть теперь напрасно на фиалки, розоцвет».

Сладко млели, в самом деле, все, которые глядели
На зарю в златом апреле. Этим видом взор пронзен.
Но еще, еще взирая, чуют — тихнет боль живая.
Где ни явится младая, к ней толпы со всех сторон.

На коней они садятся, к дому светлому стремятся.
Семь планет, — их блеск сравняться с этим солнцем только
мог. Красота без изъясненья. Тут их меркнет разуменье.
Вот и в место назначенья, в царский прибыли чертог.

Тинатин была на троне, и со скиптром, и в короне,
Вся как в светлой обороне в ворожащем взор огне.
От ее лучей горящих падал свет на предстоящих.
Царь индийский средь входящих смелым солнцем шел к весне.

И с царицей молодою Тариэль с своей женою
Речь ведет, и к ней волною — от обоих свет зарниц.
Не уменьшилось горенье, а достигло удвоенья.
И рубин в щеках, и рденье, и дрожит агат ресниц.

Тинатин зовет их оком на престоле сесть высоком.
«Решено всевышним роком,— Тариэль промолвил ей, —
Что престол тебе, блестящий, ныне вдвое подходящий,
Здесь с зарею зорь горящей посажу я льва царей».

Ликованье в этом звуке. И берут за обе руки
Светлоликого, и муки по желанной разошлись.
Двое их как в светлых дымах, лучше зримых и незримых.
Лучше всех в любви любимых. Лучше, чем Рамин и Вис.

С Автандилом так сидела дева робко и несмело
И мгновенно побледнела, сердце ходит ходуном.
Молвит царь: «Зачем стыдлива? Слово мудрых прозорливо:
«Любит если кто правдиво, так конец горит венцом».

Ныне бог да даст вам, дети, десять дружно жить столетий,
В славе, в счастии и в свете и не знать болезни злой.
Быть не шаткими душою, в ветре дней пребыть скалою.
И чтоб вашею рукою был засыпан я землей».

И наказ дает дружинам: «Автандил вам властелином,
Волей бога, с ликом львиным, ныне всходит на престол.
Я уж стар, и мне затменье. Так воздайте знак почтенья.
И чтоб верность он служенья в смелых вас, как я, нашел».

Воздавали честь дружины: «Тем, что наши властелины,
Чрез кого наш свет единый, да пребудем мы землей.
Возвеличен ими верный. Ток врагов рекой безмерной
Прочь отброшен. И примерной карой всяк наказан злой».

И хвалу, и знаки чести Тариэль вознес невесте.
Молвил деве: «Вот вы вместе. Брат мне верный твой супруг.
Будь и ты моей сестрою. Я твой путь щитом покрою.
Если ж есть кто с мыслью злою, чрез меня исчезнет вдруг».


47.СКАЗ О СВАДЬБЕ АВТАНДИЛА И ТИНАТИН,
ВОЛЕЮ ЦАРЯ АРАБСКОГО

Ныне светит огнеокий Автандил как царь высокий.
Взором черным с поволокой светит рядом Тариэль.
Нестан-Джар, прельщенье взглядам, с Тинатин сияет рядом.
Мир земли стал райским садом, две зари — один апрель.

Вот несут хлеб-соль солдатам. Под ножом, стократ подъятым
Бык, баран, числом богатым, пали. Счесть ли? Мох сочти.
Всем несут дары-даянья по достоинству их званья.
И на лицах всех — сиянье, точно солнце на пути.

Гиацинтовые чаши. Из рубина кубки, краше
Зорь весной. Кто души наши усладит хвалой всего,
И сосудами цветными, и блюдами вырезными,
Спевши строки, молвит ими: «Праздник тут, гляди в него».

В песнопеньях диво-девы. И кимвалы льют напевы.
Скорби здесь не сеют севы. Гул веселия кругом.
Здесь даянье не утрата. Груды яхонтов и злата.
В ста ключах вином богато брызжет пышный водоем.

Никого, кто был без дара. Хром ли, нищ ли — всем есть чара.
Шелк и жемчуг. Блесков жара, кто ни хочет, всяк бери.
Солнце трижды в небе плыло. Дружкой был для Автандила
Царь индийский. В смехе сила, от зари и до зари.

Чуть оставивши постелю, снова к играм, снова к хмелю.
Царь арабский Тариэлю молвит: «Солнечна Нестан.
Царь царей ты солнцелицый. Царь царей и царь царицы.
Мы пред вами — прах темницы. Лишь от вас нам пламень дан.

На одной черте с царями, не должны сидеть мы с вами.
Вот ваш трон, а здесь мы сами». Он престолы разместил.
Тариэль на месте главном. Ниже, за самодержавным,
Автандил с сияньем равным, Тинатин, огонь светил.

Царь арабский сам хозяин. Хлебосолен, краснобаен,
Всем прием здесь чрезвычаен. Для него никто не мал.
Никого не спросит: «Кто ты?» Хвалят все его щедроты.
С Автандилом, без заботы, сел Фридон и с ним блистал.

Дочь индийскую с супругом царь дарит. Над вешним лугом
Солнце встанет пышным кругом, изумрудный озарен.
Вне числа и описанья все роскошные даянья,
Скиптры, полные сиянья, блеск пурпуровых корон.

В ряд с уделом вознесенных те дары: камней зажженных,
Римской курою снесенных, дал он тысячу для них.
И в дарах не безоружен, дал он тысячу жемчужин,
Лик с яйцом от горлиц дружен тех жемчужин отливных.

Также тысячу отборных, неподдельных, непритворных
И как ветр степей проворных, тех арабских скакунов.
А Фридону — с жемчугами девять блюд, полны с краями,
С десятью еще конями, седла — блеск, превыше слов,

Царь индийский, в знак почтенья, воздает благодаренья,
Истов, нет в нем опьяненья, хоть испил вина царя.
Длить ли мне повествованье? Целый месяц ликованье.
Самоцветы льют сиянья, жив рубин, огнем горя.

Грусть и радость порубежны. Тариэль, как роза, нежный,
Дождь свевая белоснежный, Автандила с вестью шлет
К Ростевану: «Быть с тобою было радостью большою.
Но страной моей родною враг владеет, грозен гнет.

Те, чей ум — осведомленье, кто знаток в игре боренья,
Принесут уничтоженье тем, , кто в знанье скудно плох.
Пресеку я путь к прорехам и вернусь к твоим утехам.
Овладеть бы лишь успехом. Да поможет в этом бог».

Ростеван сказал: «Владыка, для чего смущенье лика?
С звуком радостного клика войско всё пойдет толпой.
Автандил пойдет с тобою. И промчитесь вы грозою,
Тех разя, кто мыслью злою был изменник пред тобой».

Автандилу отвечая, Тариэль сказал: «От рая
Кто ж уходит? Сохраняя те хрустальные плоды,
Ты ли, солнце, что с луною лишь недавнею порою
Слито,— в путь пойдешь со мною, убегая от звезды?»

Автандил сказал: «Лукавишь, говоря — меня оставишь.
Сам уйдя, меня ославишь: «Он остался там с женой.
Он таков. Судьба супруга». Чтобы кто оставил друга,
Будь он с севера иль с юга, — стыд сказать, какой дрянной».

Тариэль блеснул улыбкой. Точно роза влагой зыбкой
Иль серебряною рыбкой заигравшая волна.
Молвил: «Мне с тобой разлука, о тебе томленье, мука.
Так со мной же! В том порука, что судьба у нас одна».

Автандил созвал дружины. Встали все как строй единый.
Экий выводок, орлиный! Тут сто тысяч есть бойцов
С хваразмийскими бронями и арабскими конями
Позвенели стременами, и к войне тот строй готов.

Две сестры в любви, бледнея, расставаясь, пламенея,
К груди грудь и к шее шея, плачут, сердце их клялось.
И у тех, кто видит это,— что в разлуке май и лето —
Нет в глазах скорбящих света, в зренье всё в душе сожглось.

Если с утренней звездою месяц вровень над чертою
Гор, раскинутых грядою, вместе путь ухода им.
Если ж месяц зачарован, не уходит, как бы скован,
И деннице заколдован путь возврата к золотым.

Тот, кто создал их такими, кто велел пребыть им — ими,
Повеленьями крутыми может их разъединить.
Вот совсем они склонились. Роза с розой нежной слились.
Те, что были там, дивились. Нити две — едина нить.

Нестан-Дареджан сказала: «Если б я тебя не знала,
Я бы рано не вставала, расставаясь здесь с зарей.
Напишу. Пиши мне строки. Будем мы теперь далеки.
Я тобой — в горючем токе. Ты, вдали, зажжешься — мной».

Тинатин сказала: «Взгляда солнцесветлая услада.
Правда ль нам расстаться надо? Как оставлю жизнь мою?
Не о днях молю я бога. Лучше смерть пусть глянет строго.
Дней тебе пусть даст он много. Столько, сколько слез пролью».

И, опять, одна другую предавая поцелую,
Делят скорбь они двойную. И оставшаяся здесь
Взор к ушедшей устремляет. Оглянувшись, та сгорает,
К ней свой пламень посылает. Кто рассказ доскажет весь?

Ростеван средь вздохов шумных был безумнее безумных.
Он в сомненьях многодумных изливал кипенье слез.
Тариэль, грустя мечтою, был ущербною луною.
Нежной снежною волною лепестки струились роз.

Тариэля обнимая, царь целует, цвет сжимая.
Говорит: «Виденьем мая был ты здесь и сном весны.
Ты уйдешь — и вот терзанья. В двадцать раз сильней страданья.
Чрез тебя существованье, и тобой мы сражены».

Тариэль при расставанье шлет царю с коня прощанье.
От всеобщего рыданья оросилися луга.
Говорят ему солдаты: «Поспеши к заре, когда ты
До зари идешь». Трикраты грустны нежные снега.

С Автандилом и Фридоном Тариэль спешит зеленым,
Уж вперед идущим лоном, с ними людный караван.
Восемьдесят тысяч смелых вороных коней и белых
Устремляют до пределов тех, иных далеких стран.

И уходит путь-дорога. Хоть людей на свете много,
Нет таких троих у бога. Быть им раз лишь суждено.
Всяк, кто встретится, в мгновенье изъявляет подчиненье.
В вечер — их отдохновенье. И не сливки пьют, вино.

Дар блестящий, дар веселый, Тариэль с женой, как пчелы,
Мед снискали, те престолы, лучезарных семь число.
Пышность этих утешений — отдых им от всех мучений.
Не поймет тот наслаждений, кто не ведал близко зло.

Глянь туда, где эти двое. Что здесь солнце золотое.
Весь народ, в великом рое, здесь приветствует царя.
Бьют в литавры, в барабаны. Кличут трубы. Клики рьяны.
Все на пир великий званы. В этих двух для всех заря.

Приготовили два трона. Автандила и Фридона
Усадили. Волны звона. Восхваление владык.
Все рассказ о них узнали. Все поведаны печали.
Повесть дивную встречали — одобрение и клик.

Под играние свирели веселились, пили, ели.
Свадьбу праздновать умели. Праздник свадьбы — свет сердцам.
Четверым — подарок равный, достоверный, достославный.
А еще рукой державной — дар просыпай беднякам.

Автандила и Фридона хвалят. Честь для них поклона.
«Вы,— им вторят,— оборона». Всех индийцев им почет.
Смотрят все на них с почтеньем. Властным служат с поклоненьем.
Все просторы их хотеньям. Каждый к ним с любовью льнет.

До Асмат, сестре в неволе, разделительнице доли,
Царь индийский молвит: «Боле, чем твоих свершений круг,
Сын отцу и мать для сына не свершит. Так воедино
С нами правь, твоя — седьмина. Нежный с нежным,с другом друг —

Так цари над той седьмою частью. Нам же будь слугою
И, кого своей душою мужем выберешь, возьми».
Пав к ногам его, целует их Асмат: «Тобой ликует
Жизнь моя и торжествует. Службу дав, не отними».

Эти трое, побратимы, подчиненными любимы,
Веселятся. Но уж дымы грусти знает Автандил.
К Тинатин летит мечтами. Уж ни чудо-жемчугами,
Ни горячими конями больше рок ему не льстил.

Тариэль его томленье и к избраннице стремленье
Замечает: «Омраченье вижу сердца твоего.
Тайных семь твоих печалей мне еще восьмую дали.
Счастье было, счастье взяли. Разлучимся, нет его».

И Фридон для удаленья также просит позволенья:
«Я домой хочу. Но мленье сердца — к этому двору
Каждый раз, как, старший, будешь звать меня, слугу пробудишь,
Лань к ручью прийти понудишь в день, дабы унять жару».

Автандилу для Ростена — малых ценных мантий смена
И сосуд, где емкость плена держит яхонты в числе.
«Вот возьми и в послушанье отвези мои даянья».
Молвит тот: «Существованье без тебя — как жизнь во мгле».

Тинатин, как дар священный, от Нестан покров бесценный,
Также плащ воздушно-пенный, лучезарнее зари.
Кто возьмет, тот взял недаром. Ночью солнечным пожаром
Светит. Нет предела чарам. Огнь, откуда ни смотри.

Автандил с коня прощался. С Тариэлем расставался.
В них обоих разгорался пыл расстанного огня.
И от слез индийцев травы влажны — жаль им этой славы.
Автандил сказал: «Отравы мира жалят, жгут меня».

Ехал он с Фридоном рядом. И поздней, меняясь взглядом,
Разлучились. Всяк к отрядам путь направил свой — к своим.
Ждали каждого утехи. Радость полная в успехе.
В край арабский без помехи прибыл тот, кто в нем любим.

Автандил — в красивой силе. И арабы выходили.
Привечали. Тучки плыли и растаяли сполна.
С ней сидел он на престоле. Что желать им было боле?
Свет верховный в этой доле. И корона им дана.

Три властителя друг друга навещали в час досуга.
Их желанья полность круга знали, светлые, во всем.
Устраняя все напасти, расширяли область власти.
Кто чужой захочет части, усмиряли тех мечом.

Их дары — как хлопья снега иль река, что грани брега
Залила. Повсюду — нега. Бедным — помощь, бич — над злом.
И вдова от них богата. И овец сосут ягнята.
Светом вся страна объята. Волк, кормясь, дружит с козлом.

Сказ о них — как сновиденье. Миг в ночи — его явленье.
Отошли, как блеск мгновенья. Век земной чрезмерно мал.
Всё ж они сияли в яви. Я, певец села Рустави,
Из Месхети, песню славе здесь сложил и записал.

Для грузинской я богини, луноликой, чьей святыне
Царь Давид, во всей гордыне блесков солнечных, слуга,
Ей, чьим страхом все объято от Востока до Заката,
Песнь сложил, в ней повесть сжата, для царицы — жемчуга.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. Имя Тинатин, по-видимому, грузинского происхождения, широко распространено в грузинской ономастике (особенно в сокращенной форме — Тина). Древние грузинские лексикографы производили его от слова, обозначающего отблеск солнечных лучей. Имя Автандил некоторые исследователи связывают с арабско-персидской лексикой, например аvtan+ dil, т. е. «сердце родины» (Ю. Абуладзе). Это имя как в полной (Автандил), так и сокращенной форме (Тандила) издревле имеет широкое распространение в грузинской ономастике. Академик Н. Я. Марр считал, что оно возникло на грузинской почве (см.: Марр Н. Я. Грузинская поэма «Витязь в барсовой шкуре». Пг., 1917. С. 428). Будь как бы щедротной твердью. Слово «твердь» здесь означает: небо, т.е. речь идет о высочайшем покровительстве.

2. Шермадин — это имя, по мнению Н. Я. Марра, «буквально значит по-персидски „совесть веры", что вполне соответствует характеристике Шермадина в поэме» (см.: Марр Н. Я. Грузинская поэма «Витязь в барсовой шкуре». Пг., 1917. С. 427).

3. Рог — ему. Автандил передает Шермадину свой рог — сигнальный инструмент во время охоты и сражений.

4. Имя Тариэля некоторые исследователи связывают с персидским «Шахриар» (Н. Я. Марр), некоторые же—с персидским «Дариэл», означающим «царь-герой» (Ю. Абуладзе). Уже в одной грузинской хронике IX в. упоминается сокращенная форма этого имени — «Тарика». Аналогичная краткая форма — «Тария» встречается и в тексте Руставели. Гумны цеп ни разу не пробил, т. е. цеп для обмолотки зерна не касался площадки со злаками. Эта метафора означает, что уединенная жизнь Тариэла была недоступна какому-либо постороннему вмешательству. Мы должны давать прошенье, и не раз, а до семи. См. ниже примеч. к сказу 4 ( в переводе Петренко). Семь планет. В средневековой мусульманской космогонии небо представлялось разделенным на семь движущихся сфер (одна внутри другой), каждая из которой управлялась Солнцем, Луной и пятью известными в то время планетами: Меркурием (Утарид), Венерой (Зухра), Марсом (Маррих), Юпитером (Муштари), Сатурном (Кейван). Считалось, что за этими сферами находились еще две непланетарные сферы, за которыми следует «неподвижное небо». Гиацинт горит прекрасно. Но хочу эмали страстно. Т. е. красному (или розовому) цвету гиацинта Автандил предпочитает небесно-голубой цвет эмали.

5. Имя Нестан-Дареджан связывают с персидским выражением «нист андаре-джехан», что означает: «нет подобной (красавицы) в мире» (Марр Н. Я. Грузинская поэма «Витязь в барсовой шкуре». Пг., 1917. С. 428).

6. Стало ныне цвет шафрана, т. е. желтым или светло-коричневым.

15. Фридон (Придон) — широко распространенное на Востоке имя, в частности в персидской классической литературе.

17. На девятом небе, т. е. на вершине мироздания, рядом с богом. См. выше примеч. к сказу 4 (к словам «семь планет»).

21. Мысль Платона: «Ложь двуличья—порчи лоно и для тела и души». В диалогах «Критон» и «Горгии» древнегреческий философ Платон (427—347 до н. э.), чьи идеи были широко известны в средневековой Грузии, утверждал, что справедливость является благом, а ложь — своего рода болезнью души. Потоки — путы: часть возьми ты на мосты. Это предложение объясняется тем, что строительство мостов считалось богоугодным делом.

23. Скаты — здесь: порода рыб.

28. В град царя морей — в Гуланшаро, царем которого был Мелик-Суркхави.

41. Жемчуг-скаты, т. е. скатный жемчуг — крупный, отборный.

43. По семи идет планетам. В данном случае подразумеваются семь светил: Солнце, Луна и пять известных в средние века планет (см. выше примеч. к сказу 4).

47. Для грузинской я богини — для Тамар.

ПЕРЕВОД Н. А. ЗАБОЛОЦКОГО

В предисловии к двухтомнику своих переводов грузинской классической поэзии Николай Алексеевич Заболоцкий (1903 — 1958) писал:«Поэт Симон Чиковани еще в довоенное время познакомил меня с Грузией, ее историей и культурой и привлек мое внимание к ее литературе. Он редактировал мой перевод поэмы Руставели и в течение многих лет помогал мне своими советами и многочисленными указаниями».[10] Действительно, Заболоцкий серьезно занимался вопросами грузинской культуры, часто приезжал в Грузию и долго там оставался, изучал ее природу, ее историю, ее литературу, жизнь и быт ее народа, дружил с грузинскими писателями и учеными, пользовался их советами и консультациями. Не случайно переводы Заболоцкого как классической, так и современной грузинской поэзии в целом выполнены с большим знанием дела, на высоком художественном уровне. Предметом особого увлечения Заболоцкого был «Витязь в тигровой шкуре». Еще в 1937 г. он опубликовал свой перевод поэмы в сокращенной обработке для юношества.[11] Готовясь к этой публикации, Заболоцкий, в частности, писал поэту Тициану Табидзе: «Я должен буду связаться с Институтом Руставели и с людьми, подготовляющими его юбилей. Необходимо подышать воздухом Грузии и почувствовать Руставели на его родине».[12] В дальнейшем Заболоцкий вдохновенно продолжал трудиться над поэмой Руставели, и только через 20 лет (после создания текста для юношества) он выпустил ее полный поэтический перевод.

Несомненно, что и Симон Чиковани (1902—1966) и Николай Заболоцкий в нужных случаях обращались к подстрочнику известного руствелолога и переводчика С. Г. Иорданишвили (1898—1953). Заболоцкий прямо об этом говорит в упомянутом выше письме к Т. Табидзе: «Наш друг Микола Бажан... завещает мне свой подстрочник (Иорданишвили) с транскрипцией».[13] До 1966 г. подстрочник этот ходил по рукам в машинописном виде. В 1966 г. он появился в печати, предварительно подвергнувшись редактуре.[14] Тем более странно, что у Заболоцкого отсутствуют 10 безусловно руставелиевских строф, имеющихся как в подстрочнике Иорданишвили, так и в грузинских изд. поэмы. Это строфы 110, 124, 298 — 299, 366, 408, 480, 1013 — 1014, 1164 (по печатному подстрочнику Иорданишвили). В качестве примера сошлемся на три строфы (123 — 125) из подстрочника Иорданишвили (им предшествует рассказ о том, как Тинатин впервые позвала к себе Автандила, узнав от отца о чужеземном загадочном витязе:

Хмуро она (Тинатин) сидела под пурпурным покрывалом;
Спокойно и тихо предложила она Автандилу сесть.
Раб поставил ему дорогую скамью, сел он скромно и почтительно.
Вблизи взирал он на лик ее, полный великой радости.

Дева молвила: «Я боюсь рассказать об этом,
Хотела умолчать о том, чего не могу снести,
Но знаешь ли ты, почему тебя пригласила сюда,
Почему я сижу хмурая и печальная, с затуманенным рассудком?»

Витязь молвил: «Как смею я говорить об ужасающем?
Когда луна встречается с солнцем, она идет на убыль, блекнет.
Я более не способен мыслить здраво, я сомневаюсь в себе самом,
Сами поведайте мне, что вас угнетает или чем можно вас исцелить».
 
Цитированному тексту соответствуют следующие две строфы текста Заболоцкого:

Но мрачна была царица под прозрачною фатою.
Нежным голосом, однако, приказала сесть герою.
Подал стул ему невольник. Сев, поник он головою
И, лицом к лицу с любимой, упивался красотою.

Витязь молвил: «Что скажу я, коль душа твоя мрачна?
Говорят, при встрече с солнцем потухает и луна.
Я не в силах больше мыслить, словно есть на мне вина.
Чем, скажи, тебя утешу? Чем ты ныне смущёна?»

Таким образом, в переводе налицо текстуальный пробел, пробел тем более досадный, что он искажает смысл ситуации. Строфа «Витязь молвил...» — прямой ответ на вопрос царицы («Но знаешь ли ты, почему тебя пригласила сюда...» и т. д.). Однако как мог учтивый рыцарь и царедворец первым заговорить в присутствии царицы (без ее разрешения или не в ответ на заданный ему вопрос) да еще разглагольствовать о своем душевном состоянии? Диалог между царицей и царедворцем у Заболоцкого завязывается немотивированно, нелогично. Строфа 124—крайне необходимый элемент текста. Примерно такое же значение имеют и остальные отсутствующие у Заболоцкого строфы из подстрочника Иорданишвили. В перевод Заболоцкого включен финальный эпизод «Витязя», так называемый «Сказ об индо-хатайцах» (возвращение Тариэла и Нестан-Дареджан в Индию и изгнание хатайцев). В сюжетном отношении этот эпизод вполне уместен, однако некоторые исследователи считают, что он не принадлежит Руставели.

Первое полное издание поэмы в переводе Заболоцкого вышло под редакцией Симона Чиковани в Москве в 1957 г. Вскоре перевод появился в составе издания «Грузинская классическая поэзия в переводах Н. Заболоцкого» (Тбилиси, 1958. Т.I), причем в основу перевода на этот раз легла пространная редакция поэмы. Именно этот текст и печ. в наст. издании. Читателю дается, таким образом, возможность ознакомиться с творением Руставели как в краткой (Бальмонт, Петренко), так и в пространной редакциях. Последующие издания перевода Заболоцкого таковы: М., 1962 / Предисловие И. Абашидзе; М., 1966; М.; Л., 1966 / Вступ. статья С. Цаишвили (Б-ка поэта, МС); Тбилиси, 1966; М., 1969 / Вступ. статья И. Абашидзе, примеч. С. Цаишвили (Б-ка всемирной литературы); Тбилиси, 1975 / Предисловие И. Абашидзе, словарь С. Цаишвили (богато оформленное изд.); М.; Л., 1977 / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. А. Г. Барамидзе (Б-ка поэта, БС); Тбилиси, 1983 / Предисловие И. Абашидзе, примеч. С. Цаишвили; М., 1984 / Вступ. статья И. Абашидзе.

Вступление. Лев, служа Тамар-царице, держит меч ее и щит. См. примеч. к вступлению (в переводе Бальмонта). Перевод Заболоцкого неточен в оригинале: «Льву царицы Тамар приличествует копье, щит и меч».

[1] П. Н. Берков предложил еще одно название поэмы — «Шкура тигрицы» («барса»), которое, по его мнению, «глубже, философичнее и поэтичнее»; кроме того, образом «барсовой кожи» (или «шкуры тигрицы») Руставели якобы предвосхитил знаменитый образ «шагреневой кожи» Бальзака (см.: Берков П.Н. О композиции «Витязя в тигровой шкуре» // «Лит. Грузия». 1964, № 9. С. 70 — 78). Можно еще спорить о том, как передать по-русски «вепхи»  —  в значении «барса» («пантеры») или «тигра», но совершенно бесспорно единственно возможное значение второй половины композита  —  «ткаосани» — «носящий шкуру» («кожу»),

[2] Руставели Ш. Носящий барсову шкуру: Грузинская поэма XII века / Перевод К. Д. Бальмонта. Париж, 1933. С. XX. Упомянутый здесь английский перевод поэмы Руставели издан в Лондоне в 1912 г. под редакцией, со вступ. статьей и примеч. Оливера Уордропа.

[3] См.: Андгуладзе Л, Бальмонт и Грузия. Тбилиси, 1972, С. 176.

[4] Сводку данных о работе Бальмонта над переводом поэмы и его грузинских связях см. в коммент. к изд.: Бальмонт К. Д. Стихотворения / Вступ. статья, составление, подгот. текста и примеч. Вл. Орлова. Л., 1969. С.659 — 660. Бальмонту как переводчику Руставели посвящены след. статьи и публикации: Из писем К. Бальмонта о переводе «Витязя в тигровой шкуре»//«Лит. Грузия». 1957, №6. С. 112 — 116; Дондуа М. К. Бальмонт на уроках грузинского языка // «Лит. Грузия». 1962, № 9. С. 91 — 92; Балуашвили В. В содружестве с переводчиком поэмы Руставели//«Лит. Грузия». 1963, №12.С.87—91; Бальмонт-Бруни Н. Бальмонт и Грузия // «Лит. Грузия». 1966, № 9/10. С. 113 — 121; Табидзе Т. Бальмонт и Грузия//«Лит. Грузия». 1967, № 6. С. 61 — 62; Публикация писем Бальмонта//Там же. С. 66 — 71. См. также публикацию статьи: Бальмонт К. Шота Руставели и другие мировые гении как певцы любви//«Дружба народов». 1966, № 9. С. 203 — 209.

[5] Предисловие Бальмонта к этому изд. написано во Владивостоке и датировано 24 апреля 1916 г.

[6] См.: Барамидзе А. Из истории одного перевода поэмы Руставели на русский язык // Очерки и исследования из истории грузинской литературы. Тбилиси, 1975. Т. 6. С. 96.

[7] Издание Юбилейного комитета при Совнаркоме ССРГ

[8] См.: Иорданишвили С. Г. Русский перевод Бальмонта «Носящий барсову шкуру». Тбилиси, 1964. С. 28 (на груз. яз.).

[9] Чилачава Р. П. Петренко — переводчик «Витязя в тигровой шкуре». Тбилиси, 1984. С. 42 — 43, 51 — 52.

[10] Грузинская классическая поэзия в переводах Н. Заболоцкого. Тбилиси, 1958. Т. 1. С. 3.

[11] Руставели Ш. Витязь в тигровой шкуре / Перевел с грузинского и для юношества обработал Николай Заболоцкий. М.; Л.; 1937.

[12] «Деятели русской культуры о Шота Руставели». Тбилиси, 1966. С. 68.

[13] М. Бажан перевел «Витязя в тигровой шкуре» на украинский язык.

[14] Руставели Ш. Витязь в тигровой шкуре / Подстрочный перевод с грузинского С. Иорданишвили. Подстрочный перевод сверен с оригиналом, исправлен и отредактирован Комиссией в составе Ш. Апхаидзе, Л. Каландадзе, М. Заверина и А. Беставашвили. Тбилиси, 1966.





ШОТА РУСТАВЕЛИ

ВИТЯЗЬ В ТИГРОВОЙ ШКУРЕ

Перевод Н.А.Заболоцкого

Содержание:

Вступление

1. Начальная повесть о Ростеване, царе аравийском

2. Аравийский царь встречает витязя в тигровой шкуре

3. Указ Автандила его подданным

4. Автандил уезжает на поиски витязя в тигровой шкуре

5. Повесть о жизни Тариэла, рассказанная Автандилу при первой встрече

6. Повесть о любви Тариэла, впервые полюбившего

7. Первое послание Нестан-Дареджан возлюбленному

8. Первое послание Тариэла возлюбленной

9. Послание Тариэла к хатавам и свидание его с возлюбленной

10. Ответ Рамаза и поход Тариэла на хатавов

11. Послание Тариэла царю индийскому и возвращение его на родину

12. Послание Нестан-Дареджан к ее возлюбленному

13. Послание Тариэла возлюбленной и сватовство Нестан-Дареджан

14. Приезд хорезмийского царевича и гибель его от руки Тариэла

15. Тариэл узнает о похищении Нестан-Дареджан

16. Встреча Тариэла с Нурадин-Фридоном

17. Тариэл помогает Фридону победить врага

18. Рассказ Фридона о Нестан-Дареджан

19. Возвращение Автандила в Аравию

20. Просьба Автандила о новой поездке и разговор вазира с царем

21. Бес-еда Автандила с Шермадином перед вторым, тайным, его отъездом

22. Завещание Автандила царю Ростевану

23. Молитва Автандила перед отъездом

24. Ростеван узнает о тайном отъезде Автандила

25. Второй, тайный, отъезд Автандила к Тариэлу

26. Автандил в поисках Тариэла. Плач его и стенание

27. Автандил находит Тариэла во второй раз

28. Рассказ Тариэла о том, как он убил льва и тигрицу

29. Возвращение витязей в пещеру и свидание их с Асмат

30. Отъезд Автандила к Фридону, правителю Мульгазанзара

31. Прибытие Автандила к Фридону после разлуки его с Тариэлом

32. Отъезд Автандила на поиски Нестан-Дареджан

33. Прибытие Автандила в приморский город Гуланшаро

34. Встреча Автандила с Фатьмою

35. Фатьма влюбляется в Автандила

36. Любовное послание, написанное Фатьмой Автандилу

37. Ответ Автандила и встреча его с чачнагиром

38. Автандил убивает чачнагира

39. Фатьма рассказывает Автандилу историю Нестан-Дареджан

40. Фатьма спасает Нестан-Дареджан и рассказывает о ней Усену

41. Усен выдает Нестан-Дареджан царю морей

42. Повесть о пленении Нестан-Дареджан каджами, рассказанная Фатьмой Автандилу

43. Послание Фатьмы к Нестан-Дареджан

44. Послание Нестан-Дареджан к Фатьме

45. Послание Нестан-Дареджан к возлюбленному

46. Послание Автандила к Фридону

47. Отъезд Автандила из Гуланшаро и встреча его с Тариэлом

48. Отъезд витязей к Фридону

49. Совет витязей у крепости Каджети

50. Взятие Каджети и освобождение Нестан-Дареджан

51. Прибытие Тариэла к царю морей

52. Прибытие Тариэла в царство Фридона

53. Свадьба Тариэла и Нестан-Дареджан, устроенная царем Нурадин-Фридоном

54. Тариэл возвращается к пещере и видит свои сокровища

55. Свадьба Автандила и Тинатин, устроенная царем арабов

56. Тариэл узнает о смерти индийского царя

57. Прибытие Тариэла в Индию и покорение хатавов

58. Свадьба Тариэла и Нестан-Дареджан

Заключение

Примечания



 
ВСТУПЛЕНИЕ

Тот, кто силою своею основал чертог вселенной,
Ради нас украсил землю красотою несравненной.
Животворное дыханье даровал он твари бренной.
Отражен в земных владыках лик благословенный.

Боже, ты единый создал образ каждого творенья! его
Укрепи меня, владыка, сатане на посрамленье!
Дай гореть огнем миджнура до последнего мгновенья!
Не карай меня по смерти за былые прегрешенья!

Лев, служа Тамар-царице, держит меч ее и щит.
Мне ж, певцу, каким деяньем послужить ей надлежит?
Косы царственной — агаты, ярче лалов жар ланит.
Упивается нектаром тот, кто солнце лицезрит.

Воспоем Тамар-царицу, почитаемую свято!
Дивно сложенные гимны посвящал я ей когда-то.
Мне пером была тростинка, тушью — озеро агата.
Кто внимал моим твореньям, был сражен клинком булата.

Мне приказано царицу славословить новым словом,
Описать ресницы, очи на лице агатобровом,
Перлы уст ее румяных под рубиновым покровом –
Даже камень разбивают мягким молотом свинцовым!

Мастерство, язык и сердце мне нужны, чтоб петь о ней.
Дай мне силы, вдохновенье! Разум сам послужит ей.
Мы прославим Тариэла, утешителя людей,
Трех героев лучезарных, трех испытанных друзей.

Сядем, братья, и восплачем о несчастном Тариэле!
Скорбь о нем копьем печали ранит сердце мне доселе.
Это древнее сказанье я, чье имя Руставели,
Нанизал, как цепь жемчужин, чтоб его стихами пели

Страсть любви меня, миджнура. к этой повести склонила:
Та, кому подвластны рати, для меня светлей светила.
Пораженный ею в сердце, я горю в огне горнила.
Коль не сжалится светило, ждет безумного могила.

Эта повесть, из Ирана занесенная давно,
По рукам людей катилась, как жемчужное зерно.
Спеть ее грузинским складом было мне лишь суждено
Ради той, из-за которой сердце горестью полно.

Ослепленный взор безумца к ней стремится поневоле.
Сердце, сделавшись миджнуром, в отдаленном бродит поле.
Пусть она спасет мне душу, предавая плотской боли!
Как воспеть мне трех героев, если сил не станет боле?

Что кому дано судьбою — то ему и утешенье:
Пусть работает работник, воин рубится в сраженье,.
Пусть, безумствуя, влюбленный познает любви лишенья—
Не суди других, коль скоро сам боишься поношенья!

Стихотворство — род познанья, возвышающего дух.
Речь божественная с пользой услаждает людям слух.
Мерным словом упиваться может каждый, кто не глух....
Речь обычная пространна, стих же краток и упруг.

Испытаньем иноходцу служит дальняя дорога,
Игроку — удар искусный, если мяч рассчитан строго.
Для певца же дело чести — ширь стихов, богатство слога.
Он и сам коня осадит, увидав, что речь убога.

Если вдруг в стихотворенье речь становится невнятна,
Увидав свою ошибку, он попятится обратно
Присмотреться к стихотворцу и полезно и приятно:
И, геройски в мяч ударив, победит неоднократно!.....
Кто два-три стишка скропает, тот, конечно, не творец.
Пусть себя он не считает покорителем сердец.
Ведь иной, придумав глупость, свяжет рифмою конец
И твердит, как мул упрямый: «Вот искусства образец!»

 Небольшой стишок—творенье стихотворца небольшого,
Не захватывает сердца незначительное слово.
Это жалкий лук в ручонках у стрелочка молодого:
Крупных он зверей боится, бьет зверушек бестолково.

Мелкий стих подчас пригоден для пиров, увеселений,
Для любезностей веселых, милых шуток, развлечений.
Если он составлен бойко, он достоин одобрений.
Но певец лишь тот, кто создан для значительных творений..

Надо, чтобы стихотворец свой талант не расточал,
Чтоб единственно любимой труд упорный посвящал.
Пусть она в стихах искусных, пламенея, как кристалл,
Удостоится созвучий музыкальных и похвал.

Той, кого я раньше славил, продолжаю я гордиться.
Я пою ее усердно, мне ли этого стыдиться!
Мне она дороже жизни, беспощадная тигрица.
Пусть, не названная мною, здесь она отобразится!

Есть любовь высоких духом, отблеск высшего начала.
Чтобы дать о ней понятье, языка земного мало.
Дар небес, она нередко нас, людей, преображала
И терзала тех несчастных, чья душа ее взалкала.

Объяснить ее не в силах ни мудрец, ни чародей,
Понапрасну пустословы утомляют слух людей.
Но и тот, кто предан плоти, подражать стремится ей,
Если он вдали страдает от возлюбленной своей.

Называется миджнуром у арабов тот влюбленный,
Кто стремится к совершенству, как безумец исступленный.
Ведь один изнемогает, к горним высям устремленный,
А другой бежит к красоткам, сластолюбец развращенный.

Должен истинно влюбленный быть прекраснее светила,
Для него приличны мудрость, красноречие и сила,
Он богат, великодушен, он всегда исполнен пыла...
Те не в счет, кого природа этих доблестей лишила.

Суть любви всегда прекрасна, непостижна и верна,
Ни с каким любодеяньем не равняется она:
Блуд — одно, любовь — другое, разделяет их стена.
Человеку не пристало путать эти имена.

Нрав миджнура постоянен: не чета он блудодею,
Верен он своей любимой и скорбит в разлуке с нею.
Будь любимая сурова — он и так доволен ею...
В мимолетных поцелуях я любви не разумею.

Не годится звать любовью шутки взбалмошные эти.
То одна у ветрогона, то другая на примете.
Развлекаться столь беспечно лишь дурные могут дети.
Долг миджнура: если нужно, обо всем забыть на свете.

У влюбленного миджнура свой единственный закон:
Затаив свои страданья, о любимой грезит он.
Пламенеет он в разлуке, беспредельно исступлен,
Подчиняется смиренно той, в которую влюблен.

Тайну раненого сердца не откроет он другому.
Он любимую позорить не захочет по-пустому,
Он свои скрывает чувства, он к ее не ходит дому,
Он за счастье почитает эту сладкую истому.

Трудно верить в человека, коль о милой он бормочет.
Сам себе он вред приносит,— что ж он попусту хлопочет?
Чем он милую прославит, если тут же опорочит?
Почему он сердцу милой причинить страданье хочет?

Не пойму я: чем притворство привлекает сумасброда?
Если он не любит деву, разве нет ему исхода?
Почему ж ее он хочет запятнать в глазах народа?
Но злодею злое слово слаще сахара и меда!

Плач миджнура о любимой — украшенье, не вина.
На земле его скитанья почитают издавна.
И в душе его и в сердце вечно царствует одна,
Но толпе любовь миджнура открываться не должна.


1. НАЧАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ О РОСТЕВАНЕ,
ЦАРЕ АРАВИЙСКОМ

Жил в Аравии когда-то царь от бога, царь счастливый,
Ростеван, искусный воин и владыка справедливый.
Снисходительный и щедрый, величавый и правдивый,
Был он грозный полководец и мудрец красноречивый.

Кроме дочери, владыка не имел другого чада.
Дочь его звездой сияла и была ему отрада.
Славных витязей царевна с одного пленяла взгляда.
Чтоб воспеть ее достойно, мудрецов немало надо.

Тинатин ей дали имя. Лишь царевна подросла
И затмила свет светила блеском юного чела,
Царь собрал своих вазиров, знатоков добра и зла,
И завел беседу с ними про высокие дела.

Царь сказал: «Когда под старость сохнет роза, увядая,
Вместо этой старой розы расцветает молодая.
Вот и я не вижу света, меркнет взор, изнемогая.
Справедливого совета жду от вашего ума я.

Жизнь моя к концу подходит, старость хуже всякой боли.
Завтра, если не сегодня, я умру по божьей воле.
Для чего и свет, коль мрака не избегнуть в сей юдоли!
Пусть же дочь, мое светило, воцарится на престоле».

Но вазиры отвечали: «Царь, с ущербною луной,
Как бы звезды не сияли, не сравниться ни одной.
Увядающая роза дышит слаще молодой.
Что ж ты сетуешь на старость и зовешь ее бедой?

Нет, не вянет наша роза, не тверди нам, царь, об этом!
Но совет твой, даже худший, не чета другим советам.
Делай так, как ты задумал, коль другой исход неведом.
Пусть воссядет на престоле та, чей лик сияет светом!

Хоть и женщина, но богом утверждается царица.
Мы не льстим: она способна на престоле потрудиться.
Не напрасно лик царевны светит миру, как денница:
Дети льва равны друг другу, будь то львенок или львица».

Сын вельможи-полководца, сам прославленный спаспет,
Автандил-военачальник был в расцвете юных лет.
Стройный станом, почитался он соперником планет,
Но ресницы солнцеликой довели его до бед.

Затаив, любовь к царевне, он страдал, испепеленный.
Розы щек его бледнели в тишине уединенной,
И росло при каждой встрече пламя страсти затаенной...
Сколь достоин сожаленья унывающий влюбленный!

В день, когда решилось дело с солнцеликою царевной,
Боль души его сменилась светлой радостью душевной.
Он сказал: «Теперь всё больше, с каждой встречей ежедневной
Буду я освобождаться от судьбы моей плачевной».

Ростеван по всей державе разослал такой указ:
«Тинатин на царском троне будет править вместо нас.
Пусть она сияет миру, словно царственный алмаз!
Дочь-царицу славословить приходите в добрый час!»

И сошлись к царю арабы, и приехали вельможи,
И Сограт, вазир любимый, с Автандилом прибыл тоже,
И, когда они воздвигли трон, устроенный пригоже,
Весь народ сказал в восторге: «Нет цены ему, о боже!»

И когда на трон царевну царь возвел пред всем собором,
И когда ее венчал он дивным царственным убором,—
С царским скипетром, в короне, восхваляемая хором,
На людей смотрела дева вдохновенно-кротким взором.

И склонились перед нею все собравшиеся ниц,
И признали эту деву величайшей из цариц,
И ударили кимвалы, и, как крылья черных птиц,
Все в слезах, затрепетали стрелы девичьих ресниц.

Ей казалось: трон отцовский отдан ей не по заслугам,
Потому в слезах томился садик роз, взращенный югом.
Царь сказал: «Отцы и дети, мы царим здесь друг за другом.
Не отдав тебе престола, был бы я убит недугом!

Не томись напрасно, дочка! — он просил, увещевая. —
Ты теперь надежда наша, отдал все тебе права я.
Аравийская царица, будь правительницей края,
Мудро, скромно, прозорливо государством управляя.

Как бурьяну, так и розам солнце светит круглый год, —
Будь и ты таким же солнцем для рабов и для господ.
Царской щедростью и лаской привлеки к себе народ,
Помни: море не иссякнет, расточая бездны вод.

Щедрость — слава государей и премудрости основа.
Дивной щедростью владыки покоряют даже злого.
Есть и пить любому нужно, в том не вижу я плохого.
Что припрячешь— то погубишь, что раздашь — вернется снова».

Поучениям отцовским дочь послушная внимала,
Светлым разумом без скуки в наставленья проникала.
Царь устроил пир веселый, веселился сам немало,
Солнце дивной красотою юной деве подражало,

И царица повелела вызвать дядьку-пестуна:
«Под печатями твоими сохраняется казна.
Сундуки открой с деньгами и очисти их до дна:
Дочь царя, своим богатством поделиться я должна».

Раздала всё то царица, что своим считала сроду.
Всем — и знатным и незнатным — поприбавилось доходу.
Дева так и говорила: «Пусть родителю в угоду
Ныне всё мое богатство будет роздано народу.

Открывайте кладовые, отпирайте все подвалы!
Выводи коней, конюший! Выносите перлы, лалы!
Ничего не пожалею!» И войска, наполнив залы,
На сокровища царицы устремились, как шакалы.

Как законную добычу завоеванных земель,
Всех коней они угнали, столь лелеемых досель.
И была похожа дева на небесную метель,
Чтоб любой ее дарами мог наполнить свой кошель.

Первый день прошел в забавах. Пили, ели, пировали.
Многочисленные гости властелина окружали.
Вдруг поник он головою, преисполненный печали.
«Что с владыкой приключилось?» — перешептываться стали

Автандил-военачальник с добродетельным Согратом
Во главе иных придворных на пиру сидели рядом.
Увидав отца царицы странной горестью объятым,
«Что с царем?» — они невольно стали спрашивать себя там.

И решили: «Наш владыка стал задумчив не к добру,
Ведь никто не мог обидеть государя на пиру!»
Автандил сказал Сограту: «Эту странную хандру
Постараемся рассеять: нам она не по нутру».

Встал Сограт седобородый, встал воитель, стройный станом,
Подошли они к владыке — каждый с поднятым стаканом, —
Опустились на колени на ковре золототканом,
И Сограт вступил в беседу с престарелым Ростеваном:

«Загрустил ты, царь великий! Взор твой больше не смеется
Что ж, ты прав! В твоих подвалах даже драхмы не найдется.
Дочь твоя свои богатства раздала кому придется.
Лучше б ей не быть царицей, чем с нуждой тебе бороться!»

Оглянувшись на вазира, усмехнулся царь-отец,
Удивился: как он смеет упрекать его, наглец?
«Одолжил меня ты славно, мой прославленный мудрец,
Но ошибся, утверждая, что арабский царь — скупец!

Нет, вазир, не эти мысли доставляют мне мученье!
Стар я стал, уходят годы, чую смерти приближенье.
Кто, скажи, теперь возьмется заменить меня в сраженье?
Кто сумеет в ратном деле перенять мое уменье?

Не дала судьба мне сына. Жизнь моя — сплошная мука.
И хотя привычна стала для меня земная скука,
Сын сравнялся бы со мною, как лихой стрелок из лука...
Лишь отчасти Автандилу впрок пошла моя наука».

Слово царское услышав, улыбнулся Автандил,
Светозарною улыбкой всю долину озарил.
Пред царем потупив очи, был он молод, полон сил.
«Ты чему смеешься, витязь? — царь, нахмурившись, спросил. ─

Разве речь моя безумна и достойна порицанья?»
 — «Государь, — ответил витязь, — дай сперва мне обещанье,
Что меня ты не осудишь за обидное признанье,
Не предашь меня на муки, не придешь в негодованье».

Милой дочерью поклявшись, что, как солнце, пламенела,
Царь сказал: «Не бойся, витязь, говори мне правду смело».
 — «Царь, — сказал отважный витязь, — предан я тебе всецело,
Но напрасно ты кичишься, недостойно это дело!

Я, твой верный полководец, только пыль у царских ног,
Но пускай решает войско, кто искуснее стрелок.
Выходи ж на состязанье, государь, и, видит бог,
Лук и стрелы нас рассудят и дадут тебе урок».

Царь воскликнул: «Я с тобою говорю не для забавы.
Коль со мной ты спор затеял, не уйдешь ты от расправы!
Мы в свидетели поставим лучших воинов державы,
Поле быстро обнаружит, кто из нас достоин славы».

Так они договорились в этот вечер меж собою.
Царь шутил и улыбался, расположенный к герою.
В заключение решили: кто не справится с стрельбою,
Тот проходит трое суток с непокрытой головою.

И приказ владыка отдал: «Пусть двенадцать верных слуг
Подают мне стрелы в поле, всюду ездят для услуг,
Пусть они сочтут добычу, объезжая лес и луг.
Автандилу их заменит Шермадин, слуга и друг».

И загонщикам велел он: «Рассыпаясь цепью длинной,
Ваше дело — из трущобы гнать на нас косяк звериный».
И бойцов на состязанье пригласил он всей дружиной,
И закончил пир веселый, и расстался с чашей винной.

В золотой чалме, в оружье, как лилея, строен станом,
На рассвете прибыл витязь ко дворцу за Ростеваном.
С высоко подъятым ликом, светозарным и румяным,
На коне он красовался в одеянье златотканом.

Скоро выехал владыка, для охоты снаряжен.
Луг, назначенный заране, был народом окружен.
Вдалеке звучали крики — начался звериный гон,
И стрелки схватили луки, как предписывал закон.

Царь двенадцати любимцам приказал: «Вперед, за мною!
Лук держите наготове, приготовьте стрелы к бою!
Подсчитайте, сколько дичи я убью моей рукою!»
Между тем лесные звери приближались к зверобою.

Многочисленное стадо появилось в отдаленье,
На охотников бежали серны, лани и олени.
Царь и витязь их встречали градом стрел, не зная лени.
Созерцая их проворство, люди были в изумленье.

Пыль, поднявшаяся к небу, солнце кутала во мглу,
Кровь лилась вокруг рекою, пот струился по челу.
Но любой из нападавших за стрелою слал стрелу,
И нельзя укрыться было ни оленю, ни козлу.

Поле быстро проскакали, всё зверье поразогнали,
Многих насмерть уложили, землю кровью запятнали.
«Кипарис в садах эдемских! Есть другой такой едва ли!» —
Так о витязе твердили те, кто спор их наблюдали.

Поле кончилось, за полем поднимался лес дремучий,
Вдалеке торчали скалы, громоздясь на кручу кручей.
Звери прянули в трущобу, там их спас счастливый случай,
Ибо в чаще их настигнуть даже конь не мог могучий.

Царь, усталый, но довольный, возгласил: «Моя взяла!»
Автандил не соглашался, отирая пот с чела.
Услыхав их спор веселый, к ним дружина подошла.
Царь сказал: «Без всякой лести расскажите, как дела?»

«Государь, — сказали слуги — чтоб тебе не заблуждаться,
Знай, что с юным Автандилом ты не можешь состязаться.
Мы помочь тебе не в силах, мы обязаны признаться,
Что от стрел его оленям было некуда деваться.

Двадцать раз по сто животных мы за вами прикололи,
Только счет у Автандила штук на двадцать будет боле.
Он без промаха стреляет, ты же, царь, помимо воли,
Много стрел своих напрасно разметал на этом поле».

Царь забавной схваткой в нарды посчитал событье это.
Был ему успех питомца слаще солнечного света.
Соловей не любит розу так, как он любил спаспета.
И печаль его исчезла, и душа была согрета.

Оба сели под деревья, дали воинам сигнал.
И войска, как строй колосьев, устремились на привал,
И двенадцать слуг царевых, каждый строен и удал,
Наблюдали за рекою и за выступами скал.

2.АРАВИЙСКИЙ ЦАРЬ ВСТРЕЧАЕТ ВИТЯЗЯ
 В ТИГРОВОЙ ШКУРЕ

Вдруг заметили арабы чужестранца молодого.
Опечаленный, держал он за поводья вороного.
Крупным жемчугом сверкало снаряженье верхового,
Роза инеем покрылась, как от ветра ледяного.

Облаченный в шкуру тигра и в такой же шапке странной,
Он сидел и горько плакал, этот витязь чужестранный.
Толщиной в мужскую руку, плеть его была чеканной.
«Что за странное виденье!» — думал царь со всей охраной.

Наконец, чтобы знакомству положить скорей почин,
Своего раба отправил за пришельцем властелин.
Но струился дождь хрустальный из агатовых стремнин,
И не смог ни слова молвить, подскакав, простолюдин.

Произнесть не мог ни слова чужеземцу раб смущенный.
Наконец, придя в сознанье, он воскликнул, восхищенный:
«Царь велел!..» И вновь умолкнул, безгранично удивленный.
Но его не видел даже витязь тот иноплеменный.

Ничего не слышал витязь и не понял этой речи.
Невдомек страдальцу было, что войска шумят далече.
Сердце в пламени пылало, тихо вздрагивали плечи,
Кровь мешалась со слезами, как на поле грозной сечи.

Ум его витал далёко, грез не в силах отряхнуть.
И, когда его посланец пригласил с собою в путь,
Не сказал ни слова витязь, только слезы лил на грудь,
Не хотела эта роза уст прекрасных разомкнуть.

И посланец к Ростевану возвратился без ответа:
«Царь, не хочет этот витязь слышать царского привета,
Ослепил мои глаза он блеском солнечного света,
Только время потерял я, не вини меня за это».

Удивился царь и в гневе приказал немедля слугам:
«Поезжайте все двенадцать, каждый с палицей и луком!
Если этот незнакомец не ответит мне ни звуком,
В плен его возьмите силой и воздайте по заслугам».

Вот рабы, гремя оружьем, к незнакомцу подошли,
И очнулся этот витязь, сын неведомой земли.
Оглянулся он внезапно, увидал войска вдали.
«Горе мне!» — сказал, и слезы по лицу его текли.

И смахнул он эти слезы, и отер лицо рукою,
Меч на поясе поправил, лук повесил за спиною,
Сел в седло неторопливо и поехал стороною,
Не послушал, что хотели доложить рабы герою.

Руки воины простерли, задержать его хотели.
Горе, что он с ними сделал! Их враги бы пожалели!
Он валил их друг на друга, как никто другой доселе,
Рассекал по пояс плетью, пробивая в латах щели!

Царь был взбешен, и в погоню полетел другой отряд.
Вьется пыль, несутся кони, латы в воздухе горят.
Витязь снова оглянулся и, мешая с рядом ряд,
Стал рабов метать друг в друга, лютым пламенем объят.

Царь вскочил и с Автандилом поспешил на поле брани.
Стройный станом незнакомец тихо двигался в тумане.
Лик его светился светом, конь ярился, как Мерани.
Приближенье государя заприметил он заране.

Он хлестнул коня, и взвился чудный конь, покорный воле
Седока, и всё исчезло — никого не видно боле:
Ни коня, ни чужестранца... Вознеслись на небо, что ли,
Или в землю провалились — но следы исчезли в поле.

Как их люди ни искали — не нашли. И царский стан
Порешил, что это демон напустил на них дурман.
Люди плакали по мертвым, обмывали язвы ран.
«Час настал, конец веселью! — скорбно молвил Ростеван. —

Видно, богу надоело созерцать мое веселье,
Потому он посылает вслед за радостью похмелье.
Всё мне в тягость, жизнь постыла, как губительное зелье...
Сохрани меня, создатель, как сохранен был досель я!»

И уехал царь, вздыхая, полный горя и заботы,
Никого не пригласил он к продолжению охоты.
Разошлись и те, кто раньше испытал его щедроты.
Говорил один: «Причуда!» А другие: «Прав он, что ты!»

Скрылся царь в опочивальне. Автандил, названый сын,
Возвратившийся с охоты, провожал его один.
Никого из всех домашних не заметил властелин,
Замолчали в знак печали и кимвал и тамбурин.

Приходила дочь-царица, света белого кристальней,
У дворецкого пытала перед той опочивальней:
«Спит иль бодрствует родитель?» — «Возвратясь с охоты дальней,
Государь наш с каждым часом всё становится печальней.

Говорят, ему явилась на охоте вражья сила,
Он скорбит и не внимает утешеньям Автандила».
 — «Я уйду, — сказала дева и потом проговорила: —
Если спросит о царице, доложи, что приходила».

Наконец спросил владыка: «Где же юная луна?
Лишь она, роса живая, исцелит меня одна!»
 — «Государь, — сказал дворецкий, — приходила уж она,
Но, узнав, что ты невесел, удалилась, смущена».

«Ты сходи, — сказал владыка, — и скажи ей, ради бога:
Отчего ты удалилась от отцовского порога?
Приходи скорее, радость, будь родителю подмога,
Расскажу тебе я, дочка, какова моя тревога».

И пришла, не задержалась дочь послушная царева,
Как луна небеснолика, утешать царя готова.
Усадил ее владыка, целовал и нежил снова,
Говорил: «Зачем ты, радость, не пришла ко мне без зова?»

«Государь, когда ты мрачен, — отвечала дочь царя, —
Не войдет к тебе и дерзкий, твой покой боготворя.
Увидав тебя печальным, потухает и заря.
Но полезней вникнуть в дело, чем отчаиваться зря».

«О дитя, — сказал владыка, — в час, когда приходит горе,
Нахожу я утешенье лишь в твоем прекрасном взоре.
Только ты одна сумеешь исцелить меня от хвори
И корить меня не будешь, о моем узнав позоре.

Некий витязь чужестранный повстречался мне в долине,
Лик его, подобный солнцу, не забуду я отныне.
Он сидел и горько плакал по неведомой причине,
Не хотел он с добрым словом подойти к моей дружине.

Увидав, что я разгневан, он помчался на коне.
Я рабов послал вдогонку — он их плетью по спине.
Он, как бес, исчез в пространстве, не вернулся он ко мне.
Наяву ль его я видел, или грезил я во сне?

И внезапно стал мне горек сладкий дар творца вселенной,
Позабылись дни, когда я веселился, как блаженный.
Возмутил мое сознанье этот витязь дерзновенный,
Сколько дней ни проживу я, не утешусь жизнью бренной!»

«Царь, — в ответ сказала дева, — ты мое послушай слово.
Почему судьбу и бога осудил ты столь сурово?
Не того ль клянешь, кто в жизни не лишал тебя покрова?
Благосклонный к человеку не умыслит дела злого!

Ты — владыка над царями! Вот тебе он, мой совет:
Безграничными краями ты владеешь много лет.
Так пошли людей надежных, пусть объедут целый свет.
Пусть узнают, человек он, этот витязь, или нет.

Если он такой же смертный, человек, как мы с тобою, —
Он со временем найдется. Если ж нет, тогда, не скрою,
Был, как видно, это дьявол, нам ниспосланный судьбою
Не томи себя печалью, не терзай себя тоскою!»

И в четыре части света полетели скороходы.
Им сказали: «Будьте смелы, поборите все невзгоды,
Разузнайте, кто тот витязь нам неведомой породы,
В захолустья шлите письма, не скупитесь на расходы»

Целый год гонцы скитались, исходили полземли.
Всех знакомых, незнакомых расспросили, как могли.
Но того, кто знал страдальца, как ни бились, не нашли
И с досадой возвратились, истомленные, в пыли.

«Государь, — они сказали, — мы повсюду побывали,
Но не встретился нам витязь, преисполненный печали.
Ничего о нем доселе чужестранцы не слыхали.
Делай что тебе угодно, но найдешь его едва ли!»

«Ах, — ответил царь, — я вижу, что права была царица:
В сети адские попал я, начал плакать и томиться.
То не витязь был, но дьявол, улетевший, точно птица.
Прочь печали и тревоги! Будем жить и веселиться!»

И опять открылись игры, и сошлись на царский двор
И певцы и лицедеи, услаждающие взор.
Роздал царь даров немало, во дворце устроил сбор, —
Говорят: людей столь щедрых бог не создал до сих пор.

Автандил в своем чертоге, сбросив платье дорогое,
Наслаждался звоном арфы, вспоминая про былое.
Вдруг явился негр-служитель той, чей стан стройней алоэ.
«Солнцеликая, — сказал он, — ждет тебя в своем покое».

И почудилось спаспету, что сбылось его мечтанье,
И облекся он немедля в дорогое одеянье.
В первый раз без посторонних был он призван на свиданье.
Сладко быть вблизи любимой, созерцать ее сиянье!

Не смущаясь, подошел он ко дворцу, красив и смел,
Ради той, из-за которой столько горя претерпел.
Но печальный взор царицы, словно молния, горел,
И луна в его блистанье проклинала свой удел.

Грудь заботливо ей кутал мех прекрасный горностая,
С головы фата спадала, тканью сладостной блистая,
Мрак ресниц впивался в сердце, словно черных копий стая,
Шею локоны лобзали, с плеч коса вилась густая.

Но мрачна была царица под прозрачною фатою,
Нежным голосом, однако, приказала сесть герою.
Подал стул ему невольник. Сев, поник он головою
И, лицом к лицу с любимой, упивался красотою.

Витязь молвил: «Что скажу я, коль душа твоя мрачна?
Говорят, при встрече с солнцем потухает и луна.
Я не в силах больше мыслить, словно есть на мне вина.
Чем, скажи, тебя утешу? Чем ты ныне смущена?»

«Витязь, —  дева отвечала благосклонно и учтиво, —
От меня ты был доселе отдален несправедливо.
И хотя свиданье наше почитаешь ты за диво,
О беде моей великой я скажу тебе правдиво.

Помнишь, как совсем недавно, состязаясь с Ростеваном,.
Повстречался ты на поле с незнакомцем чужестранным?
С той поры о нем я мыслю, плачу в горе непрестанном.
Разыщи его мне, витязь! Поезжай по дальним странам!

И хотя не мог ты видеть до сих пор свою луну,
Знаю я: в уединенье любишь ты меня одну,
Непрестанно слезы точишь, таешь каждую весну,
Что твое томится сердце у меня одной в плену.

Слушай, витязь. Ты обязан мне служить по двум причинам:
Ты, во-первых, славный воин, одаренный духом львиным,
Во-вторых, ты стал миджнуром, подчиняться мне повинным, —
Потому прошу тебя я: незнакомца отыщи нам!

Я люблю тебя безмерно, но любить я буду боле,
Если ты исчадье это победишь на бранном поле.
Дай взрасти цветам надежды в бедном сердце, полном боли!
Знай, мой лев: тебя я встречу, восседая на престоле.

Ты ищи его три года и, напав на верный след,
Возвращайся, победитель, с величайшей из побед.
Не найдешь, так я уверюсь, что его на свете нет,
И отдам тебе навеки непоблекшей розы цвет.

Я клянусь тебе, мой витязь: если выйду за другого,
Будь он даже солнцем мира в виде юноши земного, —
Пусть тогда лишусь я рая! Я и в ад сойти готова!
Хоть пронзи меня кинжалом, не скажу тебе ни слова!»

«О, — воскликнул витязь, — дева, чьи ресницы из агата!
Что скажу тебе на это? Вся душа огнем объята!
Ты меня вернула к жизни, вот за горести расплата!
За тебя, твой раб, пойду я на любого супостата!

Бог тебя подобной солнцу сотворил над миром зла,
Подчинил тебе он в небе все небесные тела.
Оттого твоим щедротам нет ни меры, ни числа,
Оттого в твоем сиянье роза снова ожила!»

Поклялись они друг другу дивной клятвой крепче стали
И, беседуя друг с другом, успокаиваться стали,
И счастливые минуты для влюбленного настали,
Жемчуга из уст открытых, словно молнии, блистали.

Сели вместе, улыбнулись и в лобзании невинном
Обнялись агат с агатом и слились рубин с рубином.
Он сказал: «Лишить рассудка можешь взглядом ты единым,
Лишь мое больное сердце наполняешь духом львиным!»

И расстался с девой витязь, и вернулся он назад.
Озираясь, как безумный, шел он ночью наугад.
На сияющие розы сыпал он хрустальный град,
Обручил он с сердцем сердце, чтобы верным быть стократ.

Говорил он: «О светило! Поражен судьбой коварной,
Я — кристалл, рубин и роза — принимаю цвет янтарный.
Как три года проживу я вдалеке от светозарной?
Изнывая от печали, я умру, неблагодарный!»

Лег на ложе, горько плачет, слезы вытереть не может,
Гнется тополем по ветру, но тоска всё больше гложет.
Лишь задремлет — образ милой сердце снова растревожит,
Вскрикнет витязь и, проснувшись, в двадцать раз печаль умножит.

Так ему знакомы стали муки пламенных сердец.
Жемчуг слез сиял на розе и ласкал ее багрец.
Утром встал он, облачился, кликнул слуг и, наконец,
На коне своем любимом устремился во дворец.

И послал он царедворца к Ростевану с донесеньем:
«Царь, осмелюсь обратиться за твоим распоряженьем.
Славен меч твой, все народы чтут его повиновеньем.
Это должен я напомнить всем соседним поселеньям.

Ныне я идти обязан на противников войною,
Славной вестью о царице положить конец разбою.
Я обрадую покорных, непокорных успокою,
Я пришлю даров немало, лишь дела твои устрою».

И сказал ему владыка, услыхав его слова:
«Лев, от боя уклоняться недостойно званья льва.
Мы обязаны с тобою охранять свои права.
Поезжай, но что мне делать, коль проездишь года два?»

И вошел к владыке витязь, и сказал ему с поклоном:
«Государь, не думал быть я столь высоко восхваленным!
Бог, быть может, озарит мне дальний путь под небосклоном,
И тебя я вновь увижу неизменно благосклонным».

Обнял царь его. как сына, целовал его, вздыхая.
Воспитатель и питомец — есть ли где чета такая?
И покинул в день разлуки Автандил владыку края.
Ростеван мягкосердечный плакал, слезы проливая.

И покинул витязь город и скитался двадцать дней,
Постепенно приближаясь к дальней вотчине своей.
Величавый и отважный, радость мира и людей,
В вечных думах о любимой пламенел он всё сильней.

И когда он, странник, прибыл в пограничные владенья,
Поднесли ему вельможи дорогие подношенья.
Всякий, кто его увидел, расцветал от лицезренья.
Но спешил в дорогу витязь и боялся промедленья.

Здесь, в средине скал природных, где конца не видно кручам,
Славным городом владел он, неприступным и могучим.
Трое суток жил тут витязь, бил зверей в лесу дремучем,
Совещался с Шермадином, верным другом наилучшим.

Шермадин, кого я раньше помянул стихом моим,
Был рабом у Автандила, но воспитывался с ним.
Он не знал, какой печалью славный витязь был томим,
И герой не стал таиться пред наперсником своим.

«Шермадин, — промолвил витязь, — повинюсь чистосердечно,
Виноват я пред тобою: ты служил мне безупречно,
Я ж, любовь мою скрывая, тосковал и плакал вечно.
Ныне я моей любимой обнадежен бесконечно.

Тинатин меня пленила, и нарциссы в день печали
На заснеженные розы слезы жгучие роняли.
Не хотел я, чтобы люди о любви моей узнали,
Но теперь слова надежды скорбь мою уврачевали.

Мне царица повелела: «Тайну витязя открой,
И, когда назад вернешься, буду я твоей женой.
За другого я не выйду, будь он райской купиной!»
Речь ее — бальзам для сердца, истомленного тоской.

Я, владыка твой, обязан власть царя считать верховной
И служить ему повинен, как слуга беспрекословный, —
Это первое. Второе: заключив союз любовный,
Робость в годы испытаний почитаю я греховной.

Из владык и подчиненных только мы друзья друг другу.
Умоляю, окажи мне беспримерную услугу.
На тебя я оставляю все войска и всю округу,
Одному тебе я верю, обреченный на разлуку.

Предводительствуй войсками, охраняй страну от бед,
Узнавай через посланцев, весел царь наш или нет,
Шли ему дары и письма в продолжение трех лет.
Пусть никто в стране не знает, что исчез его спаспет.

На охоте и в сраженьях принимай мое обличье,
Сохраняй три года тайну и блюди благоприличье.
Я еще вернусь, быть может,— слово мне дано девичье.
Не вернусь — простись со мною и оплачь мое величье.

В этот день с печальной вестью ты предстань пред Ростеваном
И во всем ему откройся, как пристало только пьяным.
Расскажи, что я скончался — всем ведь гибель суждена нам, —
И раздай мои богатства неимущим поселянам.

Сам же, в город возвратившись, будь мне преданным вдвойне:
Не забудь меня внезапно, вечно помни обо мне.
Все дела мои устроив, помолись наедине,
Вспоминай о нашем детстве на родимой стороне».

И была для Шермадина эта весть подобна грому,
И заплакал он внезапно, и почувствовал истому.
Он сказал: «Какая радость без тебя рабу простому?
Но мольбы мои напрасны: всё равно уйдешь из дому.

Ты велел мне быть владыкой и вождем твоей дружине.
Разве это мне по силам — заменять тебя отныне?
Как забуду я, что, бедный, ты скитаешься в пустыне?
Лучше я с тобой поеду мыкать горе на чужбине!»

«Нет, — ответил витязь, — должен я поставить на своем:
Коль миджнур бежит в пустыню, он не странствует вдвоем.
Мы ценой великих бедствий дивный жемчуг достаем.
Да погибнет вероломный, умирая под копьем!

С кем я мог, коль не с тобою, поделиться этой тайной?
Мог ли я другим доверить этот труд необычайный?
Укрепляй мои границы, наблюдая за окраиной.
Я еще вернусь, быть может, избежав беды случайной.

Погибают от несчастья и один, и сто за раз.
Одиночество — не гибель, если бог спасает нас.
Коль не справлюсь за три года, плачь по мне в печальный час.
На владение страною я даю тебе указ».

3. УКАЗ АВТАНДИЛА ЕГО ПОДДАННЫМ

Вот указ его: «Вельможи! Воспитатели и дети!
Мужи, преданные сердцем и надежные в совете!
Вы — моих желаний тени, предо мною вы в ответе!
Соберитесь ныне вкупе, чтоб слова услышать эти!

Автандил, ваш прах, пишу я ради вас своей рукою:
На короткий срок расстаться я решил с моей страною,
Предпочел скитанья — пиру, путешествия — покою,
Возложил на лук заботу добывать еду стрелою.

Некий умысел имея, покидаю я страну.
Целый год я пыль скитаний с ног моих не отряхну.
Заклинаю вас: в разлуке чтите заповедь одну —
Охраняйте наше царство, как хранили в старину.

Я владыкою над вами оставляю Шермадина,
И, пока он не узнает, что пришла моя кончина,
Пусть он здесь, лелея розу, будет вам за господина.
Пусть пред ним злодеи тают, как на пламени вощина!

Шермадин, как вам известно, для меня дороже брата,
Вы его, как Автандила, почитайте ныне свято.
Вместе с ним, лишь грянут трубы, сокрушайте супостата.
Не вернусь, так вместе плачьте: велика его утрата».

Изукрасивший посланье столь искусным языком,
В пояс он насыпал злата и на лошадь сел верхом.
«На охоту!» — крикнул витязь, и войска сошлись кругом,
И, не мешкая нимало, он покинул отчий дом.

И велел он на охоте провожатым удалиться:
«Мне помощников не нужно, я хочу уединиться».
И по чаще тростниковой полетел он, точно птица,
И в его царила мыслях Тинатин, его убийца.

Проскакал он через поле и войска вдали оставил,
И никто за ним не гнался и вернуться не заставил.
Не страшился он булата, исполнитель высших правил,
Но, придавлен грузом горя, раны сердца окровавил.

Люди кончили охоту, спохватились: где же он?
И, не видя господина, каждый плакал, поражен,
И великое веселье превратилось в горький стон,
И на розыски помчались ездоки со всех сторон.

«Где ты, лев, надежда наша? — приближенные взывали. —
На кого ты нас покинул?» И гонцов повсюду слали.
Но, увы, не отыскался тот, которого искали,
И в слезах поникло войско, и народ поник в печали.

Шермадин, собрав придворных и иных достойных чести,
Показал указ владыки, и его читали вместе.
С пораженными сердцами все внимали этой вести,
Рвали волосы от горя, уподобленные персти.

И сказали Шермадину: «Хоть сменял он свет на тьму,
Без тебя доверить трона он не мог бы никому.
Как велел нам повелитель, так и быть теперь тому!»
И, признав раба владыкой, поклонились все ему.

4. АВТАНДИЛ УЕЗЖАЕТ НА ПОИСКИ ВИТЯЗЯ В ТИГРОВОЙ ШКУРЕ

Мудрый Эзрос в «Дионосе» нам оставил назиданье:
«Замерзающая роза вызывает состраданье».
Сострадания достоин также тот, кто в дни скитанья,
С милой родиной расставшись, обречен на увяданье.

Всю Аравию проехав за четыре перехода,
Автандил скитался в землях чужестранного народа.
И твердил печальный витязь, увядая год от года:
«Если б я вернулся к деве, миновала бы невзгода!»

Свежий иней пал на розу, и цветок утратил цвет,
Уж хотел себя кинжалом заколоть он в цвете лет...
«Возложил мне мир на плечи не одну, но сотни бед!
Нет, увы, со мною арфы и свирели больше нет!»

Вяла роза, увядала, не согретая светилом,
Но крепился он, чтоб сердцу были горести по силам,
И расспрашивал он встречных, по местам бродя унылым,
И немало их в дороге говорило с Автандилом.

И неслись к морям далеким слезы витязя рекою.
Спать на землю он ложился, подперев щеку рукою.
«Сердце с милой неразлучно,— рассуждал он сам с собою, —
За нее умру без страха, если ведено судьбою!»

По лицу земли скитаясь, бесприютен и убог,
Посетил он за три года каждый малый уголок.
Лишь три месяца осталось, истекал условный срок,
Но напасть на след скитальца Автандил еще не мог.

Удрученный, целый месяц он бродил в краю пустынном,
Изо всех сынов Адама не встречаясь ни с единым.
Страшных бед таких не знали Вис прекрасная с Рамином!
Он же думал лишь о милой, разъезжая по долинам.

Раз, об отдыхе мечтая, он доехал до привала.
На семь дней пути долина перед ним внизу лежала.
У подошвы скал высоких речка мелкая бежала,
К ней с горы леса спускались и трущобы буревала.

Стал считать он на досуге, сколько дней провел в пути,—
Лишь два месяца осталось эти поиски вести!
«Целый мир теперь узнает, как метался я в сети,
Не поправить это горе, новой жизни не найти!»

И задумался он крепко: «Коль ни с чем вернусь я к дому.
Для чего всё это время я потратил по-пустому?
Чем обрадую царицу, погруженную в истому,
Если путь не отыскал я к незнакомцу молодому?

Если ж мне без доброй вести непристойно возвращаться,
Сколько времени я должен по земле еще скитаться?
Будут щеки Шермадина день и ночь в слезах купаться,
И пойдет он к Ростевану, чтоб во всем ему признаться.

Он обязан по условью известить царя и знать.
О моей узнав кончине, будут люди горевать.
После этого смогу ли перед ними я предстать?» —
Так сказал несчастный витязь и задумался опять.

«Справедлива ли, о боже, — он твердил, — твоя десница?
Почему я должен тщетно по лицу земли влачиться?
Вырвал радость ты из сердца, дал в нем горю угнездиться.
Из очей моих до смерти не устанут слезы литься!»

Но потом сказал себе он: «Все ж разумнее терпенье.
Чтоб не сгинуть раньше срока, пересилю огорченье.
Против бога я бессилен, слезы мне не избавленье,
Воля смертного не может повлиять на провиденье.

Но погибель, — продолжал он, — предпочтительней стыда!
Будет день, и предо мною заблестит моя звезда.
Путешественник злосчастный, что скажу я ей тогда?»
И болотистой опушкой он спешил невесть куда.

«Всех людей перевидал я, — говорил себе он снова, —
Но никто мне о пропавшем не сумел сказать ни слова.
Видно, царь не без причины счел его за духа злого.
Для чего же я скитаюсь и горюю бестолково?»

Перебравшись через речку, Автандил поехал чащей
Наводил на сердце скуку шум осоки шелестящей.
Сила рук его иссякла, помутился взор горящий,
Черной порослью покрылся лик унылый и скорбящий.

И решил он возвратиться, надрывая стоном грудь,
И коня в глухие степи поспешил он повернуть.
Без людей он целый месяц продолжал печальный путь,
И охота на животных не влекла его ничуть.

Одичав в сердечной муке, продолжал он жить в томленье,
Но, как всякий сын Адама, вдруг взалкал в уединенье,
И длинней руки Ростома он стрелу пустил в оленя,
И костер в глухой трущобе он развел без промедленья.

Он пастись поставил лошадь и, насытившись дичиной,
Шестерых людей увидел, проезжающих долиной.
«То разбойники,— решил он,— те, что грабят люд невинный,
Кроме них, никто не ездит в этой местности пустынной».

Взяв оружье, поспешил он, чтобы встретить их вдали.
Там два мужа бородатых безбородого вели.
Безбородый был изранен, был в крови он и в пыли.
Рвался дух его из тела, улетая от земли.

«Вижу я, — воскликнул витязь, — что живете вы разбоем!»
 — Нет, — ответили пришельцы. — Помоги нам, зверобоям!
Если ж ты помочь не можешь, посочувствуй нам обоим,
Плачь сегодня вместе с нами, ибо жалости мы стоим!»

Автандил подъехал ближе, и, рыдая, люди эти
Рассказали, как в дороге был изранен путник третий:
«Витязь, мы — родные братья, одного отца мы дети,
Город, нам принадлежащий, расположен в Хатаети.

Мы о месте этом диком услыхали от людей
И пришли сюда с дружиной многочисленной своей.
По горам и по долинам мы скитались тридцать дней,
И немало на охоте постреляли мы зверей.

Оказались мы в дружине наилучшими стрелками,
И великий спор внезапно разгорелся между нами.
«Я искусней всех стреляю!», «Я — сильнейший между вами!» —
Так мы трое препирались неразумными словами.

Отвести оленьи шкуры поручили мы дружине
И решили состязаться без загонщиков отныне.
Мы условились, чтоб каждый лишь по той стрелял дичине,
След которой заприметит на горе и на равнине.

Отослав домой сегодня многочисленную рать,
Только трех оруженосцев мы с собой решили взять.
Мы зверей стреляли в поле, в чаще рыскали опять,
Не давали мы пернатым над собою пролетать.

Вдруг пред нами некий витязь появился на поляне.
Мрачный ликом и печальный, восседал он на Мерани.
Весь закутан в шкуру тигра, в меховом своем тюрбане,
Он сиял такой красою, о какой не знали ране.

Нетерпимые для взора он метал очами грозы.
Мы сказали: «Вот светило, погрузившееся в грезы!»
Мы схватить его хотели, мы дерзнули на угрозы,
Оттого-то мы и стонем, проливая эти слезы.

Я мечтал тогда, как старший, чтобы всадник стал моим,
Средний брат очаровался скакуном его лихим.
Младший жаждал поединка. Мы помчались вслед за ним.
Но спокойно ехал витязь, горделив и нелюдим.

Лал и жемчуг драгоценный розы уст его скрывали.
Погруженный в размышленья, был он в горе и печали.
Он на нас не бросил взгляда, но, когда мы закричали,
Плеть тяжелую приподнял и поехал молча дале.

Отстранив меня рукою, младший крикнул супостату:
«Стой !» — и к витязю рванулся, не подумав про расплату.
Витязь| встретил нападенье, не притронувшись к булату:
Златокованою плетью раздробил он череп брату.

Он одним ударом плети череп юноше разбил,
Он свалил его на землю без сознанья и без сил,
Он смешал беднягу с прахом, оскорбленья не простил
И умчался, горделивый, как светило из светил.

Он назад не возвратился, не промолвил он ни слова.
Вон он движется, как солнце, скрыться в облако готово!»
И скиталец в отдаленье вдруг заметил вороного —
Дивный всадник солнцеликий перед ним явился снова.

И ланиты Автандила слезы больше не кололи:
Не напрасно на чужбине он отведал горькой доли!
Кто желанного достигнет, пострадав в земной юдоли,
Тот уже не вспоминает о своей минувшей боли.

«Братья, — он сказал, — я странник, потерявший свой приют.
С милой родиной расставшись, я искал скитальца тут.
Вы его мне указали, душу вынули из пут,
Пусть за это вам сторицей силы неба воздадут!

Так же как достиг я ныне исполнения желаний,
Пусть ваш юноша несчастный исцелится от страданий».
Показав свою стоянку, он прибавил на прощанье:
«Положите в тень страдальца, отдохните от скитаний!»

Тут коня пришпорил витязь и, не медля ни минуты,
Полетел, как вольный сокол, разорвавший клювом путы.
Как луна, навстречу солнцу он спешил, избегнув смуты,
Потушил он в юном сердце беспощадный пламень лютый.

Приближаясь к незнакомцу, так он начал размышлять:
«Необдуманное слово прогневит его опять.
Только мудрый это дело может толком распознать,
Он спокойствия не должен в затруднениях терять.

Этот витязь столь безумен, что боится каждой встречи,
Он людей не хочет видеть и людские слышать речи.
Значит, мы убьем друг друга, коль сойдемся в лютой сече!» —
Так он думал, за скитальцем наблюдая издалече.

Прячась в зарослях, твердил он: «Нет, не зря пропали годы!
Даже зверь приют имеет, чтоб спастись от непогоды;
Не стремится ль витязь к дому через горные проходы?
Поспешив за ним, быть может, я забуду про невзгоды».

Так они два дня, две ночи продолжали этот путь,
Оба не пили, не ели, не хотели отдохнуть.
Ни на миг очей усталых не могли они сомкнуть,
Лишь бесчисленные слезы упадали им на грудь.

Лишь на третий день под вечер, в горной местности далекой,
Добрались они, скитальцы, до пещеры одинокой.
Под горой река шумела, окруженная осокой,
Подпирая свод небесный, рядом лес стоял высокий.

Витязь, речку переехав, поскакал по горным склонам.
Автандил коня поспешно привязал под старым кленом,
Сам на дерево взобрался и, припав к листам зеленым,
Стал следить из-за укрытья за скитальцем истомленным.

Только витязь в шкуре тигра чащу леса миновал,
Дева в черном одеянье появилась возле скал.
Слез поток неудержимый из очей ее бежал.
Витязь спешился и деву, наклонясь, поцеловал.

Он сказал: «Асмат, сестрица, мост надежды рухнул в море.
Не найти нам больше девы, безутешно наше горе!»
Витязь в грудь себя ударил и замолк с тоской во взоре,
И в ответ ему рыдала дева в траурном уборе.

Рвали волосы безумцы, чаща пасмурнее стала,
Утешал скиталец деву, дева друга утешала,
Эхо сотней отголосков их стенанья повторяло,—
Автандил следил за ними и дивился им немало.

Успокоившись, девица снова сделалась бодра,
Отвела коня в пещеру, где не мучила жара,
Расстегнула панцирь другу, как любимая сестра,
И в пещеру с незнакомцем удалилась до утра.

Автандил тревожно думал: «Как от них добиться слова?»
Дева в черном одеянье на рассвете вышла снова
И обмыла на дорогу и взнуздала вороного,
Принесла вооруженье незнакомца молодого.

Снова этот незнакомец уходил от Автандила!
Дева плакала, прощаясь, в грудь себя руками била.
Обнял он ее, целуя, на Мерани сел уныло,
И опять его подруга в путь-дорогу проводила.

Сходный с запахом алоэ ощущая аромат,
Автандил из-за деревьев осторожный кинул взгляд.
Видит: витязь солнцеликий безбород, едва усат,
Но и львы ему, как видно, не опаснее ягнят.

Всадник, с девою простившись, ехал старою тропою,
Через заросли осоки степью двигался глухою.
Автандил ему дивился, рассуждая сам с собою:
«Бог мне это всё устроил всемогущею рукою!

Мог ли он устроить лучше, чтоб помочь в опасном деле?
Дева тайну мне откроет, о моем узнав уделе.
Я и сам открою деве, как я мучился доселе,
Чтоб не биться с незнакомцем в этом каменном ущелье».

Слез он с дерева, и быстро переехал речку вброд,
И приблизился к пещере, где зиял открытый вход.
И опять навстречу вышла дева, полная забот, —
Верно, думала бедняжка, что вернулся витязь тот.

Но при виде незнакомца, осененная догадкой,
Дева кинулась в пещеру, чтобы скрыться в ней украдкой.
Автандил настиг беглянку и схватил могучей хваткой,
И она пред ним в испуге заметалась куропаткой.

Вырывалась и кричала, на пришельца не глядела,
Угодив к орлу в неволю, подчиниться не хотела,
Всё какого-то на помощь призывала Тариэла,
И не мог ей долго витязь своего поведать дела.

Он твердил ей: «Успокойся! Я — простой Адамов сын!
Видел я, как роза мая увядает средь долин.
Расскажи, открой мне тайну, кто он, этот райский крин?
Зла тебе я не желаю, нужен сердцу он один!»

Дева, словно размышляя, говорила сквозь рыданья:
«Если в здравом ты рассудке, брось напрасные старанья!
Непростое это дело — описать его деянья,
Невозможного не требуй от меня повествованья.

Для чего, не понимаю, вышла я к тебе навстречу!
Описать перо не в силах эту душу человечью.
“Расскажи!” —ты мне прикажешь. „Нет! — стократно я отвечу. —
Не от счастья льются слезы, вот что я тебе замечу"».

«Дева, ты меня не знаешь! Я объехал целый свет,
Тщетно витязя искал я и немало вынес бед.
Наконец тебя нашел я, — умоляю, дай ответ,
Расскажи про незнакомца: без него мне счастья нет!»

«Кто ты, витязь неизвестный? — зарыдала дева снова. —
В час, когда исчезло солнце, ты страшней мороза злого!
Мы с тобою длить не будем спора этого пустого.
Поступай со мной как хочешь — не скажу тебе ни слова».

Витязь, деву заклиная, пал пред нею на колени,
Но, ни слова не добившись, изнемог он от молений,
И, объятый лютым гневом, прекратил мольбы и пени,
И клинок занес над девой в беспримерном исступленье.

«Ты умножила, — сказал он, — муку смертную мою!
Неужели ты не видишь, почему я слезы лью?
Коль не скажешь мне ни слова, бог свидетель — пусть в бою
Так же недруг мой погибнет, как и я тебя убью!»

«Витязь, — дева отвечала, — средство выбрал ты дурное.
Рассказать тебе при жизни не могу я о герое.
Если ты меня заколешь, непреклонней буду вдвое,
Ибо что тебе откроет тело девы неживое?

Почему же ты не хочешь прекратить своих попыток?
Говорить мне запрещает горя вечного избыток.
Лучше ты меня прикончи, толку нет от этих пыток.
Разорви меня без страха, как ненужный людям свиток!

Ты не думай, что кончина мне, страдалице, страшна.
Море слез моих осушит, благодатная, она.
Жизнь моя — пучок соломы. Велика ли ей цена?
Что еще, тебя не зная, я сказать тебе должна?»

И тогда подумал витязь: «Чтобы нам договориться,
Нужно выбрать новый способ, ибо старый не годится».
Отпустил он незнакомку, дал слезам своим излиться
И сказал: «Зачем я, глупый, огорчил тебя, девица!»

Сел он в сторону, заплакал, не сказав ни слова боле.
Дева, сумрачная ликом, о своей грустила доле.
Были залиты слезами розы, выросшие в холе.
Наконец она вздохнула и смягчилась поневоле.

Зарыдала, пожалела незнакомца всей душой,
Но молчала, как и прежде, и была ему чужой.
Автандил заметил это и с поникшей головой
Встал пред девой на колени и воскликнул сам не свой:

«Дева, больше о доверье я молить тебя не смею!
Огорчил тебя я тяжко и об этом сожалею.
Но прошу тебя я, сжалься, будь заступницей моею,
Ибо семь грехов, не меньше, отпускается злодею.

Пусть слова мои вначале были гневны и сердиты —
Пожалеть миджнура надо, вот что, девушка, пойми ты!
Без тебя мне в этом мире не останется защиты.
Душу я отдам за сердце, лишь меня не оттолкни ты!»

Лишь услышала девица на любовь его намек,
Во сто раз печальней стала, проливая слез поток.
И от горести сердечной цвет ланит ее поблек,
И моленья Автандила наконец услышал бог.

Витязь понял: не случайно горем девушка объята,
Видно, девушку тревожит участь горестная чья-то!
Он сказал: «Жалеть миджнура даже враг обязан свято,
Ведь миджнур стремится к смерти, если к жизни нет возврата.

Я — миджнур, невольник страсти, в жизни мне ничто не мило.
Твоего ищу я друга по велению светила.
Там, где был я, даже туча никогда не проходила.
Но нашел сердца я ваши, и ко мне вернулась сила.

Образ витязя ношу я в глубине души моей.
Ради витязя скитаясь, я не вижу светлых дней.
Возврати же мне свободу, вырви душу из цепей,
Дай мне жить во имя счастья, а не можешь, так убей!»

И тогда девица стала благосклоннее, чем ране:
«Ты придумал лучший способ исцелить свое страданье.
Раньше спорил ты со мною и привел в негодованье,
А теперь нашел ты друга в столь великом испытанье.

Ты любовью заклинаешь, чтобы встретились вы, братья.
Как сестра, тебе, миджнуру, неспособна отказать я.
Значит, здесь тебе усердно обещаюсь помогать я,
Значит, жизнь отдам тебе я,— что еще могу отдать я!

Если будешь ты отныне мне послушен навсегда,
Знай: того, кого ты ищешь, повстречаешь без труда.
А поссоришься со мною — он исчезнет без следа
И свершить своих желаний ты не сможешь никогда».

«Это дело, — молвил витязь, — сходно с притчею старинной:
Два каких-то человека шли дорогою пустынной.
Вдруг один, упав в колодец, стал захлебываться тиной,
А другой воскликнул сверху, воспылав душой невинной:

«Подожди меня, приятель! Нам не время расставаться!
Я пойду искать веревку, чтоб наверх тебе взобраться».
Тот, кто был внизу, в колодце, начал весело смеяться:
«Как могу не подождать я, если некуда деваться?»

Ты судьбы моей веревку держишь, милая сестра!
Если ты не пожелаешь, не увижу я добра.
Ты — бальзам больному сердцу. Сжалься, девушка, пора!
Кто с петлей на шее ходит, коль душа его бодра?»

«Витязь, — девушка сказала, — мне приятны эти речи.
Многих ты похвал достоин за свое чистосердечье.
Вижу я, что ты немало пострадал до нашей встречи.
Но не вечно будут длиться испытанья человечьи.

Здесь никто о незнакомце рассказать тебе не может,
Ничего ты не добьешься, если сам он не поможет.
Жди, покуда он вернется и надежды приумножит,
Пусть истерзанную розу холод больше не тревожит.

Я скажу тебе немного из того, что ты хотел:
Люди этого безумца называют Тариэл.
Я — Асмат, его рабыня, в чьей душе немало стрел,
Десять тысяч тяжких вздохов — незавидный мой удел.

Кроме этого, мой витязь, не узнаешь ничего ты.
Рыщет в поле он, безумец, полный горя и заботы.
Я питаюсь мясом дичи, что приносит он с охоты.
И не знаю я, как долго должен ждать теперь его ты.

Но советую тебе я дожидаться Тариэла.
Умолять его я буду настоятельно и смело;
Пусть он встретится с тобою, про свое расскажет дело,
Чтоб душа твоей любимой понапрасну не болела».

И миджнур повиноваться этой девушке решил.
Вдруг с реки донесся топот, плеск воды и звон удил,
И возник из влаги всадник, как светило из светил,
И отпрянул в глубь пещеры пораженный Автандил.

«Бог послал тебе удачу, — дева молвила герою. —
Поспеши скорей за мною, я тебя в пещере скрою.
Кто посмеет с ним тягаться, тот заплатит головою,
Я же так теперь устрою, что поладит он с тобою».

Дева, спрятав Автандила, с братом встретилась названым.
Витязь спешился и деве снова отдал лук с колчаном.
Слезы их текли рекою и сливались с океаном.
Автандил следил за девой и пришельцем долгожданным.

Лица их в слезах купались, янтарем казался лал.
Долго девушка рыдала, долго витязь с ней рыдал.
Наконец они умолкли и вошли под своды скал.
Взмах ресниц, как взмах кинжалов, слезы горя оборвал.

Автандил следил за ними сквозь расщелину провала.
Видит: тигровую шкуру дева брату разостлала.
Тариэл присел на шкуру и задумался устало,
И наполнились слезами глаз агатовые жала.

Дева высекла поспешно искру с помощью огнива,
Развела огонь и ужин приготовила на диво.
Тариэл, отрезав мяса, оттолкнул его брезгливо:
Он не мог смотреть на пищу, голодая терпеливо.

Повалился он на шкуру, задремал, заснул на миг,
Вдруг, чего-то испугавшись, испустил безумный крик,
Камнем в грудь себя ударил, застонал, угрюм и дик,
И Асмат над ним рыдала, истерзав ногтями лик.

«Что с тобой?» — она твердила. И ответил черноокий:
«Повстречался мне однажды государь один жестокий.
Он выслеживал в долине зверя, скрытого осокой.
Рать загонщиков по степи цепью двигалась широкой.

Горько было мне увидеть предающихся забаве!
Не приблизился к царю я, не примкнул к его облаве.
Бледный ликом, я укрылся от охотников в дубраве.
И с рассветом удалиться посчитал себя я вправе».

И тогда сказала дева, зарыдав еще сильней:
«Ты скитаешься в трущобах посреди лесных зверей,
Никого ты знать не хочешь, убегаешь от людей,
Пропадаешь ты без пользы для возлюбленной твоей!

По лицу земли скитаясь и блуждая по пустыне,
Как ты преданного друга не нашел себе доныне?
Он бы странствовал с тобою, утешал бы на чужбине...
Коль умрете вы с царевной, что за толк в твоей гордыне?»

«О сестра, — ответил витязь, — ты исполнена участья,
Но на свете нет лекарства от подобного несчастья.
Не пришел еще собрат мой в этот мир, где должен пасть я,
Смерть — одна моя отрада, признаю ее лишь власть я.

Под несчастною планетой только я один рожден.
Не найти мне в мире друга, как ни дорог сердцу он.
Кто мое разделит горе? Кто услышит горький стон?
Лишь одной тобой, сестрица, я утешен и смирен».

И тогда сказала дева: «Не сердись на слово это.
Бог меня к тебе приставил для разумного совета.
Я тебе открою, витязь: есть на лучшее примета.
Свыше сил нельзя томиться отрешенному от света».

«Объяснись, — ответил витязь, — я тебя не понимаю.
Кто поможет мне скитаться по неведомому краю?
Создал бог меня несчастным, оттого я и страдаю,
Оттого похож на зверя, прежний облик свой теряю».

И тогда Асмат сказала: «Хоть тебе и недосуг,
Но клянись мне головою, что, когда найдется друг,
Тот, который за тобою будет ездить для услуг, —
Ты ему не пожелаешь ни опасностей, ни мук».

И тогда ответил деве этот витязь светлолицый:
«Если я его увижу, то, клянусь моей царицей,
Зла ему не пожелаю, не коснусь его десницей,
Но за преданность и дружбу отплачу ему сторицей».

Встала девушка, ликуя, и пошла за Автандилом.
«Он не злобствует, — сказала, — будь ему собратом милым!»
И когда предстал пришелец перед витязем унылым,
Тариэлу показался он сверкающим светилом.

Словно два огромных солнца, словно две больших луны,
Были витязи друг к другу в этот миг устремлены.
Что пред ними цвет алоэ, древо райской стороны?
Семь планет и те бледнели, видя братьев с вышины!

Обнялись, поцеловались, хоть и виделись впервые,
И скрестили, обнимаясь, несгибаемые выи.
Капли слез в очах блеснули, в розах — перлы снеговые,
Неживыми янтарями стали яхонты живые.

Пожимая руку гостя, витязь с ним уселся рядом.
Трудно было им не плакать, смертной мукою объятым.
«Полно, братья, убиваться, — говорила дева взглядом, —
Не скрывайте свет светила, не поите душу ядом!»

В стужу роза Тариэла, охладев, не умерла.
Он спросил: «Какую тайну ты скрываешь в мире зла?
Кто ты сам? Откуда родом? Где Асмат тебя нашла?
О себе скажу, что мною даже смерть пренебрегла».

И тогда ему ответил Автандил красноречивый:
«Тариэл, прекрасный витязь! Лев могучий и учтивый!
Я сюда к тебе приехал из Аравии счастливой.
Жжет меня огонь любовный, пламя страсти молчаливой!

Дочь царя меня пленила, обладательница трона.
Крепкорукими рабами ныне ей дана корона.
Ты меня однажды видел, — вспомни, как во время оно
Царских воинов побил ты, не отдав царю поклона.

За тобою на охоте царь послал своих рабов.
Ты сидел и, горько плача, не откликнулся на зов.
Рассердился наш владыка, приказал устроить лов,
Обагрил ты поле кровью, взвил коня и был таков!

Ты меча тогда не вынул, плетью ты рубил с размаха,
Но и след твой обнаружить не могли мы в груде праха.
Ты исчез, подобно каджу, улетел ты, словно птаха.
Царь был взбешен, а дружина обезумела от страха.

Закручинился владыка — избалован царский разум!
Чтоб найти тебя, к народу обратился царь с указом,
Но никто тебя доселе ни одним не видел глазом,
Даже та, пред кем померкнут и эфир и солнце разом.

И сказала мне царица: «Коль узнаешь ты о нем,
Мы с тобою, мой любимый, будем счастливы вдвоем!»
Приказала мне три года убиваться день за днем,
И не диво ли, что жив я, сожигаемый огнем?

Я людей, тебя встречавших, не видал еще доселе,
Лишь разбойников я встретил, что пленить тебя хотели, —
Одного побил ты плетью, он уж дышит еле-еле,
Два другие мне решились рассказать об этом деле».

И тогда припомнил витязь бой с рабами Ростевана:
«Стародавний этот случай вспоминаю я туманно.
Ты с царем седобородым там стоял в средине стана,
Я ж, о деве вспоминая, плакал в поле неустанно.

Для чего, не понимаю, был вам нужен Тариэл?
Вы охотой забавлялись, я же плакал и скорбел.
И царю, когда он силой захватить меня хотел,
Вместо пленника досталась только груда мертвых тел.

Но когда за мной в погоню повелитель твой пустился,
На него поднять оружье я, подумав, не решился.
Не сказав ему ни слова, я поспешно удалился,
Конь мой несся невидимкой, — с кем бы он еще сравнился?

От назойливых, мой витязь, улетаю я мгновенно,
Тот, кто гонится за мною, отступает неизменно.
Люди, кроме тех хатавов, что вели себя надменно,
Враждовать со мной не смеют и ведут себя смиренно

Ныне ты как друг явился, сердцу твой приятен вид.
Ты подобен кипарису, солнцелик и именит.
И хотя ты вынес много затруднений и обид,
Человек бывает редко всемогущим позабыт».

Автандил ему ответил: «Я похвал твоих не стою,
Славословия приличны одному тебе, герою,
Ибо ты — прообраз солнца, что восходит над землею ,—
Не затмить твое сиянье даже мукою земною!

Ту, что сердце мне пленила, забываю в этот день я,
Для тебя я отрекаюсь от любовного служенья.
С хрусталем я не сравняю драгоценные каменья,
Оттого тебя не брошу до последнего мгновенья».

Тариэл воскликнул: «Витязь, вижу твой сердечный нрав!
На любовь твою и дружбу мало я имею прав.
Но миджнур миджнура любит — это общий наш устав.
Чем воздать тебе смогу я, от любимой оторвав?

Ты искать меня пустился по велению любимой,
И нашел меня ты ныне, силой божией хранимый.
Но коль свой рассказ начну я, по лицу земли гонимый,
Опалит мне душу снова пламя скорби нестерпимой».

И сказал девице витязь, лютым пламенем объятый:
«Дева, в горестных скитаньях не покинула меня ты,
Знаешь ты, что я не в силах возвратить моей утраты...
Ныне этот юный витязь опалил меня трикраты.

То, что бог еще не создал, не видать нам и во сне,
Потому и человеку суждено гореть в огне.
Перерезаны дороги, я в сети и в западне,
Только бурка да солома от судьбы достались мне.

Но творец, который миру явлен в образе светила,
Два послал мне утешенья, чтоб душа моя не ныла:
Деве царственной, во-первых, возвращу я Автандила,
Во-вторых, сгорю навеки в лютом пламени горнила.

Если друг возлюбит друга, то, не мысля о покое,
Он готов во имя дружбы бремя вынести любое.
Чтоб спасти одно созданье, должен бог казнить другое.
Сядь, мой витязь, расскажу я про житье мое былое.

Сядь и ты, — сказал он деве, — и со мною здесь побудь.
Как начну терять сознанье, окропи водою грудь.
Плачь, печалься, если очи суждено мне здесь сомкнуть,
Вырой темную могилу, проводи в последний путь».

Сел на землю он и плечи обнажил рукой могучей,
И померк, подобно солнцу, занавешенному тучей,
И, открыть уста не в силах, изнемог в печали жгучей,
И холодные ланиты оросил слезой горючей.

«О возлюбленная дева! — он рыдал, тоской объят. —
Жизнь моя, моя надежда и услада из услад!
Кто срубил тебя, алоэ, украшающее сад?
Как ты, сердце, не сгорело, истомленное стократ?»

5. ПОВЕСТЬ О ЖИЗНИ ТАРИЭЛА, РАССКАЗАННАЯ АВТАНДИЛУ ПРИ ПЕРВОЙ ВСТРЕЧЕ

«Будь внимателен, мой витязь, к моему повествованью.
Лишь с трудом событья эти поддаются описанью,
Ибо та, из-за которой сердце отдано терзанью,
Мне отрадою не будет, вопреки ее желанью!

Семь царей когда-то были господами Индостана.
Шесть из них своим владыкой почитали Фарсадана.
Царь царей, богатый, щедрый, равный льву красою стана,
Мудро правил он страною и сражался неустанно.

Мой отец, седьмой на троне, Саридан, гроза врагов,
Управлял своим уделом, супостатов поборов.
Был счастливец он при жизни, весельчак и зверолов.
Порицать его боялись и мудрец и суеслов.

Стал со временем родитель одиночеством томиться.
Он подумал: «Враг мой сломлен, и крепка моя граница.
Сам я, грозный и могучий, смог на троне утвердиться, —
Пусть же будет мне оплотом Фарсаданова десница».

И посла он к Фарсадану снарядил, не медля боле:
«Государь, велик и славен на индийском ты престоле!
Я тебе мои владенья отдаю по доброй воле,
Пусть об этом помнят люди, существует мир доколе».

Фарсадан ему ответил. «Я, владыка этих стран,
Воздаю хваленье богу, светом счастья осиян,
Ибо власть мою признал ты, хоть имел такой же сан!
Приезжай и будь мне братом, благородный Саридан!»

Царь ему оставил царство и назначил амирбаром,
Амирбар же в Индостане служит главным спасаларом.
Отказавшись от престола и владея царским даром,
Мой отец единовластно управлял уделом старым.

В эти годы мой родитель был царю всего дороже.
Царь твердил: «На целом свете нет достойнее вельможи!»
Оба тешились охотой и врагов карали тоже.
Мы с отцом, как вы со мною, друг на друга не похожи.

Горевали царь с царицей: не давал им бог детей,
Горевала и дружина, и народ индийский с ней.
В это время я родился. Царь решил с женой своей:
«Будет он нам вместо сына, ведь и он — дитя царей».

Стал я жить в чертоге царском, окруженный мудрецами,
Обучался править царством и начальствовать войсками.
Обиход познав державный и освоившись с делами,
Я возрос и стал как солнце — лев, сильнейший между львами.

Уличи меня, сестрица, если я скажу неправо!
Лет пяти я стал как роза, что сияет величаво.
Львят душил я, как пичужек,— то была моя забава.
Любовались мной невольно царь и вся его держава.

Лишь тебе. Ас мат, известно, как поблек я в цвете лет.
Был же я прекрасней солнца, как прекрасней тьмы рассвет.
Всякий, кто со мной встречался, восклицал: «Эдемов цвет!»
Ныне я — лишь тень былого, тень того, кого уж нет!

На шестом году узнал я, что беременна царица.
Срок прошел, настало время царской дочери родиться...»
Витязь смолк... Ему водою окропила грудь девица...
Он сказал: «Родилась дочка, светозарна, как денница!

Мой язык, увы, не в силах описать ее красоты!
Фарсадан, весь день пируя, позабыл свои заботы.
Драгоценные подарки привозили доброхоты,
И посыпались на войско бесконечные щедроты.

Шло посланье за посланьем, за послом летел посол.
По лицу земли индийской слух неслыханный прошел.
Ликовало солнце в небе, веселился каждый дол,
Торжествующие гости царский славили престол.

Справив пышные родины, стали нас растить супруги.
Дочь царя, подобно солнцу, стала счастьем для округи.
Одинаково любили нас родители и слуги...
Но смогу ль назвать я имя дорогой моей подруги!»

Снова смертная усталость Тариэлом овладела.
Автандил заплакал тоже, огорченный до предела.
Но когда Асмат водою оживила Тариэла,
Он сказал, вздыхая горько: «Как душа не отлетела!

Эту девушку, мой витязь, звали Нестан-Дареджан.
Доброта ее и разум удивляли горожан.
Лет семи она сияла, словно солнце южных стран.
Потеряв ее, заплачет и бездушный истукан!

В год, когда она созрела, стал я воином отважным.
Царь воспитывал царевну и к делам готовил важным.
Возвращенный в дом отцовский, но привыкший к царским брашнам,
Львов душил я, словно кошек, в состязанье рукопашном.

Безоаровую башню царь воздвиг для черноокой,
Был рубинами украшен паланкин ее высокий.
Перед башней, средь деревьев, водоем сиял глубокий.
Здесь меня царевна наша болью ранила жестокой,

Здесь курильницы курились, арфы слышался напев.
То скрывалась в башне дева, то гуляла средь дерев.
И Давар, сестра царева, в царстве каджей овдовев,
Всем премудростям учила эту лучшую из дев.

За прекрасною завесой аксамита и виссона
Возросла она, царевна, словно пальма Габаона,
Но жила вдали от мира, как всегда уединенно,
Лишь Асмат и две рабыни у ее служили трона.

Мне пятнадцать лет минуло, царским сыном я считался,
Во дворце у властелина день и ночь я оставался.
Кипарис в садах Эдемских, силой я со львом сравнялся,
Бил без промаха из лука и с друзьями состязался.

Стрелы, пущенные мною, были смертью для зверей.
Возвратившись, в мяч играл я на ристалище царей,
Пристрастившийся к веселью, пировал среди друзей...
Ныне я лишился жизни для возлюбленной моей.

Мой отец внезапно умер, и отцовская кончина
Пресекла увеселенья во дворце у властелина.
Сокрушенный враг воспрянул и сомкнулся воедино,
Супостаты ликовали, горевала вся дружина.

Целый год, одетый в траур, плакал я в уединенье,
Целый год ни днем ни ночью я не знал успокоенья.
Наконец от Фарсадана получил я повеленье:
«Тариэл, сними свой траур, прекрати свои мученья!

Смертью равного по сану ведь и мы удручены!»
Царь велел мне сто сокровищ дать в подарок от казны.
Он сулил мне сан отцовский — полководца всей страны:
«Будь отныне амирбаром, чтоб решать дела войны!»

Изнемогшего от горя и сгоревшего от муки,
Повели меня к владыке врачеватели и слуги.
И, устроив пир веселый, венценосные супруги
Вновь меня облобызали, как родители и други.

На пиру меня владыки возле трона посадили
И о сане амирбара вновь со мной заговорили.
Я, покорный царской воле, отказаться был не в силе
И, склонившись перед троном, принял то, о чем просили.

Уж всего мне не припомнить. Много времени прошло.
О событьях лет минувших вспоминать мне тяжело.
Мир изменчивый и лживый непрестанно сеет зло,
Пламя искр его, навеки обреченного, сожгло!»

6. ПОВЕСТЬ О ЛЮБВИ ТАРИЭЛА, ВПЕРВЫЕ ПОЛЮБИВШЕГО

Стал рассказывать он снова, пересиливая муку:
Раз, с охоты возвращаясь, Фарсадан мне подал руку.
Он сказал: «Пойдем к царевне и ее развеем скуку».
Боже, как я жив доселе, обреченный на разлуку!

Дивный сад, приют блаженства, я увидел пред собою.
Там, как сирины из сказки, птицы пели над листвою.
Благовонные фонтаны били розовой водою.
Вход в покои был завешен аксамитовой тафтою.

За оградой изумрудной, в окруженье тополей,
Царь сошел с коня у башни безоаровой своей.
Драгоценная завеса колыхалась у дверей.
В этот день копье печали над душой взвилось моей!

Турачей, убитых в поле, царь велел отдать прекрасной.
Я понес их за владыкой и попал в огонь, несчастный!
С той поры оброк тяжелый стал платить я муке страстной:
Ранит доблестное сердце лишь один клинок алмазный.

Царь скрывал свою царевну от вельмож и от народа.
Не желая быть невежей, задержался я у входа.
Царь вошел, сказав рабыне: «Здесь со мною воевода,
Он привез царевне дичи для домашнего расхода».

Тут Асмат открыла полог, и увидел я на миг
Ту, чей взор копьем алмазным прямо в сердце мне проник.
Турачей Асмат я отдал, сам, задумавшись, поник.
Горе мне! С тех пор горю я, вспоминая милый лик!

Ныне та, что краше солнца, уж не льет свое сиянье!»
Удручен воспоминаньем, Тариэл терял сознанье.
Автандил с Асмат рыдали, эхо множило рыданья:
«Силу рук его сломили безутешные страданья!»

И опять Асмат водою окропила Тариэла.
Долго он молчал, очнувшись: мука сердцем овладела.
Слезы он мешал с землею, он тоске не знал предела.
Он твердил, изнемогая: «Как душа не отлетела!

Тот, кто предан бренной жизни, свято чтит ее дары,
Но, познав ее измену, забывает про пиры.
И недаром спорят с нею те, кто разумом мудры...
Возвратимся же к рассказу, коль я жив до сей поры.

Турачей Асмат я отдал, свет померк передо мною.
Я упал, не в силах двинуть ни рукою, ни ногою.
И когда вернулся к жизни, плач услышал над собою:
Словно челн перед отплытьем, окружен я был толпою.

В царской горнице огромной, под охраной караула,
Я лежал на пышном ложе посреди людского гула.
Царь с царицею рыдали. Муллы, сгорбившись сутуло,
Мой припадок объясняли чародейством Вельзевула.

Только я открыл зеницы, царь упал ко мне на грудь.
Он твердил: «Сынок любимый, хоть скажи мне что-нибудь!»
Но, увы, как одержимый, уст не мог я разомкнуть
И опять, теряя силы, стал в беспамятство тонуть.

Слаб я был, мешались мысли, неземным огнем палимы.
Надо мной. Коран читая, пели мукры и муллимы.
Им казалось, что больного бесы мучают незримы.
В этой глупости вовеки разобраться б не смогли мы.

Врачеватели, собравшись, удивлялись странной хвори:
«Здесь лекарства бесполезны, у него иное горе».
Я же вскакивал с постели, бормотал о разном вздоре.
Слезы плачущей царицы переполнили бы море.

Так лежал я трое суток, то ли мертвый, то ль живой,
Наконец, очнувшись снова, понял, что стряслось со мной.
Я подумал: «Неужели я не умер, боже мой!»
И к создателю с горячей обратился я мольбой.

Я сказал: «Великий боже, дай мне силы приподняться!
Невозможно мне, больному, у владыки оставаться:
Самого себя я выдам, только стану забываться!»
И творец меня услышал: сердце стало укрепляться.

Я привстал... И к государю полетел гонец счастливый,
И вошла ко мне царица с речью ласково-учтивой,
С обнаженной головою царь явился торопливый,
Он хвалил и славил бога пред толпою молчаливой.

Сели оба у постели, принесли отвару мне.
Я сказал: «Теперь, владыка, я оправился вполне.
Снова по полю хотел бы я проехать на коне».
И отправился в дорогу я с царем наедине.

Миновав большую площадь, мы помчались вдоль потока.
Проводив меня, владыка возвратился одиноко.
Дома сделалось мне хуже. Я твердил, томясь жестоко:
«Смерть, возьми меня скорее! Ибо что мне ждать от рока?»

Всё лицо мое от скорби, как шафран, позолотилось,
Десять тысяч острых копий в сердце яростно вонзилось.
Вдруг дворецкого позвали. Я подумал: «Что случилось?
Неужели догадались, что со мною приключилось?»

То Асмат гонца прислала. Я сказал: «Позвать гонца!»
И любовное посланье получил от пришлеца.
Сердцем горестным пылая, я дивился без конца:
Мог ли я в моей печали покушаться на сердца!

Это смелое посланье счел неслыханным я дивом,
Но молчать в ответ девице было делом неучтивым,
Дал бы повод я к упрекам, порицаниям ревнивым, —
И ответил на признанье я письмом красноречивым.

Миновали дни за днями, с каждым днем я таял боле,
Уж не в силах с игроками выходить я был на поле.
Ко дворцу я не являлся, и лечился поневоле,
И долги платил исправно человечьей горькой доле.

Докучали мне лекарства, падал на сердце туман,
И никто не мог почуять жар моих сердечных ран.
Посоветовал не медля кровь пустить мне Фарсадан.
Я на это согласился: был на пользу мне обман.

Мне пустили кровь, и, грустный, снова я лежал в постели,
И опять гонец явился, как являлся он доселе.
Я велел ввести посланца и подумал: «Неужели
Это будет продолжаться? Кто я ей, на самом деле?»

Подал мне письмо посланец. Я прочел его до слова.
Эта девушка писала, что прийти ко мне готова.
Я ответил: «Приходи же, не вини меня сурово,
Я и сам приду не медля, твоего дождавшись зова».

Стал я думать: «Это дело неприятнее копья,—
Амирбар я, вождь индийцев, дорога мне честь моя.
Коль меня застанут с девой, опозорен буду я,
Навсегда меня изгонят в зарубежные края».

В этот день ко мне явился человек от Фарсадана.
Царь справлялся о здоровье, не сочится ль кровью рана.
Я ответил: «Успокойся, я очнулся от дурмана,
Скоро я к тебе приеду, милость мне твоя желанна».

Я поехал к государю. Он сказал: «Болеть не надо!»
И заставил сесть на лошадь без военного наряда,
И взвилась за турачами быстрых соколов плеяда,
И стреляли там пернатых царедворцы из отряда.

И великий пир устроил, возвратившись, царь-отец.
На пиру звенели арфы, услаждал гостей певец.
Роздал царь даров немало — самоцветов и колец.
Удостоились награды все, кто прибыл во дворец.

Побороть тоски не в силах, вечно думал я о милой,
И огонь любовный в сердце бушевал с великой силой,
И собрал своих друзей я, и прикинулся кутилой,
Пировал и пил я с ними, чтобы скрыть мой вид унылый.

Вдруг шепнул мне мой дворецкий: «Господин, у входа в зданье
Просит некая девица амирбарова вниманья,
Лик ее закрыт вуалью, но достоин почитанья».
Я сказал: «Проси в покои. Я назначил ей свиданье».

Гости стали подниматься. «Стойте, — я сказал гостям, —
Продолжайте пир, покуда не вернусь я снова к вам».
И прислужнику велел я не пускать гостей к дверям,
И свое скрепил я сердце, чтоб не впасть в великий срам.

Я вошел в опочивальню. Дева, кланяясь, сказала:
«Слава той благословенной, что к тебе меня послала!»
— «Кто ж так кланяется милым? — удивился я немало. —
Будь она поискушенней, так вести б себя не стала».

«Стыдно мне перед тобою! — продолжала речь девица. —
Ты подумал, вероятно, что посмела я влюбиться.
Хорошо, что ты спокойно можешь к делу относиться.
Бережет меня, я вижу, всемогущая десница!

Витязь, я дрожу от страха, ибо втайне от людей
Ныне послана к тебе я девой царственной моей.
Столь неслыханная смелость подобает только ей.
Прочитай же эти строки и тоску свою развей!»

7. ПЕРВОЕ ПОСЛАНИЕ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН ВОЗЛЮБЛЕННОМУ

И увидел я посланье той, что сердце опалила.
«Лев, скрывай от света рану! — так вещал мне луч светила —
Я твоя, но что достойней — слабость жалкая иль сила?
Пусть Асмат тебе расскажет то, что я ей говорила.

Жалкий обморок и слабость — их ли ты зовешь любовью?
Не приятней ли миджнуру слава, купленная кровью?
Нам обязаны хатавы дань представить по условью,—
Отчего ж мы потакаем их обману и злословью?

Я желаю выйти замуж за тебя давным-давно,
Но увидеться доселе было нам не суждено.
Лишь твой обморок недавно я заметила в окно,
Разузнать о происшедшем было мне немудрено.

Вот совет тебе разумный: объяви войну хатавам,
Заслужи почет и славу в столкновении кровавом.
Чем кропить слезами розу, укрепись в сраженье правом!
Я ль твой мрак не осветила блеском солнца величавым!»

Тут Асмат, забыв смущенье, речь со мною повела.
О себе скажу немного: радость душу залила,
Сердце сладко трепетало, стал кристален блеск чела,
Зарубинились ланиты жаждой счастья и тепла.

8. ПЕРВОЕ ПОСЛАНИЕ ТАРИЭЛА ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

И писал я, созерцая это дивное посланье:
«О луна, как может солнце превзойти твое сиянье?
Пусть тебя не опечалит ни одно мое деянье!
Как во сне я, и не верю, что прошло мое страданье!»

Я сказал Асмат: «Не в силах ничего писать я боле!
Ты скажи ей: „О царевна, ты как солнце в ореоле!
Ты меня вернула к жизни, исцелив от тяжкой боли!
Я служить тебе отныне по своей желаю воле!"»

И опять сказала дева: «Осторожен будь, мой брат!
Если ты проговоришься, сам ты будешь виноват.
Ты прикинуться обязан, будто любишь ты Асмат, —
Так велит тебе царевна, чтоб ты мог проникнуть в сад».

Показалось мне разумным то, что дева говорила, —
Состязаться с ней не может и небесное светило,
Свет дневной ее сиянье в сумрак ночи превратило,
И Асмат ее заветы мне послушно повторила.

Дал Асмат я самоцветов в чаше золота литого.
«Не возьму, — она сказала, — подношенья дорогого!»
Лишь колечко весом в драхму приняла, промолвив слово:
«Пусть останется на память от безумца молодого!»

Так копье она из сердца извлекла рукой своей,
И ушла, и погасила жар губительных огней.
И к столу я возвратился, и обрадовал гостей,
И немалыми дарами одарил своих друзей.

9. ПОСЛАНИЕ ТАРИЭЛА К ХАТАВАМ И СВИДАНИЕ ЕГО С ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

И приказ врагам хатавам я послал, составив строго:
«Всемогущий царь индийцев — царь, ниспосланный от бога.
Тот, кто голоден, но предан, — от него получит много,
Тот же, кто ему изменит, — ищет сам к беде предлога.

Господин и брат на троне! Чтобы рознь была забыта,
Приезжай ко мне не медля — ты и царственная свита.
Не приедете, так сами к вам мы явимся открыто,
И тогда своей вы кровью напитаетесь досыта».

Я возрадовался духом, лишь гонец отъехал прочь.
Потушив огонь смертельный, ликовал я день и ночь.
Мне судьба тогда давала всё, к чему я был охоч,
А теперь со мной, безумцем, зверь способен изнемочь!

Рвался в путь я, но рассудок заставлял меня смириться,
Предо мной моих собратьев пировала вереница,
Я ж, охвачен пылкой страстью, был не в силах веселиться.
Проклиная мир мгновенный, снова начал я томиться.

Раз вернулся из дворца я, удостоенный почета.
Истомленного мечтами, не брала меня дремота.
Перечитывал письмо я, ждал я жизни поворота.
Вдруг слугу привратник кликнул и ему промолвил что-то.

Прибыл посланный рабыни. Вновь писала мне Асмат,
Чтобы я, пронзенный в сердце, приходил не медля в сад.
Радость душу озарила, развязала цепь преград.
Взяв слугу, я в путь пустился, нетерпением объят.

Сад был пуст. Войдя в ворота, здесь не встретил никого я.
Вдруг Асмат, сияя, вышла из заветного покоя.
«Извлекла, как видишь, витязь, шип из сердца твоего я:
Расцветающая роза ждет любимого героя!»

Подняла она завесу. Я увидел трон из злата,
Бадахшанскими камнями изукрашенный богато.
И на нем сияло солнце, не познавшее заката, —
В душу мне смотрели очи, как озера из агата.

Так стоял я, но ни слова не сказала дева мне,
Только ласково смотрела, как на близкого вполне.
«Уходи, — Асмат шепнула, — здесь с тобой наедине
Говорить она не будет». И ушел я, весь в огне.

До ворот меня рабыня в этот день сопровождала.
Я роптал: «Судьба, не ты ли здесь меня уврачевала?
Отчего же, дав надежду, ты еще суровей стала?»
Но наперсница царевны в утешенье мне сказала:

«Не горюй, что вы ни словом обменяться не успели!
Затвори приют страданья, пригласи к себе веселье!
Пред тобой она смутилась — дева, гордая доселе,
И девическую скромность предпочла в любовном деле».

«О сестра,— сказал я деве,— для меня лишь ты бальзам!
Заклинаю, будь мне другом, я за всё тебе воздам.
Шли ко мне свои посланья и, со мною пополам,
Благосклонное вниманье прояви к моим делам».

На коня я сел, поехал, не обласканный приветом,
До утра в опочивальне просидел я нераздетым.
Я, кристалл, рубин и роза, стал синей индиго цветом,
Утешался тьмою ночи, унывал перед рассветом.

Тут посланцы от хатавов возвратились налегке.
Изъяснялся хан подвластный на враждебном языке:
«Мы, хатавы, не трусливы, наша крепость на замке.
Что нам царь земли индийской? Разве мы в его руке?»

10. ОТВЕТ РАМАЗА И ПОХОД ТАРИЭЛА НА ХАТАВОВ

«Я, Рамаз, — писал властитель, — извещаю Тариэла:
Удивляюсь, как дерзнул ты говорить со мною смело.
Разве ты указчик хану, чьим владеньям нет предела?
Прекрати свои писанья, до тебя мне нету дела!»

И тотчас же за войсками понеслись мои старшины.
Многочисленны, как звезды, были Индии дружины.
Из далеких мест и близких устремились их лавины
И заполнили собою горы, скалы и долины,

Не задерживаясь дома, шли они на голос мой
Я собравшемуся войску смотр устроил боевой.
Похвалил его убранство, быстроту и ратный строй,
Хорезмийское оружье, легкость конницы лихой.

Тут я поднял над войсками стяг владыки черно-красный
И велел без промедленья собираться в путь опасный,
Сам же плакал и томился, удручен судьбой злосчастной:
«Как покину я столицу, не увидевши прекрасной?»

Я пришел домой, не в силах превозмочь сердечной скуки,
И сочились из запруды слезы горести и муки.
«О судьба, к чему ты клонишь? — я твердил, ломая руки. —
Для чего безумцу роза, если с нею он в разлуке?»

И письмо — не диво ль это! — подал мне слуга опять.
И опять Асмат писала мне, возглавившему рать.
«Приходи! Тебя царевна снова хочет увидать.
Это лучше, чем томиться и в разлуке увядать!»

И воспрянул я душою, положив конец заботам.
Были сумерки, когда я подъезжал к ее воротам.
Кроме девушки-рабыни, я не встретил никого там.
«Поспеши, о лев, к светилу и дивись его щедротам!»

В многоярусную башню я поднялся вслед за нею
И увидел то светило, о котором пламенею.
В изумрудном одеянье, средь ковров, любимых ею,
Мне напомнила царевна станом стройную лилею.

Близ ковра остановившись, перед нею я поник,
Свет блаженства и надежды, словно столп, в душе возник.
Был красив, как луч светила, молодой царевны лик,
Но она его стыдливо приоткрыла лишь на миг.

«Дай, Асмат, подушку гостю», — дева вдруг проговорила.
Я послушно сел напротив той, чей лик светлей светила.
Сердце, отданное року, радость снова озарила.
Удивляюсь, как живу я, вспоминая то, что было!

«Витязь мой, — сказала дева, — я тебе при первой встрече
Не промолвила ни слова, презирая красноречье.
Увядал ты, как растенье, от возлюбленной далече,
Но и мне ведь подобали скромность и чистосердечье.

Знаю: женщины обычно пред мужчинами молчат,
Но молчать о тайнах сердца тяжелее во сто крат.
Для людей я улыбалась, а в душе таила яд.
Вот зачем к тебе, мой витязь, посылала я Асмат.

С той поры, когда ты страстью воспылал ко мне мгновенно,
Одного тебя, мой витязь, я любила неизменно.
И клянусь: коль в этих чувствах вдруг наступит перемена, —
Девяти небес лишая, пусть сожжет меня геенна!

Стали дерзкими хатавы, рвутся к нашему порогу, —
Поезжай, разбей хатавов, если то угодно богу!
Только что я буду делать, погруженная в тревогу?
Ах, оставь свое мне сердце, а мое возьми в дорогу!»

Я сказал: «Такого счастья ждать доселе я не мог.
Коль меня ты полюбила, значит, так устроил бог.
Ты наполнила лучами сердце, полное тревог.
Буду я твоим, доколе не наступит смерти срок».

Клялся я над книгой клятвы, и она клялась со мною,
Подтвердив свои признанья этой клятвою святою.
«Если я,— она сказала,— изменю тебе, герою,
Пусть убьет меня создатель всемогущею рукою».

Ели сладкие плоды мы в этот сладкий миг свиданья,
Столь же сладостными были наши нежные признанья.
И когда настало время горьких слез и расставанья,
От лучей ее горело сердце, полное сиянья.

Трудно было мне расстаться с лалом девственных ланит.
Мне казалось: мир мгновенный принимает новый вид.
Мне казалось: солнце в небе для меня лучи струит...
Ныне сердце без любимой затвердело, как гранит!

На коня вскочил я утром и велел трубить к походу.
Рать моя была готова сквозь огонь пройти и воду.
Лев, я вел ее к хатавам, деве царственной в угоду,
По нехоженым дорогам, недоступным пешеходу.

Я прошел рубеж индийский, шел с восхода до заката.
Мне посол навстречу вышел от Рамаза-супостата.
Речь его была искусна и притом замысловата:
«Задерут волков хатавских индостанские козлята».

Мне подарок драгоценный повелел вручить Рамаз
Со словами: «Умоляю, не ходи с войной на нас!
Мы, с ярмом твоим на шее, обещаем в этот раз,
Что детей и всё богатство отдадим тебе тотчас.

Ты прости нас и не сетуй на былые прегрешенья.
Если ты страну избавишь от войны и разрушенья,
Можешь с малою дружиной к нам прийти без промедленья:
Мы сдадим тебе без боя крепостные укрепленья».

Я собрал моих вазиров, и вазиры мне сказали:
«Витязь, ты покуда молод и поймешь врагов едва ли,
Мы ж коварство их на деле, как ты знаешь, испытали:
Смерть тебе они готовят, нам же — скорби и печали.

Ты возьми с собой дружину копьеносцев удалых,
Пусть войска идут за вами, посылая к вам связных.
Коль хатавы не обманут, ты заставь поклясться их,
А не так — великим гневом покарай врагов своих».

Я послушался вазиров и послал известье хану:
«Мне твои -известны мысли, спорить я с тобой не стану.
Жизнь тебе дороже смерти, — бойся, если я нагряну!
Нынче с малою дружиной к твоему я еду стану».

Триста витязей отважных я в своей оставил свите,
Но поблизости велел я войску следовать в укрытье.
Я сказал: «Куда б ни шел я, вслед за мною вы идите
И, когда пошлю за вами, мне не медля помогите».

Шел три дня я, и навстречу новый выехал гонец.
Хан мне слал одежд немало, и запястий, и колец.
Он писал мне: «Поскорее приезжай ко мне, храбрец, —
Всех даров моих прекрасных не вмещает мой дворец».

Он писал еще яснее: «Верь мне, витязь с сердцем львиным:
Я спешу к тебе навстречу по горам и по долинам».
 — «По душе мне,— я ответил, — повидаться с властелином,
Встретив радостно друг друга, будем мы отцом и сыном».

Раз, когда мы задержались на окраине дубравы,
Снова, кланяясь бесстыдно, подошли ко мне хатавы,
Привели коней в подарок и воскликнули, лукавы:
«Хан тебя желает видеть, ибо ты достоин славы!

Хан клянется амирбару, что, забыв свои пиры,
Завтра встретит он героя и вручит ему дары».
Я из войлока поставил тем посланникам шатры,
Принял ласково и выдал для ночлега им ковры.

Не проходит в этом мире дело доброе бесследно!
Раз один из тех хатавов к нам пробрался незаметно.
«Послужить тебе,— сказал он, — я давно пытаюсь тщетно,
Оказать тебе услугу, ибо предан беззаветно.

Дело в том, что твой родитель воспитал меня когда-то.
Я обязан об измене известить тебя, как брата.
Страшно мне, что будет роза ныне сорвана и смята.
Слушай, я тебе открою замышленья супостата.

Знай, мой витязь: эти люди обмануть тебя хотят.
В неком месте их сигнала ждет стотысячный отряд.
Втрое большая дружина выйдет к вам наперехват.
Если ты не примешь меры — не воротишься назад.

Хан тебя с дарами встретит, будет льстить и унижаться.
Усыпив твое вниманье, хитрецы вооружатся.
Войско выйдет из засады, лишь костры их задымятся.
Если ж тысячи нагрянут — одному куда деваться?»

Благодарностью ответил я на это извещенье.
Я сказал: «Коль уцелею, дам тебе вознагражденье.
Уходи теперь обратно, чтоб не вызвать подозренья,
Если я тебя забуду, буду проклят в тот же день я».

Тайну вражескую эту не открыл я никому, —
Будь что будет, все советы одинаковы уму!
Но приказ с гонцом надежным выслал войску моему:
«Поспешите через горы к амирбару своему!»

Утром я велел хатавам передать письмо Рамазу:
«Хан Рамаз, спеши навстречу, я явился по указу!»
Снова шел я до обеда, не боясь дурного глазу,
Ведь кого судьба захочет, всё равно прикончит сразу.

Наконец завесу пыли заприметил я с кургана.
«Вот идет Рамаз, — сказал я, — он раскинул сеть обмана,
Пусть мой меч непобедимый поразит злодея хана!»
И тогда мою дружину со всего собрал я стана.

Я сказал дружине: «Братья, наши недруги — лгуны,
Обессилеть наши руки перед ними не должны.
Те, кто пал за государя,— к небесам вознесены.
Нам ли меч таскать без дела, коль настали дни войны?»

Зычным голосом в доспехи приказал себя облечь я,

И надели мы кольчуги, и надвинули оплечья,

И построил я дружину, и повесил сбоку меч я,

И обрек в тот день хатавов на страданья и увечья.

Мы приблизились. Хатавы, увидав сверканье стали,
Мне с великою досадой приближенного послали:
«Почему вы не свершили то, что нам пообещали?
Видя вас в вооруженье, мы в заботе и печали».

Я велел сказать Рамазу: «Знаю умысел я твой,
Но не быть тому, изменник, что задумано тобой!
Как велит обычай предков, выходи на смертный бой!
Взял я меч — и, значит, скоро ты простишься с головой!»

Удалился тот посланец, и его не слали боле.
Выдав замысел Рамаза, дым столбом поднялся в поле.
Войско вышло из засады, незаметное дотоле,
Но нанесть мне пораженье не смогло по божьей воле.

Взяв копье, простер я руку и закрыл лицо забралом
И в сраженье, полный рвенья, полетел с отрядом малым.
Я продвинулся на стадий в наступленье небывалом.
Но враги стояли твердо, образуя вал за валом.

Увидав густые толпы, прямо к ним рванулся я.
«Он безумец!» — закричали люди, в грудь себя бия.
Я пронзил передового, но сломал конец копья.
Меч! Хвала руке, которой сталь наточена твоя!

Я на стаю куропаток как орел слетел могучий,
Я бросал их друг на друга, громоздил из трупов кучи.
Те, кого метал я в воздух, камнем падали из тучи.
Перебил я в двух отрядах цвет их войска наилучший.

Но враги сомкнулись снова, окружив меня толпою,
Я разил их без пощады, проливая кровь рекою.
На седло мертвец валился переметною сумою.
Где лишь я ни появлялся, всё бежало предо мною.

Поздно вечером с кургана крикнул вражий караул:
«Не задерживайтесь боле! Божий гнев на нас дохнул!
Пыль над полем заклубилась, слышен грохот там и гул.
Неужели, вызвав войско, нас противник обманул?»

Оказалось: в самом деле, то индийцы подоспели,
День и ночь они спешили, чтоб помочь мне в трудном деле.
Не вмещали их долины, не хватало им ущелий,
Громко били их литавры, выли трубы и свирели.

В бегство кинулись хатавы, не противясь нашей силе,
По полям кровавой битвы мы в погоню поспешили.
Из седла я выбил хана, мы мечи в бою скрестили,
Подоспевшие отряды всех людей его пленили.

Замыкающие наши брали всадников в полон,
Перепуганных и бледных, из седла их рвали вон.
За труды бессонной ночи каждый был вознагражден:
Вопль испуганных хатавов долетал со всех сторон.

Наконец с коней усталых мы сошли на поле брани.
Я, мечом поранен в руку, не заботился о ране.
Вкруг меня, дивясь, толпились все мои однополчане
И в восторге не решались нарушать мое молчанье.

И великого почета был тогда я удостоен:
Мне свои благословенья слал, ликуя, каждый воин.
Воспитатели дивились, как урок их был усвоен,
Ибо много я оставил ран глубоких и пробоин.

Я отряды за добычей разослал кого куда,
И они, обогатившись, возвратились без труда.
Тех, кто жаждал нашей крови, усмирил я навсегда,
И без боя предо мною отворились города.

Обратился я к Рамазу: «О твоей я знал измене!
Постарайся же загладить это злое преступленье,
Сдай войскам моим не медля крепостные укрепленья,
Если будешь препираться, не видать тебе прощенья».

Отвечал Рамаз: «Отныне нет конца моим невзгодам,
Но доверь ты мне вельможу из моих владений родом,
Я пошлю его с указом к подчиненным воеводам,
Чтобы мог ты утвердиться над страною и народом».

С тем доверенным вельможей я послал моих людей.
Крепостные воеводы появились у дверей.
И сдалось мне без сраженья много разных крепостей...
С чем сравню я груды злата в новой вотчине моей!

Лишь тогда по Хатаети я прошел как победитель.
Мне казну сдавал не медля в каждом городе правитель
Я сказал: «Пускай индийцев не страшится мирный житель
Я людей не жгу лучами, ибо я не погубитель!»

Все сокровищницы были переполнены казною.
Я не мог бы перечислить всех богатств, добытых мною
В неком месте я пленился удивительной чалмою, —
Ты, вуаль ее увидев, любовался б ей одною

Из какой, не понимаю, изготовленная ткани,
Всех она очаровала, как небесное созданье.
Ни парчи она, ни пряжи не имела в основанье,
Но была подобна стали, изливающей сиянье.

Ту чалму с вуалью дивной я для девы приберег
И на тысяче верблюдов отослал царю оброк, —
Был любой из тех верблюдов и красив, и крепконог...
Я хотел, чтоб доброй вести царь порадоваться мог.

11. ПОСЛАНИЕ ТАРИЭЛА ЦАРЮ ИНДИЙСКОМУ
И ВОЗВРАЩЕНИЕ ЕГО НА РОДИНУ

«Счастлив ты, о царь великий! — написал я Фарсадану. —
Вероломство и измена не пошли на пользу хану.
Не кори, что с запозданьем шлю я вести Индостану:
Скоро я с плененным ханом пред тобою сам предстану».

Я привел страну в порядок и, как требовал обычай,
Поспешил из Хатаети с драгоценною добычей.
Мне верблюдов не хватило, снарядил я поезд бычий,
Увенчал себя я славой, удостоенный отличий.

Повелителя хатавов вез с собой я на коне.
Фарсадан, отец названный, встретил нас в родной стране.
Он хвалил меня и славил, и, утешенный вполне,
Мягкой белою повязкой повязал он рану мне.

И уставили всю площадь драгоценными шатрами.
Чтоб на радостях со всеми мог я видеться друзьями.
Здесь возлюбленный владыка пировал, ликуя с нами,
И сидел со мною рядом, и дарил меня дарами.

До утра мы веселились, пили снова мы и снова
И в столицу возвратились после пиршества ночного.
Царь сказал: «Позвать дружину! Ради праздника такого
Я желаю видеть пленных и Рамаза-пустослова!»

И плененного Рамаза я доставил в зал дворца.
На него взглянул владыка, как на глупого юнца.
Не хотел и я порочить двоедушного лжеца:
Униженье беззащитных недостойно храбреца.

Фарсадан ласкал хатава, угощал его обедом,
Как заботливый хозяин, снисходил к его беседам.
Наконец меня позвал он и спросил перед рассветом:
«Заслужил ли он прощенья, находясь в позоре этом?»

Я осмелился ответить: «Так как бог прощает грешным,
Будь и ты добросердечен с этим плутом безутешным».
Царь сказал ему: «Прощаю и тебе и всем мятежным,
Но смотри, не попадайся, коль к делам вернешься прежним!»

Десять тысяч драхм владыке уплатить поклялся хан,
Сверх того шелков хатавских привезти из дальних стран.
Царь одел его и свиту, выдал каждому кафтан
И вернул им всем свободу, невзирая на обман.

С благодарностью смиренной принял пленник эти вести:
«Бог меня жалеть заставил, что пошел я против чести,
Если снова согрешу я, заколи меня на месте!»
И уехал он, и свита ускакала с ханом вместе.

На заре от Фарсадана человек ко мне явился:
«Уж три месяца, мой витязь, как с тобой я распростился!
Я не ездил на охоту и по дичи истомился, —
Приезжай ко мне не медля, если ты не утомился».

Нас охотничьи гепарды ожидали с ранних пор,
Статных соколов сокольник выносил на царский двор.
Мой владыка солнцеликий был одет в простой убор,
Лишь вошел я — и весельем загорелся царский взор.

В это утро втихомолку царь сказал своей супруге:
«Посмотреть на Тариэла рвутся люди из округи,
Веселит он людям сердце, исцеляет их недуги,
Потому тебя, царица, об одной прошу услуге:

Так как нашей юной дочке быть назначено царицей,
Пусть она, краса Эдема, поразит сердца сторицей.
Посади ее с собою на пиру пред всей столицей,
Я приду, вернувшись с поля, любоваться светлолицей».

Мы охотились в долине у подножья диких скал.
Много было гончих в поле, сокол в воздухе витал.
Но, не кончив перехода, царь вернуться пожелал,
Даже тех, что в мяч играли, на второй игре прервал.

Люди ждали нас на кровлях и толпились на майдане.
Я, как воин-победитель, ехал в пышном одеянье.
Бледнолицый, словно роза, привлекал я их вниманье,
И немало любопытных потеряло там сознанье.

Я украшен был чалмою, что судьба мне в дар послала,
И она своей красою мне величья придавала.
Царь сошел с коня, и вместе мы вошли под своды зала.
И увидел я светило, и душа затрепетала!

В золотистом одеянье, роем дев окружена,
Появилась предо мною, лучезарная, она.
Блеском дивного сиянья озарилась вся страна,
В розах губ блистали перлы, изливая пламена.

Руку я носил в повязке из тончайшего виссона.
Увидав меня, царица поднялась, ликуя, с трона,
Целовала, словно сына, говорила благосклонно:
«Не оправятся хатавы после этого урона».

Сел я рядом с государем, это мне приятно было:
Предо мною восседала та, чей лик светлей светила.
Я тайком смотрел на деву, взор она не отводила,
Без нее мне жизнь казалась ненавистной, как могила.

И опять приличный сану царь устроил пышный пир,
И таких пиров веселых не видал доселе мир.
Там на кубках красовались бирюза, рубин, сапфир,
Там не смел остаться трезвым ни дружинник, ни вазир.

Отдавался я веселью, обожанием томимый,
Потухал от нежных взоров мой огонь неугасимый,
Но, людей остерегаясь, я скрывал восторг незримый...
Есть ли что на свете слаще созерцания любимой?

Царь велел певцам умолкнуть. Люди головы склонили.
«Тариэл, — сказал владыка, — нас обрадовал не ты ли?
Мы, как видишь, веселимся, а хатавы приуныли.
Весь народ тобой гордится и твоей дивится силе.

В драгоценные одежды мы должны тебя облечь,
Твоего, однако, платья мы снимать не будем с плеч.
Сто сокровищниц в награду дам тебе я, кончив речь,
Можешь сшить наряд по вкусу, остальное приберечь».

Снова царь воссел довольный. Снова арфы заиграли,
Снова мы, певцам внимая, безмятежно пировали.
Нас покинула царица, только сумерки настали,
Мы ж до ночи веселились, позабыв свои печали.

Наконец из достаканов больше пить не стало мочи.
Я ушел в опочивальню, лишь настало время ночи.
Жег меня огонь любовный с каждым часом всё жесточе,
Ликовал я, вспоминая, как ее смотрели очи.

И сказал мне мой прислужник: «Вся закутана чадрой,
Витязь, некая девица хочет видеться с тобой».
Я вскочил с дрожащим сердцем, встретил деву как шальной,
И наперсница царевны проскользнула в мой покой.

Встретил я Асмат с восторгом, не позволил поклониться,
Посадил с собою рядом, чтоб беседой насладиться,
Стал расспрашивать: «Скажи мне, как живет моя царица —
Та, с кем дерево алоэ красотою не сравнится?

Говори о том светиле, что свело меня с ума!» —
«Витязь, — молвила девица, — всё скажу тебе сама.
Во дворце друг другу нынче вы понравились весьма.
Остальное, коль захочешь, ты узнаешь из письма».

12. ПОСЛАНИЕ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН К ЕЕ ВОЗЛЮБЛЕННОМУ

Вот посланье той, чей образ пламенеет над вселенной:
«Витязь, ты сиял сегодня, словно камень драгоценный!
На коне ты мчался лихо, красотой дивил отменной, —
Сладких слез моих причина мне казалась несравненной.

Восхвалять тебя должна я от восхода до заката,
Но, увы, с тобой в разлуке я отчаяньем объята.
Ради льва лелеет солнце прелесть розы и агата,
И клянусь тебе светилом, что верна тебе я свято.

И хотя ты не напрасно проливаешь слез поток,
Не печалься, умоляю, — горе витязю не впрок.
Кто их нас собою краше, это знает только бог.
Я хочу, чтоб ты чалмою красоту мою облек.

Ты укрась меня своею чужестранною чалмою,
Чтоб прекрасный твой подарок неразлучен был со мною.
Сам носи мое запястье, я дарю его герою, —
Память этой дивной ночи да пребудет век с тобою!»

Застонав при этом слове, словно зверь в ночи туманной,
Тириэл запястье тронул: «Вот он, дар моей желанной!»
Снял с руки его, рыдая, удручен душевной раной,
И, прильнув к нему устами, пал на землю бездыханный.

Как мертвец перед могилой, он лежал, тоской убит.
На груди темнели пятна от ударов о гранит.
Бледный лик Асмат терзала, исторгая кровь ланит,
И водою орошала друга, мертвого на вид.

Автандил смотрел на брата, полный горя и волненья.
Слезы девы прожигали неподвижные каменья.
Наконец очнулся витязь и сказал через мгновенье:
«Кровь моя — добыча рока. Как не умер в этот день я?»

Бледный, он присел на ложе, посмотрел, как бесноватый.
Принимая цвет шафрана, роза стала желтоватой.
И молчал он долго-долго, удручен своей утратой,
И не радовался жизни, безнадежностью объятый.

И сказал он Автандилу: «Хоть темно мое сознанье,
Для тебя я попытаюсь довершить повествованье,
Потому что встреча с другом порождает упованья...
Удивляюсь, как живу я, несмотря на все терзанья.

Так Асмат сестры дороже стала сердцу моему,
Мне дала она запястье — дар, приложенный к письму.
Я надел его на руку, ей же дал вуаль-чалму
Из блестящей черной ткани, не известной никому.

13. ПОСЛАНИЕ ТАРИЭЛА ВОЗЛЮБЛЕННОЙ
И СВАТОВСТВО НЕСТАН-ДАРЕДЖАН

Я писал в ответ: «О солнце! Свет, ниспосланный тобою,
Усмирив мою отвагу, овладел сегодня мною.
Как безумец, упиваюсь я твоею красотою...
Чем воздам тебе за это, если я вниманья стою?

Раньше я в живых остался по твоей лишь благостыне.
И опять меня, безумца, осчастливила ты ныне.
Для меня твое запястье драгоценнее святыни —
С ним, веселием объятый, забываю я унынье.

Видит бог, твое желанье я хотел предупредить!
Я чалму тебе за счастье почитал бы подарить.
О, приди ко мне на помощь! Помоги безумцу жить!
Разве я кого другого в состоянье полюбить?»

Дева тотчас удалилась. Я задумался устало.
И царевна предо мною в сновидении предстала.
Вздрогнул я и пробудился, и ее как не бывало.
Вспоминая голос милый, я уже не спал нимало.

Рано утром царь с царицей во дворец меня позвали.
Я, покорный властелину, появился в царском зале.
Царь с царицей, три вазира там большой совет держали.
Мне они, как амирбару, сесть напротив приказали.

Царь сказал: «По божьей воле мы — на склоне наших дней.
Время старости подходит, время бедствий и скорбей.
Даровал нам бог царевну, не послал нам сыновей.
Мы ее, как сына, любим и заботимся о ней.

Нынче мы царевну браком сочетать должны законным.
Ей супруг достойный нужен. Где, скажи, найти его нам?
Будет он хранить державу и владеть индийским троном,
Угрожать стране войною он не даст иноплеменным»,

Я сказал: «Прискорбно сердцу, что творец вам не дал сына?
Но прекрасная царевна — упованье господина.
Породниться с вами — счастье для любого властелина.
Вам, правителям, известен образ свадебного чина».

Мы советоваться стали. Я от горя помертвел,
Понимая, что не в силах изменить теченье дел.
Царь сказал мне: «Шах Хорезма горделив, могуч и смел,—
Если он отдаст нам сына, будет сладок наш удел».

Было видно: царь с царицей предрешили всё заране,
Слишком явно на совете совпадали их желанья.
Я вступить с моим владыкой не решился в пререканье
И молчал, как прах ничтожный, потерять боясь сознанье.

«Шах,— промолвила царица,— государь весьма отменный,
Будет сын его под пару нашей дочке несравненной».
Что я мог сказать на это ей, владычице надменной?
Согласился я, несчастный, запятнал себя изменой.

Царь отправил к хорезмийцу наилучших из людей:
«Шах! Наследника престола я лишен в семье моей.
Я взрастил царевну-дочку, не имея сыновей,
Да прибудет твой царевич и супругом будет ей!»

Люди быстро возвратились, отягченные дарами.
Шах ответил им такими благосклонными словами:
«Даровал нам вседержитель то, что мы желаем сами.
Кто ж откажется от девы? Нет такого между нами!»

И опять за нареченным царедворцы полетели:
«Не задерживайся, витязь, и не медли в этом деле!»
Как-то раз, устав на поле, я лежал в своей постели.
Сердце, горестью томимо, не мечтало о веселье.

Мне ножом пронзить хотелось сердце, полное тоской...
Вдруг Асмат слугу прислала с вестью краткою такой:
«Та, чей стан стройней алоэ, хочет видеться с тобой.
Приходи не медля, витязь, в башню девы молодой!»

На коня я сел, поехал, и вошел в ее ограду,
И Асмат у входа в башню повстречал, пройдя по саду.
Я печаль ее заметил по слезам ее и взгляду,
И, встревоженный, не смел я про свою спросить отраду.

Скорбь сестры моей названой в этот день меня смутила —
Дева, как бывало раньше, не смеялась, не шутила
Не сказала мне ни слова, только плакала уныло,
Заронив тревогу в сердце, ран моих не исцелила.

Эта плачущая дева, не вступая в разговор,
Провела меня в покои и откинула ковер,
И увидел я царевну, и узнал ее убор,
Но лучи ее не грели, как бывало до сих пор.

Упадало на завесу от нее подобье света,
Но чалма была небрежно на красавице надета.
В том же платье изумрудном, на тахте того же цвета
Вся в слезах сидела дева, на поклон не дав ответа.

Как на выступе утеса громоносная тигрица,
На меня смотрела гневно омраченная девица.
Ни луна, ни солнце в небе не могли бы с ней сравниться..
Наконец она привстала предо мной, молниелица.

«Лжец! — воскликнула царевна. — Верно, нет в тебе стыда,
Коль, нарушив слово клятвы, ты посмел войти сюда!
Бог воздаст тебе за это, жди теперь его суда!»
Я сказал: «Открой, о солнце, в чем она, моя беда?

Как могу я оправдаться, коль тебя не разумею?
За какие преступленья пред тобою я бледнею?»
Но она мне отвечала: «Что слова тебе, злодею!
Обманулась я по-женски, став возлюбленной твоею!

Отдают меня насильно за царевича чужого,
Ты на это согласился, не сказав отцу ни слова.
Ты свою нарушил клятву, ты похож на пустослова,
И отныне за притворство я отмстить тебе готова.

Иль не помнишь, вероломный, как ты плакал и стонал,
Как тебе лекарства лекарь приносил и подавал?
С кем теперь сравню тебя я, переменчивый бахвал?
От тебя я отрекаюсь, ибо ты неверен стал.

Будь владыки наши правы, будь они совсем не правы, —
Кто б ни правил Индостаном, я — наследница державы!
Я не дам тебе, изменник, продолжать твои забавы:
Ты лукав, и все стремленья у тебя, как ты, лукавы.

Я тебя заставлю скрыться из отцовского предела.
Не уйдешь по доброй воле — улетит душа из тела!
Ты подобной мне не сыщешь, как бы сердце ни болело!»
 — «Горе мне! — при этом слове стон раздался Тариэла. —

Я тогда воспрянул духом от таких ее речей.
И взглянул, подняв зеницы, в глубину ее очей.
Удивляюсь, как живу я, разлучен навеки с ней!
Почему, о мир коварный, жаждешь крови ты моей!

На ковре Коран открытый я заметил пред царевной.
Взяв Коран, прославил бога я молитвою душевной.
Я сказал: «Меня, о солнце, ты спалила речью гневной,
Но послушай, что скажу я о судьбе моей плачевной.

То, о чем скажу тебе я, будет правдою святою,
Коль солгу, пускай всё небо потемнеет надо мною!
Ты сама сейчас увидишь: не запятнан я виною!»
 — «Говори!»— она сказала и кивнула головою.

Я сказал: «Коль словом клятвы я, несчастный, пренебрег.
Пусть и молнии и громы на меня обрушит бог!
Разве я любви блаженство без тебя изведать мог?
Разве я живым останусь, коль пронзит меня клинок?

Царь меня в свои чертоги пригласил на совещанье.
Чужестранного супруга он избрал тебе заране.
Что я мог с царем поделать, затевая пререканья?
Согласился я, на время затаив свои страданья.

Как я мог с владыкой спорить, если он не понял ясно,
Что стране без государя быть поистине опасно?
Я один имею право здесь царить единовластно.
Пусть идет сюда царевич. Он идет сюда напрасно!

Я сказал себе: «Подумай, нужно выбрать новый путь,
Поразмыслив на досуге, легкомысленным не будь».
Уж хотелось мне, как зверю, убежать куда-нибудь,
Но тебя, мое светило, разве мог я обмануть?

Ради сердца, как на рынке, торговал я там душою...»
Ливень, розу леденивший, вдруг повеял теплотою.
Ряд сияющих жемчужин приоткрылся предо мною.
«Если так, — сказала дева, — не запятнан ты виною.

Разве я могу поверить, что избрал ты путь обмана,
Что грешишь ты против бога над страницами Корана!
Ты руки моей немедля попроси у Фарсадана,
Чтоб воссесть тебе на троне государем Индостана!»

Тут она, забыв о гневе, стала ласкова со мной, —
То ль сошло на землю солнце, то ли месяц молодой.
Обласкала и впервые усадила пред собой,
В сердце нежными словами потушила пламень мой.

«Мудрецу, — она сказала, — торопиться не пристало,
Поступать он так обязан, чтоб душа не горевала.
Если ты задержишь гостя, поразит тебя опала,
И тогда над Индостаном разразится бед немало.

Если ж гость сюда приедет и решит на мне жениться,
Мы расстанемся и в траур обратится багряница.
Будем мы с тобою плакать, а владыки веселиться.
Нет, не должно чужестранцу в Индостане утвердиться!»

Я сказал: «Не дай-то боже, чтоб приехал к нам жених!
Лишь прибудут хорезмийцы, я сумею встретить их.
Пусть они узнают силу и проворство рук моих.
После битвы мы посмотрим, что останется от них!»

Но царевна отвечала: «Не велит рассудок здравый,
Чтобы я была причиной этой ярости кровавой.
Лишь царевича убей ты, не грози другим расправой.
Куст сухой зазеленеет там, где суд творится правый.

Сделай так, герой отважный, наделенный силой львиной:
Жениха убив украдкой, не сражайся ты с дружиной.
Ты его единоверцев не равняй с простой скотиной,—
Сердце вынести не в силах этой крови неповинной.

Объяви ты Фарсадану, чтоб не впасть в великий срам:
«Наша Индия вовеки не достанется врагам.
Из отцовского наследья я ни драхмы не отдам.
Я сожгу твою столицу, если будешь ты упрям!»

Обо мне не начинай ты с государем разговора,
Пусть не думает владыка, что любовь — причина спора.
Будет царь молить и плакать, он не вынесет позора,
Я в твои отдамся руки, и на трон взойдем мы скоро».

Этот замысел царевны мне, безумцу, полюбился,
И опять, с мечом в деснице, сердцем я воспламенился.
Хоть удерживала дева, с нею быстро я простился,
Но обнять мое светило на прощанье не решился.

С болью очи оторвал я от девических красот,
И вела меня рабыня, провожая до ворот,
И ушел я, как безумный, и в печальный вечер тот
За единственную радость вынес тысячу невзгод.

14. ПРИЕЗД ХОРЕЗМИЙСКОГО ЦАРЕВИЧА И ГИБЕЛЬ ЕГО ОТ РУКИ ТАРИЭЛА

«Государь, жених приехал!» — объявил царю глашатай.
Мог ли знать жених, какою бог грозит ему расплатой?
Позабыл печаль владыка, светлой радостью объятый,
И велел мне сесть с собою в царской горнице богатой.

Царь сказал: «Да будет ныне день великого веселья?
Свадьбу радостную справлю посреди своих земель я.
Пусть сокровища не медля принесут из подземелья!
Скупость — признак скудоумья. Все раздам, чем жил досель я!»

За сокровищами тотчас я послал моих людей.
Хорезмиец вскоре прибыл с пышной свитою своей.
Горожане и вельможи вышли чествовать гостей.
Для собравшегося войска не хватало площадей.

Царь сказал: «Украсьте город драгоценными шатрами!
Пусть приехавший царевич отдыхает там с друзьями.
Прикажи войскам, чтоб вышли пир отпраздновать с гостями.
Сам же, встретив хорезмийца, оставайся вместе с нами».

Площадь красными шатрами мы уставили мгновенно.
Хорезмиец въехал в город и сошел с коня степенно.
Царедворцы из покоев шли к нему — за сменой смена,
И войска вокруг стояли, собираясь постепенно.

Всё, что надобно, исполнив, я к себе вернулся в дом.
Утомившись на приеме, я хотел забыться сном.
Вдруг Асмат раба прислала с запечатанным письмом:
«Та, чей стан стройней алоэ, ждет тебя в саду своем».

Я поехал, но у башни лишь одна Асмат рыдала.
Я спросил: «О чем ты плачешь, завернувшись в покрывало?»
 — «Витязь,— молвила девица,— больше сил уже не стало
Защищать твои поступки. Я гожусь на это мало».

Мы вошли. И, словно солнце, освещая тьму алькова,
На меня взглянула дева раздраженно и сурово.
«Что ты ждешь?— она спросила.— Разве жертва не готова?
Иль опять меня забыл ты? Иль обманываешь снова?»

Прочь я бросился от девы и воскликнул, весь в огне:
«Будешь знать, кого люблю я и на чьей я стороне!
Разве доблесть полководца изменила нынче мне,
Чтобы деве приходилось понуждать меня к войне?»

Сотню воинов я поднял и сказал: «Готовьтесь к бою!»
И на площадь через город полетели мы стрелою.
Возлежал жених на ложе, распростертый предо мною.
Не пролив ни капли крови, он простился с головою.

Я схватил его за ноги и о столб шатра с размаха
Головой его ударил. Стража вскрикнула от страха.
Я вскочил в седло, помчался, поднимая тучи праха.
Был на мне шелом походный и кольчужная рубаха.

Слух прошел среди народа, что на площади резня.
Отбиваясь от погони, гнал я верного коня.
Некий город укрепленный был в то время у меня.
Там я скрылся за стеною, участь горькую кляня.

И приказ войскам отправил с человеком в тот же день я:
«Тот, кто мне помочь желает, пусть придет без промедленья».
И до полночи глубокой, исполняя повеленье,
К крепостным моим воротам подходили подкрепленья.

Встал я с утренней зарею, свел отряды воедино
И увидел трех придворных, что пришли от властелина.
Царь вещал мне: «Бог свидетель, я взрастил тебя как сына.
Ныне я в тоске и горе. Ты один тому причина.

Ты зачем мой дом, безумец, этой кровью запятнал?
Если дочь мою любил ты, отчего мне не сказал?
Престарелый твой наставник, от страданий я устал
И тебя перед кончиной безвозвратно потерял!»

«Царь, — ответил я владыке, — я выносливей металла.
Оттого меня доселе пламя смерти не пожрало.
Но царям, владыкам нашим, правый суд творить пристало!
Знай же, царь: твоей царевны не желаю я нимало.

Города, дворцы и троны украшают нам державу.
Я — законный их наследник по рождению и праву.
Все цари поумирали, ты стяжал на троне славу.—
Твой престол теперь за мною остается по уставу.

Царь, ты сына не имеешь, у тебя лишь дочь — девица.
Если ты на трон индийский нам посадишь хорезмийца,

Что взамен себе добуду я, законный сын индийца?
Нет, покуда меч со мною, здесь пришлец не воцарится!

Выдавай царевну замуж, не давай видаться нам,
Я же Индию другому добровольно не отдам.
Тех, кто будет мне перечить, разорву я пополам,
Мне помощников не нужно, я расправлюсь с ними сам».

15. ТАРИЭЛ УЗНАЕТ О ПОХИЩЕНИИ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН

Отослав вельмож обратно, я с ума сходил от боли:
Солнцеликую покинув, о ее не знал я доле.
Раз поднялся я на башню, и с тоской взглянул на поле,
И тому, что там увидел, ужаснулся поневоле.

Два каких-то пешехода шли дорогою степною —
То Асмат ко мне спешила с провожающим слугою.
Вся в крови, без покрывала, с обнаженной головою,
Мне она не улыбалась, не здоровалась со мною.

Я едва не обезумел, полный горя и забот.
«Что случилось? — я воскликнул. — И к чему он, твой приход?»
И ответила мне дева, восклицая у ворот:
«Почернело наше небо от страданий и невзгод!»

Я спустился к ней навстречу, стал расспрашивать я снова.
Дева горько зарыдала, безутешна и сурова.
Долго мне она, бедняжка, не могла сказать ни слова.
Кровь из ран ее сочилась и текла на грудь, багрова.

Наконец она сказала: «Не избыть судьбы постылой!
Как обрадую тебя я, так и ты меня помилуй,
Будь ко мне добросердечен, обручи меня с могилой,
Разлучи с мгновенной жизнью, столь жестокой и немилой.

Лишь убил ты хорезмийца, разнеслась о том молва.
Царь, услышав об убийстве, был в отчаянье сперва.
За тобой послал он стражу, сыпал гневные слова.
Люди в поисках убийцы с ног не падали едва.

Наконец царю сказали: «За ворота витязь скрылся!»
Царь ответил: «Понимаю, как на это он решился, —
Он любил мою царевну, за нее с врагами бился,
Чтобы ею любоваться, увидать ее стремился.

Но клянусь я головою, что разделаюсь с сестрою, —
Божий путь она забыла и связалась с сатаною,
В сеть бесовскую толкнула деву собственной рукою...
Будь я проклят, коль оставлю эту сводницу живою!»

Царь не клялся головою, даже гневом обуян,
А поклявшись этой клятвой, не вводил людей в обман.
Тотчас кто-то из придворных, позабыв высокий сан,
Рассказал Давар-колдунье, что задумал Фарсадан.

Вот что он донес, проклятый, той колдунье из Каджети:
«Брат твой клялся головою, что не жить тебе на свете».
 — «Видит бог, — Давар сказала, — понапрасну я в ответе!
Невиновна я, но знаю, кто подстроил козни эти!»

В дорогой своей вуали, истомленная душевно,
Как всегда, красой сияла госпожа моя царевна.
Вдруг Давар вбежала в башню и, бранясь, вскричала гневно:
«Это ты мне, потаскуха, здесь вредила ежедневно!

Ты, блудница, амирбара на убийство навела!
Почему должна я кровью за твои платить дела?
Разве я была с тобою неуживчива и зла?
Дай же бог, чтоб Тариэла ты вовеки не нашла!»

И Давар с великой бранью на царевну напустилась,
С криком волосы рвала ей, колотила и глумилась.
Солнцеликая царевна лишь вздыхала и томилась,
И помочь ей, беззащитной, я от страха не решилась.

И тогда вошли с ковчегом два раба, по виду каджи.
Лица были их ужасны и тела чернее сажи.
И втолкнули в глубь ковчега нашу деву эти стражи
И ни просьб ее, ни стонов не хотели слушать даже.

И ушли они и к морю унесли ее в челнок.
«Горе мне!— Давар вскричала.— Истекает жизни срок!
Но не царь со мной покончит, а железный мой клинок!» —
И, пронзив себя кинжалом, пала мертвой на порог.

Отчего ж ты не дивишься, что осталась я живою?
Возвестительница горя, я сочувствия не стою!
Поступай со мной как хочешь, разлучи меня с душою!» —
Так Асмат мне говорила и рыдала предо мною.

Я сказал: «Сестра, опомнись! Смерти ты не заслужила!
Что, скажи, я должен сделать, чтоб найти мое светило?
Все моря я вслед за нею обойду, подняв ветрило!»
Так ответил я, но сердце, словно камень, вдруг застыло.

Обезумел я от скорби, охватил меня озноб.
Но подумал я: «Безумец! Ты сведешь себя во гроб!
Лучше странствовать по морю и скитаться средь трущоб,
Пусть друзья идут с тобою, не боясь пустынных троп!»

Возвратился я в покои и надел вооруженье,
Полтораста добровольцев взял с собой для услуженья.
Отворили мне ворота, миновали укрепленья,
И с дружиною у моря очутился в тот же день я.

На корабль я погрузился, по морским поплыл просторам,
Проходящие галеры стал держать я под надзором,
Но не встретил я царевну, и скорбел с потухшим взором,
И безумствовал, бессильный перед божьим приговором.

Год прошел, и каждый месяц был длиннее двадцати.
Даже тех, кто знал о деве, я не в силах был найти.
Друг за другом умирали корабельщики в пути.
Божья воля! Человеку против бога не идти!

Я корабль направил к суше. Мне скитанья надоели.
Как у загнанного зверя, затвердело сердце в теле.
Все, кто жив со мной остался, разбрелись куда хотели.
Но не бросит бог скитальца, столь гонимого доселе!

Два раба со мной остались и несчастная Асмат.
Мне служили утешеньем много дней они подряд.
Малой вести, весом в драхму, был бы я в то время рад!
Плач казался мне отрадой, слезы падали, как град.

16. ВСТРЕЧА ТАРИЭЛА С НУРАДИН-ФРИДОНОМ

Раз по берегу я ехал, посреди садов зеленых,
Вдалеке виднелся город и пещеры в горных склонах.
Люди были мне противны, изливал я душу в стонах,
И коня остановил я средь деревьев густокронных.

Я заснул среди деревьев, слуги хлебы преломили.
Пробудившись, я заплакал, удержать печаль не в силе.
Не слыхал я о царевне ни случайной лжи, ни были,
Оттого поля и степи слезы горькие кропили.

Вдруг раздался крик у моря. Я взглянул перед собой,
Вижу: мчится гордый витязь, в руку раненный стрелой.
Он держал меча осколок, кровь текла с него струёй,
Он выкрикивал угрозы, вызывал врага на бой.

Вороным конем он правил — тем, которым я владею,
Конь летел, подобно ветру, на лету сгибая шею.
Я уведомил пришельца, что о нем я сожалею,
Я велел спросить, какому угрожает он злодею.

Не сказал ни слова витязь. И вскочил тут на коня я,
И помчался, и воскликнул, незнакомца нагоняя:
«Ты куда несешься, витязь, дух во мне воспламеняя?»
И понравился герою полный жгучего огня я.

«Это древо, — он промолвил, — краше всех иных дерев!
Я тебе открою, витязь, отчего я впал во гнев.
Враг мой, слабый, как козленок, возгордился, словно лев.
Он разбил нас, безоружных, и рассеял, одолев».

Я ответил: «Успокойся, отдохни под дубом старым!
Добрый витязь не робеет, поражен меча ударом».
И пошли мы, словно братья, разговаривая с жаром,
И красой его чудесной любовался я недаром.

Мой слуга, искусный лекарь, с кем я странствовал доселе,
Быстро вынул стрел осколки, обнаруженные в теле.
Стал я спрашивать героя, как убить его хотели,
И тогда мне этот витязь о своем поведал деле.

Он сказал мне: «Я не знаю, кто ты, славный мой ездок,
Почему, гонимый роком, побледнел ты и поблек,

Отчего утратил свежесть и увянул, как цветок,
Почему свой дивный светоч потушить решился бог!

Государь Мульгазанзара, Нурадин-Фридон, отныне
Я и сам перед тобою в униженье и унынье.
Ты теперь в моих владеньях. Город мой внизу, в долине.
Невелик он, но красивей ты не встретишь на чужбине.

Дед мой, царь земель окрестных, чуя смерти приближенье,
Меж отцом моим и дядей поделил свои владенья.
Остров — тот, что виден в море, — составлял мое именье,
Ныне дядя с сыновьями захватил его в сраженье.

Соколиную охоту я затеял нынче днем,
Побывать хотел я также и на острове моем.
Я сказал моей дружине: «Ждите нас, и мы придем»,—
И с сокольничими в лодку мы уселись впятером.

Отказавшись от охраны, мы проехали заливом
И на острове нежданно с дядей встретились спесивым.
Я его не остерегся и, охотясь над обрывом,
Оглашал окрестность криком, своевольным и счастливым .

Нужно было мне на дядю обратить тогда вниманье!
Он расправиться со мною отдал людям приказанье,
Сам же сел с сынами в лодку, чтоб отрезать путь к охране.
Вместе с ловчими моими очутился я в капкане.

Услыхав чужие крики и заметив блеск мечей,
Я от берега отчалить поспешил в ладье моей.
Враг встречал меня повсюду, налетев, как вал морей,
Но не мог со мною сладить ради прихоти своей.

Вижу: с острова погоня вслед за мною поспешила,
Ведь лицом к лицу сражаться им со мною трудно было,
Потому меня из луков поразить старались с тыла...
Пополам мой меч сломался, стрел в колчане не хватило.

В руку раненный стрелою, окруженный супостатом,
Я из лодки прыгнул в море на коне моем крылатом,
И, хотя погибших ловчих я оставил навсегда там,
Сам живым я возвратился, отразив врага булатом.

Всё грядущее от бога. Ныне я убог и сир,
Но за кровь мою сумею образумить я задир.
Будет жаловаться дядя, проклянет он божий мир,
Стаи воронов слетятся на его загробный пир!»

Мне, убогому скитальцу, полюбился витязь встречный.
Я сказал: «Спешить не надо, мой воитель безупречный!
Мы с тобой врагов накажем, заключив союз сердечный, —
Нам ли, воинам, страшиться их победы скоротечной!

Ты еще не знаешь, витязь, как судьба играет мною.
Будет время — на досуге душу я тебе открою».
Он ответил: «Что сравниться может с радостью такою?
Должником до самой смерти буду я тебе, герою!»

Невелик был, но прекрасен град Фридона. В знак печали
Пеплом голову посыпав, нас войска его встречали,
Рвали волосы от горя, на себе одежды рвали,
Рукоять меча влыдыки, обнимая, целовали.

Другу новому Фридона, мне они твердили вслед:
«Ты несешь нам, о светило, избавление от бед!»
И вошли мы в дивный город, полный редкостных примет,
Где в парчовую одежду каждый житель был одет.

17.ТАРИЭЛ ПОМОГАЕТ ФРИДОНУ ПОБЕДИТЬ ВРАГА

Скоро витязь исцелился и со мной сравнялся в силе.
Войско мы вооружили и галеры оснастили.
Сколь отрадно было видеть наших ратей изобилье!
Вот мое повествованье, как врага мы истребили:

Враг в железные шеломы нарядил свою дружину,
На восьми ладьях огромных он явился к властелину.
Я, завидев эти лодки, устремился в середину
И, толкнув одну ногою, погрузил ее в пучину.

Тотчас я руками за нос взял соседнюю ладью
И мгновенно опрокинул, сокрушив ее в бою.
Остальные друг за другом в гавань бросились свою.
Все, кто были в том сраженье, храбрость славили мою!

Предназначив наши жизни переменным судьбам боя,
Мы в погоню за врагами понеслись под шум прибоя.
Мне понравилась в сраженье доблесть юного героя:
Храбр — как лев, лицо — как солнце, стан — как дерево алоэ.

Он из седел друг за другом выбил дядю с сыновьями,
Он велел отсечь им руки перед нашими рядами
Враг, захваченный в неволю, плакал горькими слезами.
Царь же в радости сердечной веселился вместе с нами.

Мы злодеев разогнали, окружили вражий стан,
Захватили их столицу — город, полный горожан,
Закидали их камнями, перемяли, как сафьян,
Нагрузили их богатством не один мы караван.

Царь Фридон своей печатью опечатал эти клади,
Дядю он увез с собою и пленил семейство дяди.
Про меня же, возвратившись, он твердил в своем отряде:
«Это дерево алоэ бог послал нам счастья ради!»

Скоро мы вернулись в город, чтоб с народом веселиться
Вид наказанных злодеев заставлял сердца смягчиться.
Мне и витязю Фридону говорила вся столица:
«С вашей помощью, герои, кровь насильников струится!»

Увенчав царя Фридона, называл меня народ
Властелином властелинов, воеводой воевод.
Но грустил я, ибо розу потерял среди невзгод
И не мог знакомым людям открывать своих забот.

18. РАССКАЗ ФРИДОНА О НЕСТАН-ДАРЕДЖАН

Как-то раз с царем Фридоном мы охотились и вскоре
Поднялись на мыс высокий, сильно выдвинутый в море.
Новый друг мой был задумчив и сказал мне в разговоре:
«Удивительные вещи видел я на этом взгорье».

И свои воспоминанья он доверить мне решился:
«Раз на этом я утесе отдохнуть остановился.
Конь мой плавал, словно утка, в поле соколом носился.
Стал смотреть я, как над морем коршун в воздухе кружился.

Я поглядывал на небо и на море заодно.
Вдруг на море показалось чуть заметное пятно.
Приближаясь к побережью, быстро двигалось оно.
Отгадать, то зверь иль птица, было сверху мудрено.

Но не зверь то был, не птица — лодка на море мелькала
В той ладье ковчег виднелся, на ковчеге — покрывало.
Два раба чернее сажи лодкой правили устало.
Заключенное в ковчеге солнце дивное сияло.

Лодка достигла, вышла на берег девица.
Я ее увидел косы и не мог не подивиться:
Что могло на белом свете с красотой ее сравниться!
Перед блеском этих молний потускнела б и денница.

Задрожал я в нетерпенье, полный страстного огня, —
Роза, инеем покрыта, в сердце ранила меня!
И решил я этих стражей захватить средь бела дня, —
Мне казалось: было трудно убежать им от коня.

Тростники ломая с треском, закусил мой конь удило.
Стража топот услыхала и меня опередила.
Прискакал я и увидел заходящий луч светила:
Наполняя сердце горем, лодка в море уходила!»

Услыхав рассказ Фридона, позабыл я о покое
И с коня упал на землю, осрамившись при герое.
Кровь ланит моих струилась на оружье дорогое.
«Пусть умру, коль я не знаю это дерево алоэ!»

Невдомек Фридону было, почему его рассказ
Породил во мне безумье и отчаяньем потряс.
Словно сын, ко мне на помощь витязь бросился тотчас,
Градом сладостных жемчужин слезы хлынули из глаз.

«Горе мне! — воскликнул витязь. — Для чего сказал я это!»
 — «Не печалься,— я ответил. — Уж таков обычай света
Я с прекрасной той луною связан узами обета.
Ныне я твои расспросы не оставлю без ответа».

И поведал я Фридону о судьбе моей злосчастной.
Он сказал: «Зачем не скрыл я этой новости опасной!
Прибыл ты ко мне по делу, царь индийцев полновластный,
Ты владеть достоин троном и страной своей прекрасной!

Бог, который дал герою кипариса стройный вид,
Истерзав герою сердце, нож от сердца удалит.
Он пошлет скитальцу милость, он избавит от обид,
Словно гром слетев из тучи, горе в радость обратит».

Орошенные слезами, во дворце мы рядом сели.
Я сказал Фридону: «Витязь, помоги мне в этом деле!
Ведь таких, как ты, героев в мире не было доселе,
Мы вдвоем всего достигнем, что бы мы ни захотели.

Отплачу тебе я, витязь, крепкой дружбой нерушимой,
Но сперва пускай твой разум даст ответ необходимый.
Посоветуй, что мне делать, чтобы снова быть с любимой?
Без возлюбленной царевны я умру, судьбой гонимый».

Мне Фридон сказал на это: «Возвеличен я судьбой
Тем, что ты, владыка индов, ныне прибыл в город мой.
О какой могу мечтать я благодарности иной?
Я, как раб служить готовый, здесь стою перед тобой.

Всем купцам и мореходам здесь проезжая дорога,
Дивных новостей и слухов к нам они привозят много.
Не дойдет ли весть о деве и до нашего чертога,
Чтобы все свои страданья ты забыл по воле бога?

Мы отправим мореходов по различным дальним странам,
Пусть они разыщут деву — ту, которая нужна нам.
Будь дотоле терпеливым, вопреки душевным ранам!
Человеческое горе не бывает постоянным!»

И тотчас же мореходам он велел объехать свет.
«Все моря избороздите! — приказал он им вослед. —
Отыщите нам царевну — ту, которой краше нет,
Семь иль восемь бед изведав, не страшитесь сотен бед!»

Говорил он этим людям, в дальний путь их отпуская:
«Вас на верный след царевны наведет молва людская!»
Позабыл я о печалях, мореходов ожидая, —
До сих пор, припомнив это, умираю от стыда я.

И престол в чертоге царском был поставлен мне Фридоном.
«Я узнал тебя не сразу, — молвил витязь мне с поклоном, —
Ты — великий царь индийцев, ты владеть достоин троном.
Где тот смертный, кто не хочет быть рабом твоим законным?»

Тяжко длить повествованье!.. Возвратились корабли,
Понапрасну мореходы исходили край земли —
Никаких следов царевны эти люди не нашли...
По моим ланитам снова слезы горя потекли.

Я сказал Фридону: «Витязь, нелегко сказать словами,
Как ужасно это горе, приключившееся с нами!
Без тебя мне нет утехи, дни сливаются с ночами,
Сердце сковано печалью, очи залиты слезами.

Так как ныне о царевне ничего не мог узнать я,
Должен я тебя покинуть. Мы расстанемся, как братья!»
Царь Фридон, услышав это, заключил меня в объятья,
Он сказал: «Ужель с тобою не порадуюсь опять я?»

И меня, как ни старался, не сумел он удержать.
Преклонив в пыли колени, предо мной стояла рать,
Обнимала, целовала, говорила мне опять:
«За тебя мы все готовы наши головы отдать!»

Я сказал: «Расстаться с вами нелегко и мне, конечно,
Но, увы, без солнцеликой я терзаться буду вечно.
Если сами эту деву вы жалеете сердечно,
Не задерживайте гостя, чтобы жил он здесь беспечно!»

И тогда Фридон, прощаясь, подарил мне вороного.
Он сказал: «Тебе, о солнце, послужить душа готова,
Ты, однако, подношенья не возьмешь себе другого.
Пусть же конь мой быстроногий скорбь твою развеет снова!»

Провожаемый Фридоном, погрузился я в печаль,
И ему и мне, скитальцу, расставаться было жаль.
Горько плакала дружина, но коня пустил я вдаль, —
Воспитатели и дети так прощаются едва ль...

Я уехал от Фридона и, скитаясь в зной и стужу,
Вместе с верными рабами обошел моря и сушу.
Но вестями о царевне исцелить не мог я душу,
И подобен стал я зверю, а не доблестному мужу.

И подумал я, несчастный: «Для чего скитаться доле?
Может быть, я успокоюсь средь зверей в пустынном поле?»
И к Асмат я обратился и к рабам своим: «Доколе
Вслед за мною вам влачиться и страдать по доброй воле?

Вы меня теперь оставьте и заботьтесь о себе,
Одному мне должно плакать и взывать к моей судьбе!»
Но рабы мне отвечали, искушенные в борьбе:
«Не гони нас, солнцеликий! Все мы преданы тебе!

Пожелать себе не можем мы другого господина,
С прахом ног твоих, о витязь, мы сольемся воедино.
Нас с тобою, столь прекрасным, разлучит одна кончина.
Злобный рок, коль он захочет, сокрушит и исполина!»

Так остался я с рабами, внял моленьям их и стонам,
Но с тех пор не стал скитаться по долинам населенным.
Я в урочища оленьи убежал по горным склонам,
Обошел луга и горы по тропам уединенным.

Дэвы высекли пещеры посредине этих скал,
Я нашел их и чудовищ перебил и разогнал,
Но рабы мои погибли, не спустив своих забрал, —
Злобный рок меня, скитальца, снова кровью запятнал.

Вопли падающих дэвов достигали поднебесья,
От ударов их дубинок содрогались все предместья,
Солнце пылью затянулось, пошатнулось мелколесье...
Сто неистовых чудовищ истребил в то время здесь я.

Вот, мой брат, с тех пор в пещере и живу я горемыкой,
По полям брожу окрестным и томлюсь в пустыне дикой.
Лишь Асмат одна со мною делит скорбь о солнцеликой...
Смерть — одна моя отрада в этой немощи великой.

Образ пламенной тигрицы сходен с девою моей,
Потому мне шкура тигра из одежд всего милей.
Мне Асмат ее сшивает, плачет, сетует над ней,
И не в силах я покончить с жизнью горестной своей!

Лишь мудрец мою царевну оценил бы в полной мере!
Я терплю земные муки, вспоминая о потере,
Я брожу, подобно зверю, там, где бродят злые звери,
Об одном прошу я бога — умертвить меня в пещере!»

Тариэл умолк, терзая розу щек своих, и стала
Янтарем прозрачным роза, и распался блеск кристалла.
Утешая Тариэла, на колени дева пала,
Автандил, внимая другу, огорчался сам немало.

И к нему, изнемогая, обратился Тариэл:
«Рассказал тебе я, витязь, то, что ты узнать хотел.
Ты достиг сегодня цели, я же плакал и скорбел.
Возвращайся же к светилу: час свиданья подоспел».

Автандил ему ответил: «Я не вынесу разлуки.
Коль расстанусь я с тобою, обезумею от муки.
Но поверь мне: ты обязан побороть свои недуги,
Смерть твоя не будет счастьем для потерянной подруги.

Не сердись на эту смелость, но мое послушай слово:
Если лекарь заболеет, он зовет к себе другого.
Тот причину всякой боли объяснит ему толково, —
Посторонний знает лучше, как лечить ему больного.

Мудрым словом я отвечу на печальный твой рассказ.
Ты не раз его обдумай, поразмысли сотню раз:
Пылкость пламенного сердца не спасет от горя вас.
Я ж к царице возвратиться должен, выполнив приказ.

Чтоб любовь ее окрепла, я обязан возвратиться.
Пусть о всех твоих печалях знает юная царица.
Но с тобою, бог свидетель, не хочу я разлучиться.
Поклянемся же друг другу в нашей дружбе утвердиться.

Если ты мне обещаешь ждать меня на этом месте,
Я тебя уже не брошу, уверяю словом чести.
Я вернусь в твою пещеру, чтоб с тобой скитаться вместе,
Не позволю убиваться и верну тебя невесте».

«Как же ты, — воскликнул витязь, — стал чужому как родной?
Соловью расстаться с розой легче, чем тебе со мной,
Я навек тебя запомню, не забуду образ твой.
Дай мне бог тебя дождаться, кипарис мой молодой!

Если ты, подобно древу, лик ко мне преклонишь снова,
Сердце, сделавшись оленем, не уйдет от зверолова.
Коль солгу, пускай погибну от десницы всеблагого!
Ты меня своим приездом исцелишь от горя злого».

Поклялись они друг другу помнить эти обещанья.
Лалы стали их янтарны, затуманилось сознанье,
Но огонь любви взаимной жег сердца их на прощанье,
И в пещере до рассвета продолжалось их свиданье.

С приближением рассвета встрепенулся Автандил
И простился с Тариэлом, опечален и уныл.
Тариэл не знал, что делать, он утратил прежний пыл.
Друг его, минуя чащу, слезы горестные лил.

Лишь одна Асмат, рыдая, Автандила провожала,
В знак мольбы простосердечной палец горестно сгибала,
Возвратиться умоляла, как фиалка, увядала...
«О сестра, — ответил витязь, — будет так, как ты сказала.

Я вернусь без промедленья, не останусь долго дома.
Наблюдай, чтоб не скитался витязь в чаще бурелома.
Мне двух месяцев довольно, ведь дорога мне знакома.
Не приду — так, значит, буду я убит ударом грома».

Но как только он отъехал, испустил протяжный стон,
Острый палицей десницы окровавил роз бутон.
Звери кровь его лизали, набежав со всех сторон,
И неистовою скачкой сокращал пространство он.

19. ВОЗВРАЩЕНИЕ АВТАНДИЛА В АРАВИЮ

Автандил вернулся в город, где оставил он дружину,
И войска, его увидев, были рады господину.
Люди быстро побежали, сообщили Шермадину:
«Прибыл тот, кто нас печалил, удалившись на чужбину».

Шермадин навстречу вышел, обнял витязя в волненье,
Проливая слезы счастья, целовал его колени.
Говорил он: «Ты ли это, или только сновиденье?
Неужели ты здоровым прибыл, нам на удивленье?»

Витязь низко поклонился, приложил лицо к лицу.
Он сказал: «За то, что жив ты, благодарен я творцу».
И почтительно вельможи подходили к пришлецу,
И великое веселье разливалось по дворцу.

Так добрался юный витязь до отеческого крова,
И собрался целый город, чтоб увидеть удалого.
Жизнерадостный, веселый, он за пир уселся снова.
Радость этого свиданья описать не в силах слово!

И, пируя, Шермадину рассказал он на досуге,
Как нашел он Тариэла, пребывавшего в недуге.
Еле сдерживая слезы, о своем твердил он друге:
«Без него не успокоюсь ни в чертоге, ни в лачуге!»

Шермадин в ответ на это солнцеликому сказал:
«От царя твою поездку я старательно скрывал».
В этот день усталый витязь отдыхал и пировал,
Но с зарею сел на лошадь и в столицу поскакал.

Позабыв про утомленье, он спешил к своей невесте,
Шермадин, глашатай славный, о его вещал приезде.
Долгий путь десятидневный за три дня закончив вместе,
Привезли они в столицу долгожданное известье.

«Веселись, о царь могучий! — говорилось в донесенье. —
Я, твой раб, перед тобою полон страха и смиренья.
Тайны витязя не зная, угрызался каждый день я.
Ныне с добрыми вестями прибыл я в твои владенья».

И предстал пред Ростеваном Шермадин, честной гонец:

«Отыскавший чужеземца витязь едет во дворец!»
Своенравный и счастливый, восхитился царь-отец:

«То, что я просил у бога, получил я наконец!»

И сказал гонец царице, затмевающей светила:
«Ныне добрые известья, дева, жди от Автандила».
И царица ярче солнца землю светом озарила
И великими дарами Шермадина наградила.

Целый двор навстречу вышел. Ростеван явился тоже,
Оказал он Автандилу честь, которой нет дороже.
И была счастливой встреча, так что многие вельможи
На подвыпивших пьянчужек стали с радости похожи.

Витязь спешился и низко преклонился пред царем.
Обнял царь его великий и повел, ликуя, в дом.
Так, довольные друг другом, шли они, как сын с отцом,
И собравшиеся люди гостя славили кругом.

Лев, сильнейший между львами, к солнцу солнц пришел с приветом.
Вновь агат, кристалл и роза засияли пред спаспетом.
Солнцеликая царица озарилась нежным светом, —
В небе жить ей надлежало, а не в царском доме этом!

Учредили пир веселый, пили-ели до отвала.
Царь гордился Автандилом, как владыке надлежало.
Снежный иней красил старца, роза юношу венчала.
Жемчуга, подобно драхмам, получал там кто попало.

Наконец иссякли вина. Те, кто выпили, ушли.
Начал царь свои расспросы, и рассказы потекли.
Обо всем поведал витязь: как он странствовал вдали,
Как нашел он чужеземца посреди чужой земли.

Он сказал: «Не удивляйтесь, что жалею я собрата!
С ним сравнится лишь светило, не познавшее заката,
Тот, кто витязя увидит, ум теряет без возврата.
Но, увы, желтеет роза, опечалена и смята!

Если рок немилосердный сердце смертное изранит,
Роза примет вид шафрана, а тростник колючкой станет!»
Автандил, воспоминая, как несчастный витязь вянет,
Описал его несчастья и поведал, чем он занят:

«Захватив пещеры дэвов, он доверился мечу.
С ним наперсница царевны — дева, равная лучу.
Он закутан в шкуру тигра, презирает он парчу.
Жжет его огонь смертельный и сжигает, как свечу».

И когда о чужестранце кончил он повествованье, —
Как обрел он это диво и узрел его сиянье —
В похвалу ему, герою, говорило всё собранье:
«Совершил ты высший подвиг! Утолил свое желанье!»

Тинатин, ему внимая, ликовала всей душою,
Пировала, не гнушалась ни весельем, ни едою,
О свиданье после пира весть послала со слугою, —
Что еще могло сравниться с дивной радостью такою!

И пошел он, милосердный, не впадающий во гнев,
Проживающий со львами бледноликий юный лев...
Витязь мира, лал бесценный, кипарис среди дерев,
Сердце он сменял на сердце, сердцем девы овладев.

Словно райское алоэ над долиною Евфрата,
Тинатин ждала на троне, изукрашенном богато.
Чтоб воспеть ланиты эти, эти косы из агата,
По примеру древних греков мудрецов нужна палата!

Дева встретила героя, сесть на стул ему велела,
И приличная свиданью радость ими овладела.
Речь была их благородна и достойна их удела.
«Сколько мук, — она сказала, — вынес ты для Тариэла!»

Он ответил: «Коль желанья исполняет людям бог,
Вспоминать не подобает время горя и тревог.
Но теперь алоэ-древо изливает слезный ток,
Юный лик его, как роза, побледнел и изнемог.

Кипарис розоподобный, он утратил силу воли.
Он твердил: «Кристалл точеный потерял я в сей юдоли!»
Мы огнем невыносимым с ним пылаем поневоле».
И царице рассказал он всё, что знал о нем дотоле.

Рассказал, какие беды перенес он в жизни бренной,
Как помог ему миджнура отыскать творец вселенной.
«Он, как зверь людей чуждаясь, ненавидит мир мгновенный,
Вместе с хищниками бродит и скорбит о несравненной.

Я сказать тебе не в силах, как прекрасен Тариэл!
Ни на что смотреть не может тот, кто раз его узрел.
Созерцающие слепнут от сиянья этих стрел.
Но шафраном стала роза, лик фиалки побледнел».

Рассказал он ей подробно про скитальца молодого:
«Он, как тигр, ютится в скалах, не имея в жизни крова,
Лишь наперсница царевны утешать его готова...
Ах, судьба, зачем ты смертных угнетаешь столь сурово!»

И когда достигла дева исполнения желанья,
Лик ее солнцеподобный преисполнился сиянья.
«Чем же мне, — она спросила, — облегчить его страданья?
Где найти ему спасенье и бальзам для врачеванья?»

«Хвастунам, — ответил витязь, — от людей доверья нет.
Чужестранец, мне поверив, погибает в цвете лет.
Обещал я возвратиться, чтоб спасти его от бед,
Я ему поклялся солнцем этот выполнить обет.

Верный друг, спеша на помощь, не дрожит перед напастью,
Посвятит он сердце сердцу, ведь любовь — дорога к счастью
Боль миджнура разделяет всякий, кто охвачен страстью.
Без него я безутешен: нет прощенья безучастью!»

Солнцеликая сказала: «Всё сбылось, как я хотела:
Ты, во-первых, возвратился и нашел нам Тариэла,
Во-вторых, любовь тобою с новой силой овладела —
Значит, есть бальзам для сердца, что неистово горело!

Наши судьбы, как погода, переменны с каждым днем:
То горит над нами солнце, то гремит над нами гром.
Ныне радость вместо горя в сердце вспыхнула огнем.
Если ж мир приносит радость, для чего грустить о нем?

Хорошо, что, верен клятве, ты спешишь на помощь другу.
Нас обязывает дружба оказать ему услугу,
Мы должны его утешить и помочь его недугу...
Но какие испытанья ждут меня, твою подругу!»

Он сказал: «К семи печалям ты прибавила восьмую!
Только я один дыханьем грею воду ледяную,
Заходящее светило только я один целую,
Без тебя изнемогаю и с тобою не ликую!

Горе мне! Опять, скитаясь, я увижу много зла.
Как в мишень, вонзилась в сердце беспощадная стрела,
Сократилась на две трети жизнь, разбитая дотла, —
И хотел бы скрыть я горе, да пора на то прошла.

Дева, речь твою услышав, понял я твое веленье.
Знать, тому, кто ищет розу, и шипы — не затрудненье.
Будь же полным мне светилом, утоли мое волненье —
Подари мне в путь-дорогу знак надежды на спасенье!»

Добродетельный, достойный, этот витязь светлолицый
Говорил благоразумно, как наставник с ученицей.
И браслет из дивных перлов был вручен ему царицей.
Да пошлет им бог блаженство всемогущею десницей!

Сладко сердцу, коль к рубину прикасается агат,
Сладко вырастить алоэ с кипарисом стройным в ряд,
Сладко радовать миджнура, устремляющего взгляд, —
Но, увы, беда влюбленным — тем, которых разлучат!

Хоть не мог налюбоваться на влюбленную влюбленный,
Скоро он простился с нею и ушел, ошеломленный.
Из кровавых слез царицы океан возник бездонный.
«Мир не сыт, — она рыдала,— нашей кровью напоенный!»

Ударяя в грудь руками, витязь шел к себе уныло, —
В час любви мягкосердечна человеческая сила!
Покрывает землю мраком заходящее светило,
Не заря зажглась на небе — ночь пришла для Автандила.

Слезы, смешанные с кровью, по щекам его текли.
«Даже солнце мне не в радость,— говорил он, сын земли. —
Адамантовое сердце брови милой обожгли,
Не хочу я утешаться от возлюбленной вдали!

Был вчера я цвет Эдема, уподобленный алоэ,
Но теперь судьба вонзила в грудь мою копье златое.
Сердце в огненном аркане позабыло о покое,
И постиг я, безутешный, сколь безумно всё земное».

Витязь с этими словами сотрясался, как в падучей,
С воздыханием и стоном гнулся стан его могучий.
Так закончилось свиданье и сменилось скорбью жгучей.
Всех со временем покроет саван скорби неминучей!

В свой дворец вернулся витязь и рыдал в тиши дворца,
И возлюбленную деву вспоминал он без конца.
Снежным инеем покрытый, блекнул цвет его лица.
Словно розы без светила, вянут юные сердца!

«Человеческое сердце богом проклято от века —
То оно о счастье молит, то стенает, как калека.
В слепоте оно не верит даже глазу человека.
Не страшат его ни гибель, ни господская опека!»

Заклеймив людское сердце столь жестокими словами,
Он прижал к губам запястье с дорогими жемчугами.
И блеснули эти перлы наравне с его зубами,
И кровавыми от горя обагрился он слезами.

Утром некого посланца государь за ним послал.
Поспешил к владыке витязь, хоть и с вечера не спал.
Вкруг него народ толпился и ему надоедал.
Царь готовился к охоте, пели трубы и кимвал.

И помчались на охоту царедворцы Ростевана.
Можно было там оглохнуть от ударов барабана.
Солнце соколы затмили, псы скакали неустанно,
Кровью раненых животных обагрилась вся поляна.

И с полей вернулись люди, поохотившись с задором, —
Царедворцы, и вельможи, и дружина —полным сбором.
В изукрашенном чертоге царь воссел, сияя взором,
Арфы громко заиграли, и певцы запели хором.

Витязь, сидя с Ростеваном, вел беседу с ним опять.
Были губы их, как лалы, зубы — жемчугу под стать.
По бокам народ толпился, впереди сидела знать.
Целый день не уставая о герое толковать.

Но, исполненный печали, возвратился витязь к дому.
О любви душа взывала, погруженная в истому.
То вставал он, то ложился. Сон не шел к нему, больному.
Чье прислушалось бы сердце к несчастливцу молодому?

И подумал он: «Какое дам я сердцу утешенье,
Коль с тобой я разлучился, о Эдема украшенье!
Для взирающих ты — радость, невзирающих — мученье.
Если б мог тебя увидеть я хотя бы в сновиденье!»

Так твердил он, заливаясь безутешными слезами,
Но решил: «Одно терпенье нас равняет с мудрецами.
Не приученный к терпенью разве справится с делами?
Тот, кто хочет в жизни счастья, не гнушается скорбями».

И тогда сказал он сердцу: «Убиваешься ты вновь.
Жизнь, однако, лучше смерти. Жизни ты не прекословь.
Не показывай народу, как в тебе бушует кровь:
Непристойно человеку разглашать свою любовь».

20. ПРОСЬБА АВТАНДИЛА О НОВОЙ ПОЕЗДКЕ И РАЗГОВОР ВАЗИРА С ЦАРЕМ

Утром витязь облачился и из дома вышел рано.
«Боже,—он молил,—да будет сокровенна эта рана!
Помоги мне скрыть от мира, как царица мне желанна!»
И поехал он к вазиру, царедворцу Ростевана.

Тот сказал: «Над нашим домом загорелся луч рассвета,
Значит, радость не напрасно предвещала мне примета!»
И с глубоким он поклоном встретил славного спаспета:
Если гость приятен сердцу, он дороже самоцвета.

Добродетельный хозяин слезть помог ему с коня.
До крыльца ему коврами уложила путь родня.
И внезапно дом вазира озарился светом дня.
«Запах роз, — сказал хозяин, — долетел и до меня!»

Витязь сел, и домочадцы погрузились в лицезренье,
И сердца их задрожали в безграничном восхищенье, —
Десять тысяч воздыханий здесь послышалось, не мене...
Но вазир велел им выйти, и они ушли в смятенье.

И сказал вазиру витязь, подобрав слова по нраву:
«Во дворце у Ростевана первенствуешь ты по праву.
Царь во всем тебе послушен, ты блюдешь его державу.
Помоги же мне сегодня, заслужи почет и славу!

Этот витязь солнцеликий истомил меня и сжег!
Разлученный с Тариэлом, я от боли изнемог!
Для меня не избегает он ни горя, ни тревог, —
Бескорыстие и щедрость — дружбы подлинный залог.

Словно сеть, тоска о друге ныне сердцем овладела, —
Сам я здесь, перед тобою, сердце — возле Тариэла:
Он сжигает всех, как солнце! Нет красе его предела!
И Асмат за это время стать сестрою мне успела.

Я поклялся страшной клятвой, уезжая от собрата:
«Я вернусь к тебе, приятный даже глазу супостата!
Я найду твою царевну, что пропала без возврата!»
И теперь перед отъездом грудь моя огнем объята.

Я тебе открою правду: коль, безумный, как всегда
Он надеется на друга, как не ехать мне туда?
Ведь в беде миджнур миджнура не бросает никогда.
Нарушающему клятву не укрыться от стыда.

Ты скажи царю об этом, и, клянусь его главою,
Если он меня отпустит, я вернусь к тому герою.
Если ж он меня задержит, сердца я не успокою.
Помоги же мне сегодня, дай мне справиться с бедою!

Передай царю: „Владыка, почитаемый народом!
Горько мне тебя сегодня огорчать своим уходом!
Но прекрасный этот витязь жжет мне душу год за годом,
Завладел моим он сердцем и обрек его невзгодам.

Царь! Без этого миджнура жить я больше не могу!
Он и разума и сердца твоего лишил слугу.
Ты же сам стяжаешь славу, коль ему я помогу,
А постигнет неудача — всё ж не буду я в долгу.

На уход мой, царь великий, понапрасну ты не сетуй.
То, что бог нам уготовал, да свершится в жизни этой!
Может быть, из стран далеких я вернусь к тебе с победой.
Не вернусь, так благоденствуй и врагов один преследуй!”».

Автандил сказал вазиру: «Изъясняться не умея,
Рассказал тебе я кратко, что имею на уме я.
Ты же царского согласья добивайся не робея, —
Чистым золотом сто тысяч за услугу дам тебе я».

Но вазир сказал с улыбкой: «Не бросайся ты казной,
Мне довольно, что к богатству указал ты путь прямой.
Лишь открою Ростевану этот замысел я твой,
Царь, без всякого сомненья, одарит меня с лихвой.

Так меня он осчастливит, что, клянусь душой и телом,
С головой я вмиг расстанусь, занимаясь этим делом.
А дороже этой жизни есть ли что на свете белом?
Хоть убей, не вижу смысла я в таком поступке смелом.

Не могу же я напрасно погибать тебе в угоду!
Царь мне скажет: «Как ты смеешь потакать его уходу?
Где твой ум, коль дать острастки не умеешь сумасброду?»
Нет, уж лучше мне погибнуть, чем нажить себе невзгоду!

Но коль царь и согласится, что на это скажет рать?
Для чего ей полководца на чужбину отпускать?
Ведь, соперничая с нами, враг поднимется опять, —
Воробей и тот стремится в небе коршуном летать!»

Автандил сказал, заплакав: «Умереть мне лишь осталось!
Видно, ты, вазир, не знаешь, каковы любовь и жалость!
Неужели клятва дружбы для тебя — пустая малость?
Как могу я жить без друга, чтоб душа не убивалась?

Повернулось наше солнце и уже не светит ясно,
Нужно нам помочь светилу, чтоб не сетовать напрасно.
Что мне выгодно, что вредно — это знаю я прекрасно
Неразумною беседой утешать себя опасно.

Что за польза Ростевану, что за выгода войскам,
Если их военачальник предан горю и слезам?
Лучше я опять уеду, чтоб не впасть в великий срам,—
Кто, скажи мне, так страдает, как страдает витязь там?

Отчего же на миджнура смотришь ты неблагосклонно?
Сталь и та, подобно воску, от его растает стона!
Не залить мне слез страдальца всеми волнами Геона!
Коль поможешь, и тебе я помогу, служа у трона.

Если царь меня не пустит, всё равно тайком уеду,
Пусть погибну ради друга, лишь послал бы бог победу!
Царь тебя не покарает за пристойную беседу, —
Помоги же мне в несчастье! Окажи услугу эту!»

И вазир ему ответил: «Я огнем твоим объят!
Эти жалобы и слезы ранят сердце и томят.
Хорошо, коль к месту скажешь, но беда, коль невпопад.
Так и быть, пойду с докладом. Пусть я буду виноват!»

И вазир, промолвив это, поспешил к царю, и скоро
Царь предстал ему, сияя дивной роскошью убора.
Оробел вазир смущенный, и не начал разговора,
И не смел поднять в молчанье опечаленного взора.

Увидав его безмолвным, царь воскликнул: «Что с тобою?
Почему в такой тревоге ты стоишь передо мною?»
 — «Государь, — вазир ответил, — ныне я объят тоскою:

Волен ты со мной покончить, услыхав, что я открою!

Скорбь души моей, владыка, не умножит прочих бед.
Я боюсь, хотя бояться мне, посланцу, пользы нет
Дозволения уехать ныне просит твой спаспет,
Ни во что он жизнь не ставит, свой не выполнив обет».

И, смущенный, рассказал он всё, что знал об Автандиле:

«Я любви его великой описать тебе не в силе.
Он настаивает, просит, льет он слезы в изобилье...
Гнев твой будет справедливым, что бы там ни говорили!»

У царя при этой вести затуманилось сознанье.
Будь тут люди, гнев владыки устрашил бы всё собранье.
«Что сказал ты мне, безумец! — он вскричал в негодованье. —
Лишь злодей спешит повсюду злое выискать деянье!

Почему ты вдруг примчался, словно с радостью какой?
Лишь изменник вероломный нож готовит за спиной!
Как язык твой повернулся, чтоб нарушить мой покой?
Недостоин быть безумец ни вазиром, ни слугой!

Почему ты с господином непочтителен при встрече?
Позволительно ли сдуру говорить такие речи?
Лучше б я оглох внезапно, видя дурня издалече!
Жаль, что смерть твоя, несчастный, грузом ляжет мне на плечи!

Если б не был ты подослан Автандилом, — бог свидетель,
Снес бы голову тебе я за такую добродетель!
Уходи же прочь отсюда, по чужим делам радетель!
Ах, как чудно ты устроил! Ах, какой ты благодетель!»

И нагнулся царь и стулом запустил в него тотчас,
Хорошо, что промахнулся: стул был крепок, как алмаз.
«Как ты смел сказать, что витязь покидает снова нас!»
И у старого вазира слезы хлынули из глаз.

Не посмев с владыкой спорить и желая удалиться,
Старец выскочил за двери, как побитая лисица.
Во дворец вошел он смело; возвратясь, не стал гордиться...
Как вредим себе мы сами, враг вредить нам не решится!

Он сказал: «Создатель видит — во грехе живу едином,
Ослеплен я и обманут, счастья нет моим сединам!
Ведь любой, кто столь же дерзко обойдется с господином,
За грехи, как я, ответит по обычаям старинным!»

И, жестоко посрамленный, он ушел, покинув зал,
И, нахмурясь, Автандилу укоризненно сказал:

«Подослав меня к владыке, ты ли ждешь моих похвал?
Хорошо, что я, несчастный, головы не потерял!»

И напомнил он о взятке, намекнул о ней лукаво, —
Как он мог сказать об этом, не могу понять я, право!
«Кто свое не держит слово — оскорбляет моурава!
Злато даже в преисподней все дела решает здраво!

Как бранил меня владыка, передать нельзя рассказом!
Он назвал меня злодеем, не моргнув при этом глазом!
Я утратил честь мужскую, потерял я прежний разум!
Не пошли творец терпенья, он со мной бы кончил разом!

Понимал и я, конечно, на какое дело шел.
Знал, что буду я несчастен, а владыка будет зол.
Но судьбу не переспоришь, и, как верный твой посол,
За твое благополучье я погибнуть предпочел!»

Автандил ему ответил: «Медлить мне не подобает.
Соловью грозит погибель, если роза увядает.
За целебною росою он тотчас же улетает,
И не знает он, что делать, коль ее не обретает.

Видишь сам: ни днем ни ночью не имею я покоя.
Лучше мне блуждать, как зверю, угнетенному тоскою!
Зря меня владыка просит на врагов идти с войною.
Без слуги куда спокойней, чем с обиженным слугою!

Как ни сердится владыка, доложу ему опять, —
Он еще поймет, быть может, то, чего не мог понять.
Если он меня не пустит, я тайком покину рать.
Коль настало время смерти, ничего не жаль терять!»

Собеседники, поладив, заключили дело пиром,
И подарков там немало было роздано вазиром:

Дал он старым, дал он малым, дал богатым, дал и сирым.
Лишь когда садилось солнце, отпустил он гостя с миром.

И тогда сто тысяч злата вынул витязь из подвала,
Триста свертков аксамита, тоже стоящих немало,
Шестьдесят отличных лалов — что ни лал, то лучше лала, —
И послал их в дар вазиру, так, как это надлежало.

Он велел сказать вазиру: «За меня ты принял муку,
Как могу я соразмерно оплатить твою услугу!
Буду я твоим слугою, коль придет конец недугу,
И воздам тебе любовью, как защитнику и другу!»

Чтоб воспеть его щедроты, слов я ныне не найду!
Знать, ему немалый подвиг был написан на роду.
Так и мы должны с другими жить в согласье и в ладу,
Верный друг не бросит друга, если тот попал в беду.

21. БЕСЕДА АВТАНДИЛА С ШЕРМАДИНОМ
ПЕРЕД ВТОРЫМ, ТАЙНЫМ, ЕГО ОТЪЕЗДОМ

И промолвил солнцеликий Шермадину в день прощанья:

«Ныне день моей надежды, исцеляющей страданья.
Он покажет, чем поможешь ты мне в годы испытанья».
Чтец поистине обязан славословить их деянья!

Он сказал: «О расставанье царь не хочет слышать слова,
Ведь ему непостижимо то, что свято для другого!
Я ж без друга не желаю ни скитания, ни крова, —
Не прощает человеку бог деяния дурного.

Я обдумал это дело и решился на уход.
Лишь изменник и предатель богохульствует и лжет.
Сердце здесь без Тариэла изнывает от забот,
Стонет, мечется, вздыхает, слезы горестные льет.

Доказательствами дружбы служат три великих дела:

Друг не может жить без друга, чтобы сердце не болело,
С ним он делится достатком, предан он ему всецело,
Если надобность случится, поспешит на помощь смело.

Но не буду многословен, приступая к порученьям.
Тайный мой уход отсюда мне послужит утешеньем.
Так прислушайся, молю я, ты к моим установленьям.
То. о чем тебя прошу я, исполняй с благоговеньем.

Первым делом — неподкупный государев будь слуга,
Докажи, что добродетель и в разлуке дорога.
Управляй моей дружиной, не щади в бою врага,
Будь защитником народа и родного очага.

Стереги мои границы, будь главой в моем отряде,
Пусть изменник вероломный не мечтает о пощаде.
Коль вернусь, тебя, как друга, награжу я службы ради, —
Послуживший господину не останется в накладе».

Шермадин, услышав это, отвечал ему, рыдая:
«В одиночестве все беды одолею без труда я,
Но, коль тьма покроет сердце, что поделаю тогда я?
Был бы счастлив я безмерно, лишь с тобой одним блуждая.

Мы доселе не слыхали, чтобы верный раб в пути
Не обязан был владыку от опасностей спасти.
Что я, грешный, буду делать, если дам тебе уйти?»
Но ответил юный витязь: «Не возьму тебя, прости!

Помыкать твоей любовью не имею я предлога,
Но и взять тебя с собою не могу по воле бога, —
Коль не ты, то кто сумеет здесь блюсти порядок строго?
Не тебе, но мне, скитальцу, суждена теперь дорога.

Я — миджнур. Миджнур обязан в одиночестве скитаться.
Разве он не должен плакать без людей и убиваться?
Дальний путь —удел влюбленных. Им ли дома оставаться?
Уж таков наш мир мгновенный, в том не надо сомневаться.

В день, когда меня не будет, вспоминай, люби меня.
Сам себе слугой я буду, не страшна мне западня.
Неприлично удалому унывать средь бела дня.
Горе тем, кто дел позорных не боится, как огня!

Я из тех, кто жизнь не ценит выше гнили огуречной.
Смерть за друга я считаю лишь утехою сердечной.
И теперь, когда я снова в путь отпущен бесконечный,
Бросив дом, я не оставлю друга в жизни скоротечной.

Уходя, я завещанье оставляю для царя,
Я ему тебя вручаю, власть его боготворя.
Если я умру в разлуке, обо мне не сетуй зря,
Только плачь и сокрушайся, поминание творя».

22. ЗАВЕЩАНИЕ АВТАНДИЛА ЦАРЮ РОСТЕВАНУ

Витязь сел и, скорбный сердцем, так составил завещанье:
«Царь, к покинутому другу я спешу без колебанья.
Не могу его я бросить, он — души моей пыланье.
Будь ко мне добросердечен и прости мои деянья!

Не осудишь ты, я знаю, государь, мое решенье.
Мудрый друг не бросит друга, несмотря на все лишенья.
Вспомни, царь, Платон-философ нам оставил поученье:
«Ложь несет душе и телу бесконечные мученья».

Так как ложь — источник горя, то, покинув царский кров,
Ради страждущего друга ухожу я от пиров.
Для чего и мудрость людям, коль не чтить ее даров?
Знанья мудрых приобщают нас к гармонии миров.

О любви ты, верно, помнишь, что апостолы гласили,
Как в кимвалы ей бряцали, как в Писанье возносили?
«Возвышает человека лишь любовь!» — они твердили.
Прежде всех живущих в мире должен верить им не ты ли?

Тот, кто дал мне крепость тела и открыл мои зеницы,
Чьим могуществом незримым звери созданы и птицы,
Кто конечному созданью начертал его границы, —
Сто низводит к единице, сто творит из единицы.

То, что богу не угодно, — не случится на земле.
Вянут роза и фиалка, коль останутся во мгле.
Всякий взор к добру стремится, нет достоинства во зле.
Как могу я жить без друга с тяжкой думой на челе!

Как бы ни был ты разгневан, не лишай меня прощенья:
Я не в силах был исполнить твоего предназначенья.
Мне отъезд послужит средством от тоски и огорченья.
Пусть я буду жить в пустыне, лишь бы жить без принужденья.

Не найдешь ты утешенья, слезы горя проливая.
Ничего не в силах сделать против воли божества я.
Муж обязан быть вынослив, в тяжких бедах пребывая.
От судьбы уйти не может ни одна душа живая.

Что творец мне предназначил, то и сбудется сполна.
Коль вернусь назад, то в сердце потушу я пламена,
Встречусь радостно с тобою, как в былые времена...
Каково служенье дружбе, такова и мне цена.

Царь, коль кто меня осудит, осуди и ты всецело!
Неужели царским сердцем скорбь разлуки овладела?
Обмануть я и покинуть неспособен Тариэла,
Он в лицо меня за гробом осрамит за это смело.

О друзьях иметь заботу никогда не вредно людям!
Презирая лицемеров, мы лжецов сурово судим.
Как же мог я, царь великий, стать предательства орудьем?
Хорошо ли, коль на помощь мы спешить к друзьям не будем?

Есть ли кто презренней труса, удрученного борьбой.
Кто теряется и медлит, смерть увидев пред собой?
Чем он лучше слабой пряхи, этот воин удалой?
Лучше нам гордиться славой, чем добычею иной.

Смерть сквозь горы и ущелья прилетит в одно мгновенье,
Храбрецов она и трусов — всех возьмет без промедленья.
И детей и престарелых ожидает погребенье.
Лучше славная кончина, чем постыдное спасенье!

Царь! Осмелюсь я напомнить: ничего не понимает
Тот, кто смерти ежедневно для себя не ожидает.
Ведь приходит днем и ночью та, что нас соединяет!
Не вернусь — так, значит, сердце снова боль претерпевает

Если ж рок меня захочет погубить в чужой стране, —
Странник, я умру в дороге, сам с собой наедине.
Не сошьют друзья мне саван, не схоронят в тишине.
И тогда, незлобный сердцем, вспомни, царь мой, обо мне!

Многочисленным богатством я владел тебе в угоду.
Ты раздай богатство бедным, возврати рабам свободу.
Надели сирот несчастных, обреченных на невзгоду, —
Пусть я буду и по смерти дорог нашему народу.

Коль не все мои богатства пожелаешь взять в казну ты,
Пусть на них мосты построят и сиротские приюты.
Раздавай мои именья, не колеблясь ни минуты,
Ибо только ты сумеешь погасить мой пламень лютый.

От меня, владыка, больше не получишь ты вестей.
Поручил тебе я душу доброй волею своей.
Сатанинские затеи не пойдут на пользу ей.
Опочившего прости ты и слезу о нем пролей!

И еще, о царь могучий, я молю за Шермадина.
Ныне, горечью объятый, он лишился господина.
Обласкай его, как раньше я ласкал простолюдина,
Пусть не точит слез кровавых у порога властелина!

Написавший завещанье, я его теперь кончаю.
Царь, отец и воспитатель! Вновь тебя я покидаю!
Я тебе желаю счастья! Я в тоске изнемогаю!
Не давай врагам отчизны угрожать родному краю!»

Кончил он и Шермадину завещание вручил:

«Доложить царю об этом у тебя довольно сил,

Ведь никто служить не может так, как ты мне послужил!» —

И, обняв слугу, заплакал изнемогший Автандил

23. МОЛИТВА АВТАНДИЛА ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ

Он воззвал: «Великий боже, господин и царь вселенной,
Воздающий по заслугам неразумной твари бренной,
Повелитель горних стражей, свет души неизреченный,
Укрепи во мне желанье послужить любви нетленной!

Боже, царь земли и неба, ты словам моим внемли!
Ты велел любить друг друга бедным жителям земли.
Ныне я один страдаю от возлюбленной вдали.
Не гаси любви, чтоб в сердце семена ее взошли!

Боже, боже милосердный, ты один — моя основа!
Не покинь меня в сраженье, не лиши в скитанье крова,
Защити меня от бури и от дьявола ночного!
Если я в живых останусь, послужу тебе я снова!»

Помолившись, из столицы витязь выехал один.
И, покинут Автандилом, горько плакал Шермадин.
Он точил слезами камни и сжигал песок долин.
Что слугу утешит в горе, если скрылся господин?

24. РОСТЕВАН УЗНАЕТ О ТАЙНОМ ОТЪЕЗДЕ АВТАНДИЛА

Вот рассказ о Ростеване, преисполненном печали:
В этот вечер царь с царицей никого не принимали.
Утром царь проснулся мрачный, очи молнии метали,
И велел он, чтоб вазира во дворец к нему позвали.

И когда вазир явился и потупился уныло,
Царь сказал ему: «Не помню, что вчера со мною было!
Не твое ли сообщенье сердце мне ожесточило,
Если я тебя, вазира, поносил за Автандила?

Что такое он задумал, рассердив меня с утра?
Мудрость нам гласит: «Не ждите от рассерженных добра!»
Да и ты не будь беспечным! Образумиться пора!
Доложи теперь мне снова, что докладывал вчера».

И вазир ему вторично рассказал об этом деле.
Царь ему ответил кратко, гнев удерживая еле:
«Пусть я буду иудеем, коль не спятил ты доселе!
Не пытайся мне перечить: худо будет пустомеле!»

Поспешил вазир к спаспету, и ему сказали слуги,
Что хозяин их покинул и исчез из той округи.
«Не пойду к царю я больше, — прошептал старик в испуге, —
Пусть ему доложит смелый, я же в горе и недуге».

Царь, вазира не дождавшись, снарядил за ним гонца,
Но гонец не возвратился, разузнав про беглеца.
И внезапная догадка потрясла царя-отца:
«Тот, кого боялись сотни, верно, скрылся из дворца!»

Государь, склонившись долу, погрузился в размышленье
И рабу с тяжелым вздохом скоро отдал повеленье:
«Пусть ко мне лукавец этот вновь придет для объясненья!»
И когда вазир явился, стал он бледен от волненья.

Был вазир угрюм и скучен. Царь спросил его нежданно:
«Неужели наше солнце, как луна, непостоянно?»
И вазир ему в испуге всё поведал без обмана:
«Не желая быть светилом, солнце скрылось средь тумана?»

Услыхав, что витязь скрылся, горя царь не превозмог:
«Неужели я навеки потерял тебя, сынок?»
Рвал он волосы от горя, говорил ему в упрек:
«Отчего ты, столп сиянья, ныне сгинул и поблек!

Ты бродягою не станешь, если ты в ладах с собою,
Но зачем ты, мой питомец, омрачил мой дом бедою?
Ты меня оставил сирым и покинул сиротою...
Для чего ж я так стремился постоянно быть с тобою!

Не видать тебя мне больше, прискакавшего с охоты,
Не видать, как ты с друзьями в мяч играешь без заботы,
Не услышать сладкий голос, улетающий в высоты...
Для чего престол мне царский, коль уходишь от него ты!

Ты от голода не сгинешь, где бы жить ни захотел, —
Верный лук тебя прокормит и стальные жала стрел,
Бог тебя спасет, быть может, положив беде предел, —
Но, коль ты умрешь в дороге, кто оплачет мой удел?»

Ко двору, внимая слухам, прибежала вся столица.
Рвали волосы вельможи и свои терзали лица,
Толковали меж собою: «Нам ли ныне веселиться,
Если мы достойны мрака и не светит нам денница!»

Увидав своих придворных, царь сказал им со слезами:
«Уж не светит нам светило, это видите вы сами!
Чем его мы прогневили? Как он мог расстаться с нами?
Кто из вас теперь сумеет управлять его войсками?»

Наконец иссякли слезы, и промолвил властелин:
«Расскажите, как ушел он — с провожатым иль один?»
В это время с завещаньем появился Шермадин,
Безутешный, полный страха, ибо скрылся господин.

Раб сказал: «В его покоях я нашел посланье это.
Там осталась только челядь, провожавшая спаспета.
Он один ушел в дорогу, связан узами обета.
Царь, пошли меня на плаху, чтобы я не видел света!»

Прочитавши завещанье, царь промолвил « В этот год
Пусть не носят украшений ни дружина, ни народ.
Пусть усердно молят бога толпы нищих и сирот,
Чтобы он хранил скитальца от лишений и невзгод!»

25. ВТОРОЙ, ТАЙНЫЙ, ОТЪЕЗД АВТАНДИЛА
К ТАРИЭЛУ

Лик луны вдали от солнца полон дивного сиянья.
Рядом с солнцем он сгорает, обречен на умиранье.
Но без солнца вянет роза — беззащитное созданье.
Так и мы в разлуке с милой умираем от страданья.

Лишь теперь я продолжаю мой рассказ об Автандиле.
Ехал он с кипящим сердцем, удержать тоску не в силе.
Образ девы солнцеликой узнавал в дневном светиле,
Отводя глаза от солнца, сеял слезы в изобилье.

Иногда, позабываясь, слова он сказать не мог.
Из очей, подобно Тигру, падал слез его поток.
Оборачиваясь к дому, тосковал он, одинок,
И не знал, куда несется без тропинок и дорог.

«О любимая! — рыдал он.— Как в разлуке не томиться!
Разум мой с тобой остался, и душа к тебе стремится!
Жаждет взор мой изнемогший на тебя взглянуть, царица.
Плохо сделает влюбленный, коль любви не подчинится!

Где искать мне утешенья, как прожить до новой встречи
Уж давно б я закололся, чем вести такие речи,
Но тебя сразит известье, что скончался я далече...
Пусть же льются, словно реки, эти слезы человечьи!

Десять копий, рать индийцев — чаши глаз во тьме ресниц —
Грудь мою тоской пронзили и меня повергли ниц.
Я сражен очей агатом — красотой твоих зениц,
От очей и уст любимых нет страданию границ!»

И воззвал он к солнцу: «Солнце! Ночи солнечной сиянье!
Ты есть образ всеблагого и его напоминанье!
Не ему ли хор созвездий служит в бездне мирозданья?
Примири меня с судьбою, не отринь мои рыданья!

Ты, в котором виден образ созидателя вселенной,
Помоги мне снять оковы, ибо я страдаю, пленный!
Потеряв свои агаты, я ищу рубин бесценный
И томлюсь один в разлуке, как когда-то с незабвенной!»

Так молился он и таял, как горящая свеча,
Но спешил на помощь другу, путь томительный влача.
Ночью сравнивал он деву с блеском звездного луча,
И беседовал он с небом, речи жаркие шепча.

Божьим именем скиталец заклинал луну, взывая:
«От тебя в сердцах миджнуров страсть пылает роковая!
Дай же мне терпенье сердца, чтоб не тратил зря слова я,
Чтобы лик, тебе подобный, вновь увидел, изнывая!»

День его терзал и мучил, ночь несла ему отраду.
Иногда, к реке спускаясь, он вдыхал ее прохладу.
Слезный ток его кровавый был подобен водопаду.
И, взнуздав коня поспешно, вновь скакал он до упаду.

Стройный станом, как алоэ, плакал он, угрюм и дик,
И, убив козу из лука, ел у скал береговых,
И, насытясь, снова ехал, ибо грудь пронзал Марих,
И твердил он: «Нет мне счастья без любимых роз моих!»

Передать слова скитальца я уже не в силах ныне, —
Как он жаловался звездам, как скитался по пустыне,
Как сжигал слезами очи, как терзал себя в кручине...
Наконец пещеры дэвов он заметил на чужбине.

И Асмат, увидев гостя, вышла к витязю поспешно,
И не знала, что ей делать, и рыдала безутешно.
Витязь спешился и деву обнял горестно и нежно, —
Люди радуются встрече — те, кто ждет ее прилежно.

Автандил спросил у девы: «Где твой брат и господин?»
Слезы девы покатились из агатовых стремнин.
«Без тебя, — она сказала, — он не мог страдать один.
Я не знаю, где он бродит средь ущелий и долин».

Содрогнулся юный витязь, словно грудь копье пронзило:
«О сестра, позор герою, коль его исчезла сила!
Как он мог, нарушив слово, позабыть про Автандила?
Для чего он мне поклялся, если трудно это было?

Ведь и я терпел лишенья, изнывая от разлуки!
Отчего ж он сумасбродом снова сделался от скуки?
Как он смел нарушить клятву, если мы пожали руки?
Мне ль, однако, удивляться, обреченному на муки!»

Но ему сказала дева: «Витязь, ты, возможно, прав,
Но не думай, мне внимая, будто мой угодлив нрав.
Мог ли он, лишенный сердца, клятвы выполнить устав ,?
А ведь он покончил с сердцем, счеты с жизнью оборвав!

Сердце, разум и сознанье цепью связаны одною.
Если сердце умирает, остальных берет с собою.
Человек, лишенный сердца, жизнью брезгает земною.
Ты еще не знаешь, витязь, каково ему, герою!

Не застав в пещере друга, был ты вправе рассердиться,
Я же толком не умею за миджнура заступиться:
Говорить язык устанет, сердце в пепел обратится, —
Рождена я, видно, в горе, чтобы с витязем томиться.

Муки этого миджнура столь безмерно велики,
Что страшатся даже камни, не стерпев его тоски.
Слезы витязя могли бы затопить русло реки...
Впрочем, все в чужих страданьях мы большие знатоки.

Провожая Тариэла, я спросила на прощанье:
«Что же делать Автандилу, коль приедет на свиданье?»
Он ответил: «Пусть поищет, как искал когда-то ране,
Далеко я не уеду, не нарушу обещанье.

Я исполню эту клятву, хоть страдаю я жестоко.
Буду ждать я, как ни тяжко, до назначенного срока.
Коль найдет меня умершим, путь схоронит недалёко,
А найдет живым — дивится, ибо жизнь — мгновенье ока!»

Скрылось солнце за горами для меня, и с этих пор
Я горючими слезами орошаю камни гор,
Как безумная, стенаю, проклинаю свой затвор, —
Смерть и та меня забыла: вот он, божий приговор!

Есть в Китае некий камень с мудрой надписью такою:
«Кто друзей себе не ищет, тот враждует сам с собою».
Ныне стал шафранным витязь, сходный с розой молодою.
Поищи его, исполни то, что ведено судьбою!»

«Ты права, — ответил странник, — мне не нужно оправданья!
Но не я ль, миджнур, миджнура не оставил без вниманья?
Увидав источник жизни, прибежал к нему как лань я,
Все поля вокруг обрыскал ради этого свиданья!

Ту жемчужину, с которой сочетается кристалл,
Я покинул, и на счастье уповать я перестал
Уезжая самовольно, я доверье потерял:
Огорчил царя с царицей, недостойный их похвал.

Господин мой воспитатель — государь весьма могучий.
На меня его щедроты, словно снег, летят из тучи.
Но ушел я, вероломный, всё забыл в печали жгучей...
Согрешил перед владыкой, уж не жду я жизни лучшей!

Я для друга эти беды, о сестра, претерпеваю!
Чтоб свое исполнить слово, по чужому езжу краю!
Он же скрылся из пещеры — тот, по ком я умираю,
И теперь, устав смертельно, я в тоске изнемогаю!

Но оставим эти речи. Мешкать в поисках грешно.
Сожаленья не изменят то, что минуло давно.
Иль найду его, иль сам я с ним погибну заодно, —
Богохульствовать не буду, если это суждено!»

Не сказав ни слова больше, он помчался сквозь теснину.
Пересек ручей и лесом устремился на равнину.
Леденил холодный ветер розу, равную рубину, —
«Никогда, — шептал он,— больше солнцеликой не покину».

«В чем мой грех, великий боже? — говорил он божеству. —
Почему я не с друзьями, обездоленный, живу?
О двоих зачем тоскую, вижу гибель наяву?
Пусть же кровь моя, о боже, на мою падет главу!»

26. АВТАНДИЛ В ПОИСКАХ ТАРИЭЛА. ПЛАЧ ЕГО И СТЕНАНИЕ

«Связкой роз меня ударив, друг меня поранил ею.
Я исполнил нашу клятву, он не стал считаться с нею.
Потеряв его навеки, я душою оскудею,
Без него любого друга уподоблю я злодею.

Не к лицу ему, герою, эта вечная тоска.
Разве витязю поможет слез обильная река?
Нужно после размышлений путь избрать наверняка.
Где ж оно, светило это с тонким станом тростника?»

Обессиленный слезами, витязь в поиски пустился,
Не смыкая глаз бессонных, кликал друга и томился.
По полям, лесам, долинам трое суток он кружился,
Но пропавшего скитальца не нашел он, как ни бился.

И молился он: «О боже, чем я грешен пред тобой?
Почему меня ты гонишь, угнетенного судьбой?
Судия мой милосердный, я пришел к тебе с мольбой:
Сократи мои страданья, утешенья удостой!»

27. АВТАНДИЛ НАХОДИТ ТАРИЭЛА ВО ВТОРОЙ РАЗ

Раз на холм поднялся витязь, изнемогший от молений,
И взглянул он на долину, где играли свет и тени,
И средь зарослей заметил вороного в отдаленьи.
«Это он! — воскликнул витязь. — В том не может быть сомнений!»

И воспрянул он, и сердце у него затрепетало,
Радость выросла внезапно, и отчаянье пропало.
К потускневшему кристаллу возвратился блеск кристалла.
И как вихрь в долину эту он помчался с перевала.

И, увидев Тариэла, отшатнулся он назад:
Полумертвый лик скитальца был отчаяньем объят.
Ворот был его разорван, по щекам струился град.
Покидая мир мгновенный, не смотрел на брата брат.

Справа возле Тариэла лев лежал и меч чеканный,
Слева — рухнувший на землю тигр виднелся бездыханный.
По лицу из глаз страдальца ток струился непрестанный,
Лютым пламенем пылало сердце в скорби несказанной.

Разомкнуть очей не в силах, без сознания и воли,
Витязь был готов покинуть этот мир земной юдоли.
Автандил его окликнул, оглашая лес и поле,
И сошел с коня поспешно, не желая медлить боле.

И лицо он Тариэлу рукавом отер своим,
И на землю опустился, и сказал, тоской томим:
«Иль не слышишь Автандила? Я — твой друг и побратим?»
Но, открыв глаза, страдалец был безмолвен перед ним.

То, о чем я повествую, с ним действительно случилось!
Вздрогнул витязь, и сознанье в нем внезапно прояснилось.
Крепко обнял он собрата и прославил божью милость.
Видит бог, таких героев в мире больше не родилось!

«Брат, — сказал он, — я исполнил слово, данное в пещере.
Ты меня не бездыханным здесь нашел, по крайней мере.
Но теперь стремлюсь я к смерти и вхожу в ее преддверье, —
Опусти мой труп в могилу, чтоб его не грызли звери!»

Автандил ему ответил: «Это — худшее из дел!
Кто из нас не ведал страсти, кто в горниле не горел?
По никто ж не рвался к смерти, проклиная свой удел!
Почему твоим рассудком ныне дьявол овладел?

Коль ты мудр, то знай, что мудрость так вещает нам с тобою:
Муж не должен убиваться в столкновении с судьбою.
Муж в беде стоять обязан неприступною стеною.
Коль заходит ум за разум, всё кончается бедою!

Как ты, мудрый, забываешь это мудрое реченье?
Чем тебе помогут звери утолить твое влеченье?
Где найдешь ты, умирая, ту. чей лик — твое мученье?
Если ты еще не ранен, брось о ранах попеченье!

Кто из нас миджнуром не был? Кто любви не перенес?
Кто, сознание теряя, на себе не рвал волос?
Разве это необычно? Для чего ж потоки слез?
Без шипов, как всем известно, не бывает в мире роз.

Как-то раз спросили розу: «Отчего, чаруя око,
Ты колючими шипами нас царапаешь жестоко?» —
«Чтобы сладкого добиться,— отвечал цветок Востока, —
Испытай сначала горечь. В даровщине мало прока!»

Если дал цветок бездушный столь ответ красноречивый,
Как достигнуть можешь счастья ты, искатель нерадивый?
Сатанинские внушенья не ведут тропой счастливой!
Что же ты с судьбою споришь и зовешь несправедливой?

Ты мое послушай слово: сядь скорее на коня
И забудься на мгновенье, мысли черные гоня.
Пересиль свои желанья, сделай это для меня:
Мне известно, как развеять жар сердечного огня!»

Тариэл ему ответил: «Мне слова твои постыли!
Чтоб тебе повиноваться, не имею больше силы.
Ты не прав, что здесь, в пустыне, для меня страданияы милы —
Я свою увижу радость лишь на дне моей могилы.

Одного лишь я желаю, умирая от недуга:
Чтобы встретились за гробом я и милая подруга.
Чтобы мы, покинув землю, вновь увидели друг друга...
Пусть друзья меня схоронят: это лучшая услуга.

Разве может быть влюбленный, если милой больше нет?
Ныне радостно иду я за возлюбленной вослед.
Горько милая заплачет — зарыдаю я в ответ!
Мне дороже ста советов сердца собственный совет.

Знай, скажу тебе всю правду: к жизни мне не возвратиться.
Смерть витает надо мною, сердце хочет позабыться.
Уходи же прочь отсюда! Время плоти разложиться,
К сонму духов бестелесных дух мой немощный стремится.

Проникать в твои советы не имею я желанья.
Смерть близка, и жизнь земная — только краткое дыханье.
Мир претит душе безумной, преступил земную грань я.
Я уж там, куда струятся слезы нашего страданья.

Мудрый! Что на свете мудро? Разве будет мудрым тот,
Кто, безумием объятый, умирает от невзгод?
Отрешенная от солнца, роза долго не живет.
Уходи! Твоя забота давит сердце и гнетет!»

Автандил его не слушал, продолжая уговоры:

«Для чего ты перед смертью затеваешь эти споры?
Если стал себе врагом ты, где искать тебе опоры?»
Но не мог он Тариэла увести с собою в горы.

Он сказал: «Коль ты не хочешь братским следовать советам,
Докучать тебе не буду. Расставайся с белым светом.
Умирай, коль хочешь смерти! Пусть увянет роза летом!
Об одном тебя прошу я... — И заплакал он при этом. —

Ту, чьи розы осеняет копий сомкнутых агат,
Я покинул ради друга, как союзник и собрат.
Царь отеческой беседой не увлек меня назад.
Ты ж отверг меня, и снова я отчаяньем объят!

Не гони меня обратно, продолжая препираться,
Сядь хоть раз на вороного, дай тобой полюбоваться!
Может быть, тебя увидев, я не стану убиваться
И уеду, насладившись, ты же можешь оставаться.

Сядь в седло!» — молил он брата, нареченного светилом.
Ибо знал, что верховому невозможно быть унылым.
И ресницы в знак согласья тот склонил пред Автандилом
И внезапно подчинился, убежден собратом милым.

«Приведи коня! Поеду!» — молвил он, подняв чело.
Автандил, исполнив просьбу, сесть помог ему в седло.
И поехал скорбный витязь, стан колебля тяжело,
И от сердца у миджнура понемногу отлегло.

Автандил поехал рядом, продолжая с ним беседу.
Губ кораллы шевелились, сердце верило в победу.
Речь его вернула б силы даже старцу-домоседу.
Ныне он, утешив брата, вел назад его по следу.

Лекарь скорби, он заметил, что настало облегченье,
И лицо его, как роза, засияло в восхищенье.
Исцеление разумных, неразумных огорченье,
Слово разума безумцу он промолвил в заключенье.

«Утоли мое желанье, — так промолвил Автандил. —
Ты запястье солнцеликой всей душою возлюбил.
Правда, это знак вниманья от соперницы светил.
Но признайся, неужели он тебе настолько мил?»

Тариэл ему ответил: «Что с подарком тем сравнится?
Он один — причина вздохов, он — судьбы моей частица.
Краше вод, земли и неба эта малая вещица!
Но бессмысленные речи неприятны, как горчица».

«Ждал и я, — воскликнул витязь, — от тебя подобной вести!
Но послушай, что скажу я, избегая всякой лести.
Тот браслет тебе дороже иль Асмат? Скажи по чести!
Сознаюсь, другой бы выбор на твоем я сделал месте!

Тот браслет чеканил мастер, он — простая мишура!
Он безжизнен, безучастен, чуть дороже серебра!
Почему ж ты забываешь, как Асмат к тебе добра?
Ведь она — твоя подруга и названая сестра!

Не она ли здесь в пустыне подружила нас с тобою?
Не она ли опекала вас с царевной молодою?
Ради той, кого растила, грудь ее полна тоскою!
Как же ты ее бросаешь? Так ли нужно жить герою?!»

«Правда, — вымолвил страдалец. — В том не может б сомненья!
Лишь Асмат верна мне в горе и достойна сожаленья!
Так пойдем же к ней скорее, коль не умер в этот день я!
Не хотел я жить на свете, ты принес мне исцеленье!»

И отправились герои повидать сестру свою.
Как я слабыми словами красоту их воспою!
В розах губ блистали зубы, как жемчужины в строю...
Из норы сердечным словом можно вызвать и змею!

Автандил промолвил другу: «Мне служить тебе — отрада,
Но и ты забудь о ранах и не пей напрасно яда.
Бесполезна нам наука, коль творим не то, что надо, —
Посуди, какая польза от закопанного клада?

Мало толку, если горе несчастливого снедает:
До назначенного срока человек не умирает.
Роза, солнца ожидая, по три дня не увядает.
Смелость, счастье и победа — вот что смертным подобает!»

Друг сказал: «Дороже жизни сердцу эти назиданья!
Мудрецов благословляют все разумные созданья.
Но поверь, что не могу я превозмочь мои страданья!
Сам миджнур, ужель миджнуру ты не видишь оправданья?

Воск затем горит, что сутью однороден он с огнем,
Но вода огню враждебна — не ужиться им вдвоем.
Так и мы: страдая сами, всё страдальцу отдаем...
Ты же мне не доверяешь в одиночестве моем...»

28. РАССКАЗ ТАРИЭЛА О ТОМ, КАК ОН УБИЛ ЛЬВА И ТИГРИЦУ

«Расскажу тебе, мой витязь, что со мной случилось в поле,
Сам тогда судить ты сможешь о моей несчастной доле.
Проводив тебя, в пещере я не мог томиться боле
И, вскочив на вороного, устремился на приволье.

Я сквозь заросли проехал и на холм поднялся скоро.
Вижу: лев спешит к тигрице, полный страсти и задора.
Их любовные забавы были радостны для взора,
Но затем меня смутила непонятная их ссора.

Видел я с холма, как звери пробирались средь дерев,
И мое смирилось сердце, счастье любящих узрев.
Но они бороться стали и почувствовали гнев.
Побежала прочь тигрица, вслед за ней погнался лев.

Эти яростные звери, столь беззлобные вначале,
Вдруг напали друг на друга и от злобы зарычали.
И отпрянула тигрица, словно женщина в печали.
Лев почуял запах крови и за ней пустился дале.

Рассердился я на зверя и сказал: «Умалишенный!
Разве с милою подругой может ссориться влюбленный?»
И пронзил его мечом я, сам на муки обреченный,
И свалился лев, от жизни навсегда освобожденный.

Меч я бросил и тигрицу, спрыгнув на землю, схватил.
Я искал ее лобзаний ради той, кого любил.
Но она рвала мне кожу и рычала что есть сил.
Распалился я от боли и прекрасную убил.

Ничего не мог я сделать с тварью той неукротимой,
Я ее ударил оземь, гневом яростным палимый.
И припомнил я внезапно, как я ссорился с любимой,
И едва в тот миг не умер от тоски невыносимой.

Вот, мой брат, какие беды должен я претерпевать!
Почему же ты дивишься, что решил я умирать?
Я уже простился с жизнью, мне не жаль ее отдать...»
И замолк печальный витязь, и заплакал он опять.

29. ВОЗВРАЩЕНИЕ ВИТЯЗЕЙ В ПЕЩЕРУ И СВИДАНИЕ ИХ С АСМАТ

Автандил внимал рассказу и скорбел о Тариэле,
Он твердил: «Не убивайся! Бог поможет в этом деле!
Он, хотя ты и страдаешь, приведет влюбленных к цели.
Вы без божьего веленья не сошлись бы с колыбели!

Зачастую жизнь миджнуров омрачается бедою,
Но утешатся страдальцы, удрученные нуждою.
И хоть ты убит любовью, лишь она одна, не скрою,
Мудрых разума лишая, учит неучей порою!»

И к пещере повернули эти витязи коней,
И Асмат навстречу вышла, увидав, что едут к ней.
Слезы плачущей рабыни бороздили грудь камней.
Братья спешились и с девой поздоровались своей.

«Боже мой, — она сказала, — царь царей неизреченный,
Озаряющий лучами бедных жителей вселенной!
Как тебя прославить может человечий разум бренный?
Ниспослал ты утешенье мне, страдалице смиренной!»

Тариэл сказал: «Сестрица, тяжела для нас расплата
За блаженство дней минувших, улетевших без возврата.
То закон старинный мира, в этом ты не виновата.
Жаль тебя, но лишь кончина твоего пленяет брата.

Если жаждущий разумен, воду наземь он не льет.
Для чего ж точу я слезы в дни страданий и невзгод?
Нас безволье убивает, но поит источник вод!
Горе мне: потерян жемчуг, роза больше не цветет!»

И свое припомнил солнце Автандил, ему внимая.
Он воскликнул: «О царица, без тебя схожу с ума я!
В отдалении от милой безутешна жизнь земная!
Кто тебе сказать сумеет, как я плачу, изнывая?

Как подумать может роза: «Я без солнца не увяну»?
Коль погаснет вдруг светило, что я в мире делать стану?
Уподобься же, о сердце, неживому истукану!
Чтобы вновь увидеть деву, пусть душа скрывает рану?»

И умолкли побратимы, и любимая сестра
Проводила их в пещеру, безутешна и добра,
Разостлала шкуру тигра, усадила у костра,
И друзья вели беседу вплоть до самого утра.

Славный пир, зажарив мясо, братья справили сначала.
Правда, пир тот был без хлеба и гостей недоставало.
«Ешь!» — твердили Тариэлу, но не слушал он нимало.
Лишь кусочек весом в драхму съел, и силы есть не стало.

Есть ли что на свете лучше, чем разумная беседа?
Не пройдет она бесследно, коль послушаешь соседа.
Сердце стихнет понемногу, дружелюбием согрето.
Сладко горем поделиться, если можно сделать это!

Львам подобные герои продолжали разговор,
Поверяли то друг другу, что скрывали до сих пор,
И, когда наутро солнце засияло из-за гор,
Новой клятвой подтвердили стародавний уговор.

Тариэл сказал: «Не нужно тратить лишние слова нам!
Бог воздаст тебе за дружбу с побратимом чужестранным.
Разве, дав друг другу клятву, были мы подобны пьяным?
Буду помнить я до смерти о тебе, моем желанном!

Чтоб уменьшить пламень сердца, поразмысли терпеливо,
Ведь огонь, во мне горящий, зажигало не огниво!
Потушить его желая, самому сгореть не диво!
Возвращайся же к царице, путешествуя счастливо!

Облегчить мои страданья не сумеет даже бог,
Потому я и блуждаю без путей и без дорог.
Посреди мужей разумных жил и я немалый срок,
Но пришел черед безумью — и теперь я изнемог».

Автандил ему ответил: «Что сказать тебе на это!
Ты и сам судить умеешь, как мудрец и муж совета.
Но неужто бог бессилен, если он создатель света,
Если всё, что здесь мы видим, взращено им и согрето?

Для чего же вас он создал, если вы, его созданья,
Умираете, расставшись, от великого страданья?
Пусть миджнур пока не может утолить свои желанья, —
Заколи меня, коль снова не дождется он свиданья!

Разве муж достоин чести, коль он бед не поборол?
Неприлично от несчастий убегать в соседний дол!
Вседержитель милосерден, это мир исполнен зол?
Помни это изреченье, ибо неуч есть осел.

Я сказал тебе довольно, чтобы мог ты поучиться.
Я молил мое светило перед тем, как отлучиться:
«Если друга не увижу, сердце в пепел обратится!
Чем тебя, испепеленный, я обрадую, царица?»

«Эта речь достоит мужа, — отвечала мне подруга, —
Ибо помощь Тариэлу — перед милою заслуга!»
Не без спроса я уехал, как какой-нибудь пьянчуга.
«Трус!» — в лицо мне скажет дева, если я покину друга.

Чем вести пустые речи, ты прислушайся к моим:
Для разумного созданья труд земной необходим.
Для чего нам цвет увядший? Кто утешен будет им?
Коль ты сам себе не нужен, будь другому побратим.

Странствуй, где тебе угодно — по пустыням и по чащам,
Если хочешь — с мудрым сердцем, нет — так с разумом болящим,
Но, всегда учтивый, стройный, будь ты мужем настоящим,
Не давай погибнуть сердцу в лютом пламени палящем

Об одном тебя сегодня мы с царицей умоляем:
Через год приди в пещеру, где с тобой мы отдыхаем.
Я вернусь, как только розы расцветут, согреты маем.
Пусть они тебя разбудят, словно псы могучим лаем!

Если ж с радостною вестью я к пещере не приду.
Значит, в поисках царевны я и сам попал в беду.
Это будет знак, чтоб слезы проливал ты в том году.
Что была погибель злая суждена мне на роду.

В этом случае не надо сокрушаться слишком много:
На коне умру иль в лодке - всё равно одна дорога!
Но молчать, подобно зверю, не могу: томит тревога.
Как мне знать, какая участь мне готовится от бога?»

Тариэл сказал: «Не буду утомлять тебя беседой,
Ты меня не будешь слушать, что тебе ни посоветуй.
Если друг нейдет с тобою, значит, ты за ним последуй!
Понемногу станет ясным то, что скрыто в жизни этой.

Ты со временем увидишь, как печален мой удел.
Всё равно мне — плакать дома иль покинуть мой предел.
Всё я выполню, безумец, что бы ты ни захотел,
Но, коль долго не вернешься, для земных погибну дел»

Братья в поле поспешили, захватив с собою луки,
И, убив по горной лани, привезли их в дар подруге.
Их сердца точили слезы, мысль о завтрашней разлуке
К неизбежным старым мукам прибавляла новой муки.

Пусть читатели отныне обливаются слезами!
Сердце с сердцем расстается — как тут быть, судите сами!
Нелегко дается людям расставание с друзьями!
Тот, кто этого не знает, горевать не будет с нами.

Утром братья пробудились, из пещеры вышли вон
И, с невольницей прощаясь, испустили горький стон.
Запылали их ланиты ярче пурпурных знамен,
Каждый лев, подобно зверю, был тоской испепелен.

С громким воплем ехал витязь, провожая Автандила.
«Кто вас, львы мои, прославит? — им невольница твердила. —
Солнце вас сожгло навеки, о небесные светила!
Горе мне! Ничто на свете мне, страдалице, не мило!»

В этот день, не расставаясь от восхода до заката,
Путь держали прямо к морю два могучие собрата.
Здесь они остановились, тяготила их утрата,
Тяжким пламенем разлуки их душа была объята.

Автандил промолвил другу: «Высох слез моих ручей!
Почему с царем Фридоном ты провел так мало дней?
Там узнать возможно вести о возлюбленной твоей.
Как мне к витязю проехать, расскажи мне поскорей!»

Юный витязь, не желая препираться по-пустому,
Показал ему дорогу к властелину молодому:
«Отправляйся ты к востоку вдоль по берегу морскому,
Передай поклон Фридону, коль к его прибудешь дому».

Застрелив козу из лука, оба сели у привала,
Пили-ели ровно столько, сколько в горе подобало,
Ночью их листва деревьев на ночлеге укрывала...
Рок земной непостоянен: то он много даст, то мало.

На заре они проснулись, чтоб надолго распроститься.
Расставанью их и горю каждый мог бы подивиться,
Слезы их, не уставая, снова начали струиться,
Груди, слившись воедино, не могли разъединиться.

Наконец они расстались, и, рыдая, в тот же миг
Этот в горы устремился, тот — в колеблемый тростник.
Озираясь друг на друга, испускали братья крик.
Солнце, видя их в печали, затуманивало лик.

30. ОТЪЕЗД АВТАНДИЛА К ФРИДОНУ, ПРАВИТЕЛЮ МУЛЬГАЗАНЗАРА

Что ты вертишь нас и крутишь, бессердечный мир земной?
Всякий, кто тебе поверит, будет сетовать со мной.
Ты откуда нас приводишь, где сровняешь нас с землей?
Только бог один заступник всем отвергнутым тобой!

Витязь плакал и до неба возносил свои стенанья:
«Снова кровь я проливаю, обреченный на скитанья!
Тяжела друзьям разлука, как загробные свиданья!»
Не равны друг другу люди, и не сходны их желанья!

Звери вкруг него толпились, слезы горестные пили.
Чистым пламенем пылая, он горел в своем горниле.
Не видал он утешенья, вспоминая о светиле.
Перлы уст полуоткрытых розам в сумраке светили.

Вяла роза, увядала ветвь алоэ, и кристалл
Уподобился лазури и светиться перестал.
Но крепился он и думал, бесприютен и устал:
«Для чего дивиться мраку, если свет невидим стал?»

И воззвал он к Солнцу: «Солнце! Тинатин ты в мире этом!
Оба вы на землю льете дивный свет зимой и летом!
Я, безумный, я, влюбленный, упиваюсь вашим светом!
Отчего ж мое вы сердце оттолкнули несогретым?

На один лишь зимний месяц Солнце прячется, не боле!
Я ж покинул два светила — в небесах и на престоле.
Как же мне в беде не плакать? Лишь утес не знает боли.
Нож плохой больному лекарь: ранит тело поневоле».

И опять молил он Солнце, проезжая средь долин:
«Солнце, ты владыка мира, властелинов властелин!
Слабый раб тобой возвышен и утешен господин!
Не гаси мой день, о Солнце! Дай увидеть Тинатин!

О Зуал, планета скорби, не щади меня нимало!
Ты мое закутай сердце в гробовое покрывало!
Как осла, гони и мучай от привала до привала!
Но скажи моей любимой, чтоб меня не забывала.

О Муштар, над всей землею ты судья и вождь верховный!
Вот пришли к тебе два сердца. Разреши их спор любовный!
Не наказывай невинных, чтоб не впасть в обман греховный!
Отчего ж, изранен девой, вновь я ранен, невиновный?

О Марих, звезда сражений, бей меня своим копьем!
Пусть багряными от крови будем мы с тобой вдвоем.
Но скажи ей, как безумно плачу ночью я и днем,
Ты ведь знаешь, что я вынес в одиночестве моем!

Аспироз, звезда любови, мне союз с тобою нужен!
Жгут меня уста-кораллы, что скрывают ряд жемчужин!
Красоту даешь ты девам, ею я обезоружен!
Отчего ж ты мне не светишь, коль тебе я так послушен?

Отарид, планета странствий, нас судьба соединила:
Ты горишь в круженье Солнца, я горю в огне светила.
Опиши мои мученья! Вот из слез моих чернила.
Пусть пером тебе послужит стан иссохший Автандила.

О, приди ко мне и сжалься над душой моей, Луна!
Ты, как я, по воле Солнца то ущербна, то полна.
Расскажи ей, как я стражду! Пусть услышит вновь она:
«За тебя я умираю! Будь же витязю верна!»

Семь светил вещают ныне то, что высказано мною!
Солнце, Отарид с Муштаром и Зуал полны мольбою.
С ними Аспироз взывает, и Марих твердит с Луною:
„Дева, пламенем пылая, я пленен одной тобою!"».

И тогда сказал он сердцу: «Для чего твои стенанья?
Сатана в тебя вселяет столь великие терзанья!
Та, чьи волосы, как ворон, обрекла нас на скитанья.
Счастье вынести нетрудно, научись сносить страданья!

Если я в живых останусь, то, судьбой не обескрылен,
Я еще вернусь к царице, телом бодр и духом силен!» —
Так он пел, рыдая горько, сладкозвучен и умилен.
Соловей пред Автандилом был не более как филин.

Звери, слыша Автандила, шли толпою из дубрав,
Из реки на берег камни выходили, зарыдав,
И внимали, и дивились на его сердечный нрав,
И свои точили слезы, орошая листья трав.

31. ПРИБЫТИЕ АВТАНДИЛА К ФРИДОНУ
ПОСЛЕ РАЗЛУКИ ЕГО С ТАРИЭЛОМ

Долго ехал юный витязь. Лишь на день семидесятый
Он корабль заметил в море, — странник, горестью объятый.
Корабельщики, причалив, вышли на берег покатый.
И спросил он: «Кто вы, люди? Чей он, этот край богатый?»

«О прекрасный чужестранец! — те сказали изумленно. —
Образ твой чарует душу, словно солнце небослона!
Там — турецкая граница, здесь — владения Фридона.
Обо всем тебе расскажем, коль посмотришь благосклонно.

Нурадин-Фридон отважный правит в этой стороне.
Витязь щедрый и бесстрашный, горделивый на коне.
Никакой ему противник не опасен на войне.
Нам он с самого рожденья светит с солнцем наравне».

Автандил сказал им: «Братья, вы достойны уваженья!
Я ищу царя Фридона и терплю в пути лишенья.
Как проехать мне в столицу, если здесь его владенья?»
И они его решили проводить без промедленья.

«Этот путь, — они сказали, — приведет к Мульгазанзару.
Там живет наш царь, который одному тебе под пару.
Десять дней — и ты приедешь, уподобленный чинару!
Ах, зачем зажег ты в сердце пламя, равное пожару!»

«Отчего, — воскликнул витязь, — мною вы удивлены?
Коль зимой увяли розы, им не может быть цены.
Если б вы их увидали с наступлением весны,
В дни, когда на них дивится весь народ моей страны!»

Тот, чей стан стройней алоэ. чья десница крепче стали,
С мореходами простившись, поспешил в дорогу дале.
Он пустил коня галопом, позабыв свои печали,
Но нарциссы, как и прежде, слезы горькие роняли.

И пленял он чужестранцев, проезжая в диком поле,
И они чудесным гостем любовались поневоле,
И в минуту расставанья о его грустили доле,
И давали провожатых — что им было делать боле!

Наконец к Мульгазанзару он приблизился и вдруг
Увидал перед собою окруженный цепью луг.
То стрелки пускали стрелы, быстро вскидывая лук.
Словно скошенные стебли, звери падали вокруг.

И к прохожему с вопросом поспешил он обратиться:
«Что за шум стоит на поле? Отчего народ толпится?»
Тот сказал: «Царю Фридону здесь угодно веселиться.
Здесь, на поле тростниковом, двор и вся его столица!»

И направился он к войску, позабыв свое страданье.
Я воспеть его не в силах, несмотря на всё старанье!
Встреча с ним — пыланье солнца, а разлука — прозябанье,
Тростниковый стан героя заставлял терять сознанье!

Вдруг над самою охотой взмыл орел, и, полный сил,
Он, прицелившись из лука, птицу в воздухе скосил.
И упал орел и кровью луг зеленый оросил,
И ему подрезал крылья подоспевший Автандил.

Расступился круг широкий, люди луки опустили,
И, сбежавшись отовсюду, незнакомца окружили,
И не знали, что подумать о прекрасном том светиле,
И за ним спешили следом, слова вымолвить не в силе.

Царь Фридон смотрел на поле с возвышения крутого.
Сорок ловчих окружали государя молодого.
Видя в поле беспорядок, государь спросил сурово:
«Отчего стрелки на поле разбежались бестолково?»

И раба послал не медля, осерчав на них, Фридон:
«Что они, ослепли, что ли, коль бегут со всех сторон?»
Но при виде незнакомца раб отпрянул, поражен,
И, забыв про всё на свете, не промолвил слова он.

Автандил, остановившись пред слугою оробелым,
Приказал: «Скажи владыке, что приехал я за делом.
Брат названый Тариэла, к этим я пришел пределам,
Миновал чужие земли, ибо послан Тариэлом».

Возвратился раб к владыке и сказал ему с поклоном:
«Царь, подобный солнцу витязь на лугу стоит зеленом
Он — загадка для премудрых, странно слышать речь его нам:
„Я пришел от Тариэла, чтоб увидеться с Фридоном"».

Царь, как только это имя произнес его слуга,
Взволновался и на розы слез исторгнул жемчуга,
И, с ресниц его слетая, вдруг повеяла пурга.
Так сошлись они, два брата, недоступных для врага.

Царь Фридон с холма спустился и, увидев Автандила,
Вскрикнул: «Кто он, этот витязь, коль не дивное светило?
Описать его красоты невдомек посланцу было!»
Оба спешились, и радость их слезами окропила.

Обнялись, и, хоть впервые витязь был в Мульгазанзаре,
Царь души не чаял в госте, гость же — в юном государе.
Люди солнце разлюбили, присмотревшись к этой паре.
Ведь подобных им героев не увидишь на базаре!

Равных витязю Фридону средь людей на свете нет,
Не затмил его красою добродетельный спаспет.
В блеске утреннего солнца исчезает вид планет.
Лишь во тьме свеча сияет, днем ее невидим свет.

На коней они вскочили, во дворец помчались рядом.
Царь велел кончать охоту и домой идти отрядам.
Все собравшиеся гостя провожали долгим взглядом.
«Сам творец, — они твердили, — одарил нас этим чадом!»

И сказал Фридону витязь: «Ты спешишь услышать вести —
Кто я, еду я откуда. Всё скажу, коль будем вместе.
Расскажу о Тариэле, о Нестан, его невесте...
Он мой друг, хоть я, по правде, недостоин этой чести.

Знатный витязь аравийский, полководец Автандил,
Я — любимец Ростевана и начальник ратных сил.
Из высокого я дома, царь меня усыновил.
Тех, кто мне сопротивлялся, я разбил и усмирил.

Раз, когда мы на охоте забавлялись с Ростеваном,
С неким плачущим скитальцем повстречались чужестранным.
На призыв он не явился, это нам казалось странным:
Мы цены еще не знали ни слезам его, ни ранам.

Царь велел схватить невежу и послал людей из свиты.
Но недолго думал витязь, где искать ему защиты.
Многих он перекалечил, были многие убиты.
Кто луну столкнуть сумеет с предначертанной орбиты?

Царь разгневался, увидев, что обидел витязь нас,
Сел в седло и, горделивый, поспешил за ним тотчас.
Биться с нами незнакомец не решился в этот раз,
Опустил он вдруг поводья и исчез из наших глаз.

След его не обнаружив, мы сочли его виденьем.
Царь, унынием объятый, охладел к увеселеньям.
Был и я смущен немало тем загадочным явленьем
И на поиски пустился, весь охваченный томленьем.

Я искал его три года, исходив земные дали.
Наконец на незнакомца мне хатавы указали.
И нашел тогда я розу, чуть живую от печали,
И с тех пор мы друг для друга как родные братья стали.

Захватив пещеры дэвов, витязь с помощью Асмат
Жизнь влачит вдали от мира, лютым пламенем объят.
Он горит в огне разлуки, мой названый старший брат.
В знак печали подобает повязать нам черный плат.

Плачет девушка в пещере, опекаемая братом:
Витязь пищу ей приносит, словно лев любимым львятам,
Сам же мечется по свету с сердцем, горестью объятым.
Кроме этой юной девы, всех он гонит от себя там.

Незнакомец незнакомцу, рассказал он мне, рыдая,
Как навеки разлучилась с ним царевна молодая.
Описать его мученья не сумею никогда я, —
Вечно плачет он о милой, по урочищам блуждая.

Всё он странствует, тот витязь, сходный с юною луной,
День и ночь скитальца носит конь, подаренный тобой.
Он людей, как зверь, боится, проезжая стороной...
Горе мне, его собрату! Горе деве молодой!

Пламя этого безумца и меня спалило вскоре.
Увидав, как он страдает, сам почувствовал я горе.
Для него прошел я сушу, для него объехал море,
И с царем по возвращенье оказался я в раздоре.

Я хотел вернуться к другу — отказал мне царь сурово.
Я ушел без разрешенья и покинул войско снова.
Снова я ищу лекарство для страдальца молодого
И опять кружусь по свету, не имея на ночь крова.

О братании с тобою рассказал мне тот беглец,
И тебя, о несравненный, разыскал я наконец.
Где, скажи, искать мне солнце и владычицу сердец,
Перед кем в восторге зрячий и в отчаянье слепец?»

Царь Фридон в ответ заплакал. И, томителен и строен,
Плач их был подобен песне и сочувствия достоин.
В рощах глаз кипели слезы, и, тоскуя, каждый воин
Заставлял их течь на розы из агатовых промоин.

Увидав царя в печали, стража громко зарыдала.
Те себя по лицам били, те швыряли покрывала.
Семилетнею разлукой огорчался царь немало:
«О коварный мир мгновенный! Тяжела твоя опала!

Для тебя, мой витязь дальний, и похвал достойных нет?
Солнце ты с пути низводишь, сам сияя, точно свет!
Не тобой ли каждый смертный осчастливлен и согрет,
О дыханье нашей жизни! О сияние планет!

С той поры, как мы расстались, стала жизнь невыносимой!
Пусть ты сам меня покинул, я стремлюсь к тебе, любимый!
Ты меня не замечаешь, я метусь, тоской томимый!
Жизнь пуста, и мир несносен для души моей гонимой!»

Наконец они умолкли и, не кончив разговора,
Поспешили по дороге и вошли в столицу скоро.
Автандил небесноликий был отрадою для взора:
Под шатром ресниц тяжелых он таил очей озера.

Скоро витязи вступили в изукрашенный чертог,
Где блюдут страну вельможи от раздоров и тревог.
В дорогих одеждах слуги охраняли там порог,
И любой из них приезжим любоваться ныне мог.

Вышли к гостю домочадцы, время трапезы приспело.
Сто вельможных царедворцев по бокам от них сидело.
Автандил сидел с Фридоном, вспоминая Тариэла.
Лал, кристалл, агат и роза — всё цвело и пламенело.

Ели-пили, пировали, поднимали в кубках вина,
Автандила, словно свата, угощали благочинно,
Утварь дивная явилась по приказу Нурадина,
Но огнем души героя пламенела вся дружина.

Пир до вечера тянулся. Упивался тот, кто пил.
Утром после омовенья был наряжен Автандил.
Я в сто тысяч драхм, не меньше, тот наряд бы оценил.
Оценить же редкий пояс у меня не хватит сил.

И хотя остерегался юный витязь промедленья,
Он являлся на охоту, посещал увеселенья.
Много дичи пострелял он, показал свое уменье,—
Бил без промаха по зверю, всем стрелкам на посрамленье.

Наконец сказал он другу: «Царь, томит меня тревога!
Трудно мне с тобой расстаться, не сердись же, ради бога.
Не могу я больше медлить, слишком дней уходит много,
Предстоит мне труд великий и нелегкая дорога.

Кто, тебя покинув, плачет, тот не может быть не прав,
Но могу ль я не уех